- -
- 100%
- +
Я решил, что в этом году я поступлю обязательно. Моё поступление напоминало мне катание на американских горках. Когда подбрасывает вверх «ух» по кочкам – кочкам, а потом вниз и захватывает дух. Вот я тогда подскочил с возгласом «Ух!» четыре раза.
На первой кочке я подпрыгнул когда после неудачи вернулся на Камчатку, и на рыбалке я спросил у начальника особого отдела: «не по их ли наущению меня не приняли», на что он ответил: «вы что не знаете что согласно 110 приказа при любых отказах ссылаться на органы безопасности запрещено». Я разозлился: Ах, так! Пока он крутился в палатке, я у него из заплечного мешка забрал четыре рыбины, а вместо них положил булыжник. На следующий день он пришёл ко мне в лазарет и гонялся за мной с этим булыжником.
А вечером позвонил мне и полушёпотом с секретной интонацией, спросил , узнаю ли я, кто со мной говорит, и произнёс фразу что « отказ не по нашему ведомству.».
Вторая кочка меня подбросила весной, когда я пошёл к начальнику отдела кадров снова просить подать мои документы. Тот сказал, что на этот год разнарядки нет, а я ему в ответ: Виливс ( родители его назвали в честь В.И.Ленин и И.В. Сталин, трудно ему приходилось с таким именем), ты помнишь, кто оперировал твои переломы и аккуратно сшил твою рожу, когда тебя накрыло и протащило лавиной? Тогда ты говорил, что я самый лучший хирург, так теперь подтверждай свои слова делом.
Виливс не устоял: «Ладно я отправлю, твои документы, а как там во Флотилии решат, так и будет».
А на третьей кочке во Флотилии уже помог Степан Хорев, мы с ним дружили, он часто приезжал ко мне в бухту на рыбалку. Я ему позвонил и он договорился с кадровиками, чтобы документы мои ушли.
Ну а уж четвёртая кочка приключилась уже в самой Академии. Принимали на хирургию шесть человек, но вызывали девять, чтобы создать конкурс. Я понимал, что меня отнесут к группе статистов. Когда сдавал документы в Красном селе, в заявлении заносился средний балл по диплому Академии. Этой работой занимался мой однокашник Сашка Фиолковский, к тому моменту адъюнкт кафедры медицинской статистики. И он сказал « Там у тебя получается 4,5 а я поставлю на всякий случай тебе 5,0».
Экзамены я все сдал на пятёрки. Так что, пришлось меня зачислить, и я попал в счастливую шестёрку. Двое в группе были моими однокашниками по Академии.
Меня назначили командиром. Ребята были со всех флотов, но авторитет мой среди них был не от начальственной должности, а от моего отношения к делу. В общем-то у нас была вольница, я никого не давил, у меня не было любимчиков, все они были мои друзья.
Воспоминания пролетали у меня в голове. Только сейчас я осознал через какие сложности я прошёл. Учёба была каторгой. Практика наша проходила в больнице Скорой помощи, где за дежурство поступало тридцать пять, а то и сорок человек из которых оперировались девяносто процентов. Если ты поспал минут сорок, и похоронил меньше пяти человек, то дежурство считалось удачным.
Весь напряг снимали традиционным способом: выпивка и лёгкие необременительные отношения с дежурными медсёстрами. На романы на стороне времени не оставалось вообще. Я занимался желудочными кровотечениями, а это самый тяжелый контингент больных.
Но ни на какие трудности я внимания не обращал. Я радовался, что постигаю специальность, что живу в большой хирургии. Я гордился, что причастен к тому, что стою на грани между жизнью и смертью пациента. И так каждый день по многу раз. И дурацкая фраза из фильмов: «Больной будет жить», становится твоим мироощущением.
Учился я под руководством заведующего кафедрой Госпитальной Хирургии Михаила Ивановича Быстрова. Он был авторитетным хирургом в Ленинграде. Ко мне он относился как к лучшему из-за моего ответственного отношение к учёбе и работе. А явный прогресс в написании диссертации позволил ему ходатайствовать чтобы после распределения меня оставили на кафедре.
Я лежал думал и думал. Решился позвонить Михаилу Ивановичу. Он мне предложил встретится завтра на кафедре и сказал мне одну загадочную фразу: « Кто-то давит значительно сильнее меня».
Да ещё и фразу Гочи я забыть не могу : «Что в конкуренции друзей нет.»
«ЕГО ЗОВУТ ИЛЬЯ. А ГДЕ ОН СЕЙЧАС ? Я НЕ ЗНАЮ»
Да, ехать на электричке поздно вечером не совсем приятное ощущение. Обязательно, кто-нибудь подсядет: «А дамочка скучает?».
С одной электричкой вроде бы я справилась, из Пушкина, где проходила конференция, в Ленинград я добралась удачно. Теперь быстро лечу в метро и еду на Финляндский вокзал. Мне повезло, электричка в Лисий-Нос уходит через пять минут, и я успеваю купить мои любимые вафли в форме ракушки с коричневой ореховой начинкой. Две штуки как раз растяну на тридцать минут поездки.
Электричка совсем поздняя. Страх пытается найти себе местечко в потайном уголке моей души, но я погружаю язык внутрь ракушки, сладкая масса растекается во рту, я забываюсь в наслаждении и время поездки пролетает моментально.
Выскакиваю в Лисьем – Носу. Иду по платформе и вдыхаю ночной, несущийся из садов, фруктово-ягодный воздух пригорода. Воздух сладкий, но по ленинградски сырой. Бежать от станции недалеко и я уже через пять минут вижу наш дом.
За забором спряталась освещённая веранда, понимаю, что бабушка ещё не спит. Царапаюсь в стеклянную дверь, бабушка открывает, видит меня и ахает. Ну, конечно, нельзя одной так поздно возвращаться.
– Ты почему не осталась в городе?
Я отмахнулась от ненужных вопросов, села за стол. Над столом раскачивается оранжевый абажур, свет от него мягко ложится на белую в цветочках скатерть. Вокруг друг на друга наползают тени, я оказываюсь в густом оранжевом пятне. Всё, я в домике.
– Не маши на меня. Ты же до понедельника должна быть на выездной конференции.
– Я оттуда тупо сбежала. Это была не конференция, а блятский шабаш во главе с одной главной ведьмой.
–Инга, что за слова. Тебя кто учил всему этому?
–Ба, не начинай. Тому, что сейчас происходит в пансионате в Пушкине, красивых слов не подобрать. СС там рулит, то есть Света – стопка. Такое у неё прозвище. Так, Ба, не морщись. Днём всё пристойно. Программа идёт полным ходом, выступления содержательные. Я между прочим тоже выступала с докладом, говорила о нашей работе в ПТУ, о новых подходах к воспитанию рабочей молодёжи. СС одобрительно кивала. Спрячь иронию, Ба! Я обижусь. Знаешь, какие теперь училища в Ленинграде? Или отреставрированные или заново построенные. А какое у них материально- техническое обеспечение, закачаешься. Учебные кабинеты с современной электронной техникой, бесплатные обеды, комфортабельные общежития. «ПТУ- шник» это обидное словечко совсем скоро исчезнет из нашего лексикона. Будет как на Западе элегантное «синие воротнички».
– Ну, что ты меня агитируешь? Ты лучше скажи почему ты сбежала?
– Вот это совсем неинтересно. Два слова, и больше меня не мучай.
Время разгула, от которого я сбежала, наступает после ужина. Часов в девять вечера в каждой комнате начинается пьянка по крупному. В каждом закутке, за шторами, в тёмных углах идёт совокупление. Не веришь? Я спряталась у себя в комнате и закрылась на ключ. Ко мне стучались, а я сидела тихо, как будто никого нет. Выдержала я всего один такой вечер, и решила, что лучше мне уехать.
– А на твоей карьере это не скажется?
– Не знаю. Посмотрим. Ба, какие у тебя пирожные вкусные, Буше вкуснее эклеров. У тебя стол накрыт как будто ты меня ждала.
Я, как маленькая, схватила сразу два разных пирожных, и попеременно запихивала их в рот. Так с полным ртом и пыталась разговаривать.
– Я буду спать на веранде, Ба, ты меня слышишь?
Ну вот, бабушка уже что-то про меня размышляет, сидит со своими мыслями.
Как же хорошо, спокойно. Я люблю август, но именно здесь, на этой веранде, у бабушки. Окно приоткрыто и я чувствую запах вечернего сада, особенно остро доносится аромат душистого табака. В тишине слышу как поскрипывают и стукаются о стекло потяжелевшие ветви яблонь.
В городе в квартире не ощущаешь , что за месяц там на улице, там просто погода. Жара или мороз, важны только градусы, чтобы правильно одеться. В городе всё равно какой месяц, там нет июня или августа. Там просто лето. А здесь за городом важно июнь или, август или сентябрь. Каждый месяц здесь имеет свой особый смысл, свой характер. В августе звёзды зажигаются ярче, к сентябрю они бледнеют, а потом снова засветятся в январе. А в городе разве есть звёзды? Фонари, крыши домов их закрывают.
– Что у тебя вообще происходит? Что дома?
– Трудно мне сейчас. Думала, что вот настал момент, всё изменится. Нет, всё тянется по-прежнему. И почему так происходит, не знаю. Я слабак и не могу действовать решительно. Игорь делает вид, что всё у нас хорошо.
– А родители, что?
– Когда я объявила, что ухожу от Игоря, то мама мне заявила, что если я так поступлю, то я ей не дочь. Вот, что мне делать?
– Ты так мне и не рассказала про своё Ялтинское приключение.
– Ба, это было не приключение, это, как мне показалось, началась для меня другая жизнь, та, в которой мне хорошо.
– И как зовут его? И где он сейчас? Почему не с тобой?
– Его зовут Илья. А где он? Не знаю. Когда мы летели обратно в Ленинград, у нас билеты были на разные места, так он даже никого не попросил поменяться, чтобы сидеть рядом.
– Ой, внуча, дорогая ты моя, вижу что ты хочешь, чтобы он нашёл тебя.
– Один раз он звонил по нашему коду. Три звонка, потом пауза, потом снова три звонка. Я не подошла тогда к телефону, теперь жалею.
– Утром поезжай домой, не сиди тут около меня. Может ещё позвонит.
– Да, Ба, я тоже подумала, что надо ехать в город. Завтра воскресенье, побуду дома, вдруг Илья позвонит.
В «КОЛОБКЕ», В 16.00!
Через два дня я отбываю в Северодвинск, и вот решаю для себя, надо ли мне встретиться с Ингой.
Меня, конечно, здорово перетряхнуло моё такое назначение. Я всю неделю колотился, выяснял, почему меня не оставили на кафедре, и всё это время совсем не думал об Инге. А вот сейчас, когда всё понятно, когда нет другого варианта, а только вперёд в Архангельскую область, я сильно захотел увидеть её.
Я попробовал ей позвонить один раз. Не получилось, она не взяла трубку. Не хотела, или просто не было дома, это вопрос.
Сделаю ещё попытку, а там видно будет. Сегодня воскресенье, поэтому позвоню не сразу с утра, пусть выспится. В одиннадцать позвонил, молчок. Еще раз повторил звонок по коду, ответил мужской голос. Так, муженёк рядом. «Братцы, матросики, вот это уже непорядок». Сразу хочется схватиться за бутылку. Но ещё утро, да и компании не наблюдается.
В два часа снова набрал номер. Инга ответила, и я командным голосом выпалил: «В нашем Колобке в 16.00». В ответ тишина и отбой. Я долго сидел с трубкой в руках и под музыку гудков раздумывал, что же это такое происходит между мной и Ингой. Я люблю ясность, чёткость. А здесь все необъяснимо, не ухватить существо вопроса. Только чувствую, что смысл для меня в этом огромный. Без этих отношений с недомолвками, глупыми обидами у меня просто не будет полноценной жизни.
Ну и что мне думать в данный момент. Придёт она на свидание или нет?
Добрался я улицы Чайковского, в Колобке, как всегда очередь за пирожками огромная. Стою, смотрю через витрину на улицу, вижу идёт моя лапа так неторопливо, как будто и вовсе не спешит ко мне на свидание. В Ленинграде она совсем другая, не такая искрящаяся летней беззаботностью. Идёт такая серьёзная в светлом костюмчике, в туфельках на каблуках, и крепко прижимает к себе дамскую сумочку, очень уж большую. Домашние пирожки вместо кафешных для меня что ли в сумке несёт. Заходит, я машу ей рукой, спрашиваю что брать. Ну, конечно, пирожки жареные с мясом, самые вредные, и чай. Помню, что кофе она не любит. Усаживаемся за стол. Мы даже не обнялись. И смотрим друг на друга долго-долго, без слов. «Инга, милая, где ты была длинную эту неделю? Признаюсь, что ты нужна мне.», это всё я мысленно произношу. А вслух начал разговор про свои перипетии, потому что переполнен ими и хочу ей пожаловаться.
– Представляешь моё распределение обнажило кучу проблем. У моего одногруппника, моего самого близкого приятеля Димы Бойкова, который шёл со мной нос в нос и по работе и по науке сестра оказалась секретарем райкома партии в Москве, и она приложила все усилия чтобы на место ,выделенное на кафедре для меня, назначили Диму.
– А ты?
– А я на Северной флот, но по счастью в Северодвинск, полтора часа лёту из Ленинграда, как в Москву. Ты ко мне будешь прилетать?
– Посмотрим.
– Через два дня представлюсь начальнику госпиталя Беломорской военно – морской базы. И снова начнётся моя бесконечная трудовая вахта. Вот эти два года учёбы в Ленинграде мне не разделить на месяцы, недели. У меня не было будних дней или выходных, праздников не помню. У меня была одна непрерывная рабочая смена протяженностью в два года.
– Да, а девушки были?
– Были, они были больше боевые подруги, рядом несли все тяготы хирургической жизни, но, конечно, ещё и скрашивали наше существование.
– А этот Бойков, он хороший хирург, по твоему мнению?
– Дима был моим сподвижником во всех делах, и в работе , да и в гулянке тоже. Он всегда пользовался моим умением создавать веселую добродушную атмосферу в компании. На этом фоне он казался солидным и серьёзным. Как сейчас мне передали его слова: «эх жаль, что придурок, а мог бы стать большим хирургом с его – то талантами», явно намекая, что до него я не дотягиваю. Да ладно бы девушкам всё это вещал, а оказалась, что такое мнение обо мне он формировал и у нашего начальства, которые думали да Лоевский хорош, но Бойков надёжней.
За разговором Инга постепенно превращалась в ту, ялтинскую родную, близкую. Все мои волнения этих дней потонули в её глазах.
– А ты как, моя комсомолка? Понимаю, что нечестно говорить только обо мне.
– А я вот поняла, что недолго проработаю освобождённым секретарём, успеть бы своих учащихся довести до выпуска.
– Извини, но я ведь не знаю, где ты работаешь. Ты не рассказывала, да я и не спрашивал. «До того ль голубка было в сладких муромах у нас».
– Так и теперь не надо спрашивать.
Я почувствовал, что пирожковая не место для наших излияний. Вокруг толпятся, посматривают на нас, когда же мы освободим столик. Надо уводить Ингу в более уютное местечко, а то мы с ней здесь ненароком и поссориться можем. Я достал ключи от своей квартиры, и таким залихватским жестом показал их Инге.
– Вот ключи от квартиры, я ещё два дня там буду жить.
Инга вся сжалась, так, как будто я её ударил. Она резко встала и пошла к выходу. Кажется, я не совсем понял, что с ней происходит, не попал на частоту её волны. Нет, я её не отпущу. Мы должны с ней поговорить, понять друг друга. Вот *** твою мать , но соображаю, что не вслух и ни про себя, не могу пользоваться этим лексиконом, когда дело касается Инги. Я её догнал.
– Не хочешь ко мне, тогда поедем сейчас в кафе « Сонеты». Там спокойно, мало людей, потому что туда трудно попасть, а я в своё время прооперировал их администратора и мы будем дорогими гостями.
– Это где, на Манежной площади? Да, поедем. Извини за резкость.
Уже в «Сонетах» я Инге рассказал, что мною в последние дни интересуется заведующий кафедрой психиатрии Бахров.
Инга вспыхнула, и наконец мне поведала, что сын Бахрова это её муж Игорь. Она имела неосторожность назвать Игорю моё имя и фамилию.
– Когда Игорь меня встретил в аэропорту, мы с ним вместе приехали к нам домой. Я ему подтвердила, что ухожу от него. Первый раз я ему об этом сказала тогда по телефону из Ялты. И сдуру после аэропорта под воздействием эмоций я ему рассказала о тебе. И имя твоё назвала и что ты тоже из Академии, как и его отец. Прости, не подумала.
– Мне даже приятно, что ты с мужем говорила обо мне. Я, надеюсь, что успею исчезнуть прежде, чем Бахров посадит меня в психушку.
– Ты, что серьёзно? Я тогда всех своих комсомольцев подниму на ноги, я найду способ, как тебя спасти.
– Да брось ты, я шучу. Я теперь на Севере, и здесь больше никому не нужен.
Мы с Ингой совсем недолго разговаривали, она заторопилась, сказала, что её ждёт мама. На квартиру со мной она не поехала, сказала, что, да, вернулась домой. К мужу или нет, пока не знает. Но живёт дома, а он рядом с ней. Я понял, что она пришла ко мне не на свидание, а просто объяснить, почему мы не будем вместе. Основной довод, это её родители. Они ей внушили, что разводится это недостойно порядочной женщины. Что Игорь это именно то, что ей нужно, что его родители уважаемые люди и нарушать общепринятые законы окружающего их общества неприлично. Короче, Инга элементарно не имеет права подводить своих родных.
И вот такая хрень, на которую я понял моего влияния не хватит. Я не смогу её переубедить, чтобы она плюнула на всё это. Может быть, я просто чего-то глубокого и важного не понимаю.
Расставались мы долго, мучительно для нас обоих. Обнимались, прижимались друг к другу, но я так и не коснулся её губ. Инга при моих попытках сразу отстранялась.
Когда она ушла, я сказал себе: «Всё, меня здесь больше нет».
ЛИЧНЫЙ СОСТАВ ТРЕБОВАЛ РАССКАЗОВ
За три дня до отлёта на новое место службы, меня вызвали в отдел кадров Академии, и там познакомили с начальником медицинской службы Беломорской Военно – Морской Базы, сокращённо начмедом БВМБ Старцевым Илларионом Юрьевичем.
Он сразу покорил меня своей энергией. Необыкновенно обаятельный и решительный. Вопросы так и посыпались. «Женат? Если да, квартиру сразу получишь. Нет, ничего, невест у нас полно. Поморки – они красавицы, чистые душой, ответственные. Квартиру значит получишь позже. Наш ресторан «Белые ночи» не оставит тебя без женского внимания. У, там Мекка для холостых офицеров да и для женатых тоже». Он живо осыпал меня преимуществами моей будущей службы и попрощался, торопился на рейс в Архангельск.
И вот я прилетел на самолёте в Архангельск, потом ехал сорок минут на машине, которую прислали за мной, и прибыл в Северодвинск. Меня подвезли к госпиталю. Я увидел четырёхэтажное здание массивной сталинской постройки. На проходной мне объяснили как пройти в кабинет к начмеду Старцеву. Я зашёл к нему и представился.
– Здравия желаю, товарищ полковник. Капитан медицинской службы Лоевский. Представляюсь по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы.
Он так мне обрадовался, как будто не видел меня вечность, а всего – то прошло несколько дней с момента нашей встречи.
– Хорошо. Ох, как ждём тебя. Надо предшественника твоего отпускать. Его уже заждались на Новой Земле. Пошли представлю тебя начальнику госпиталя подполковнику Андрееву Петру Даниловичу.
Кабинет начальника госпиталя находился напротив кабинета начмеда. Далеко идти не пришлось. Старцев открыл дверь и мы зашли.
– Товарищи офицеры, разрешите представить нового начальника хирургического отделения Лоевского Илью Семёновича, – проговорил Илларион Юрьевич.
Я только открыл рот, чтобы сказать всем «Здравствуйте, товарищи офицеры», как в тот же самый момент распахнулась дверь и, заглянувшая в кабинет, медсестра сказала ,что хирурга надо срочно в приёмный покой. Привезли солдата с тяжёлой травмой. Все посмотрели на меня.
– Вот вам и боевое крещение. Идите работайте, а мы посмотрим, кого нам прислали, – скомандовал Андреев.
«Сильно», – подумал я, – « Коронный номер. Только заступаю на новую должность, и сразу в оборот».
Тогда на Камчатке в моей бухте Бечевинской, когда я заступил на должность начальником хирургического отделения в лазарете нашей базы, в первый же день в ординаторскую влетела мать с годовалым ребёнком на руках, лицо ребёнка было синего цвета. Явная асфиксия. Он вдохнул детальку от детской мозаики. В первые секунды я почувствовал ступор вперемешку с отчаянием, ведь, у меня любой инструмент был размером с этого малыша. Но потом сообразил, вспомнил, как акушеры, чтобы ребёночек закричал, переворачивают младенцев вниз головой и бьют их по попке. Я проделал тоже самое, ребёнок заорал, кашлянул, деталька вылетела из трахеи, ребёнок порозовел, глазки заблестели и я передал его на руки счастливой мамаше.
Также и здесь очень живенько началась моя служба. Пациента этого я запомню надолго. На носилках лежал бледный солдат, лоб которого был покрыт крупными каплями пота, губы были закушены до крови, пульс был за 130 ударов в минуту. Налицо болевой шок. Что же произошло с ним? Сопровождающий сообщил, что солдат был в траншее, и туда сползла бетонная плита, которая придавила его ноги. На рентгене я увидел, что обе берцовые кости оказались сломаны. Вот тебе на, хорошо начинается первый рабочий денёк.
Моя специализация хирург – абдоминальщик, а тут такой тяжёлый травматологический случай. Хорошо, что учили нас нормально, курс по травматологии у нас был насыщенный и сачковать нам не давали.
Ко мне подошёл начальник анестезиологического отделения Фердинанд Джангирович Селюков. «Не волнуйтесь, коллега, у нас вполне солидная контора, мы хорошо оборудованы, сейчас я его заинтубирую, из шока выведу а дальше уж дело за вами. Профессиональная уверенность Фердинанда настолько мне понравилась, что я сразу понял, что у меня здесь надёжный тыл.
Я отобрал все необходимые инструменты и в течении операции в сломанные кости обеих бёдер загнал по гвоздю Кюнчера.
Через час после операции раздался звонок из Североморска, на трубке был главный хирург Северного Флота. Он сказал: «Ну что, Лоевский, говорили мне, что ты толковый парень, и я рад что это так. Рассказывай, что ты сделал?». Я доложил ему об операции. Он стал стразу орать: «Ты что ненормальный, на хрена надо было оперировать сразу обе ноги, а если бы он не выдержал, а если бы жировая эмболия?». Я настаивал, что я прав, всё же прошло нормально. «Ты прекрати мне эту идиотскую практику: победителей не судят. Имей в виду, ещё один такой фокус и я тебе башку оторву. Я буду строго за тобой следить, капитан медицинской службы.»
Мой первый больной вышел из наркоза, стабилизировался и моя премьера удалась на славу.
С ординаторами моего отделения, а их у меня четыре, я сразу сблизился. Сразу после операции моего бедолаги – солдата мы сидели у меня в кабинете, пили чай с пирожками из местной столовой и долго разговаривали.
В основном вещал я. Всех интересовало, что я делал до прибытия в Северодвинск. К нам присоединились дежурная смена медсестёр отделения, их мне представила старшая сестра Тамара Васильевна.
И я им вещал весь длинный вечер, как я начинал работать начальником хирургического отделения лазарета на Камчатке.
Рассказал, про мамашу с младенцем, и как на следующий день папаша малыша прилетел ко мне с коньяком. С того дня и началась моя коньячно- икорная – крабовая эпопея благодарностей от пациентов.
– Вот так, коллеги, я мастер дебютов.
– Илья Семёнович, в вашем отделении, то есть здесь у нас
общехирургические койки, травматологические и урологические. И ещё пять коек акушерско – гинекологических.
– Друзья, это для меня не внове. Справимся. Весь мой путь в хирургии был от «пятки до лопатки».
Я продолжил рассказывать о своих случаях на Камчатке. Как вечером в мой дебютный первый день в лазарете, оперативный дежурный сообщил мне , что к нам в бухту зайдёт танкер, на борту которого женщина- матрос с маточным кровотечением, после попытки самостоятельного аборта. Звоню дежурному гинекологу в Петропавловск. Он мне: «Выскобли её и забудь!». Я ему ору в трубку: «Да, я только пару раз ассистировал в Академии на курсе гинекологии, у меня нет практики». На что его ответ: «Ну не скобли». Я ему: «Так ведь умрёт!». А он: «Ну тогда скобли. Я по телефону за тебя это не сделаю» и дежурный гинеколог отключился. Так тогда я сделал первый самостоятельный аборт.
– Дальше рассказывать? – спросил я, так просто из скромности, мне абсолютно несвойственной.
Под возгласы всеобщего одобрения и к моему большому удовольствию, я продолжил красочно описывать свою хирургическую камчатскую жизнь, как наутро следующего дня меня позвал начальник тыла базы и сказал, что только я могу помочь его горю. В свинарнике полно поросят, которым скоро будет месяц и их надо ставить на учёт, а до этого их надо кастрировать. Я хирург и это моя обязанность. Пришлось кастрировать. Гонорар за эту операцию мною был получен – молочный поросёнок и отрезанные яйца. Кстати зажаренные , прекрасная закуска. Берёшь их разрезаешь пополам и на сковородку. Нежнейшая вещь.
Так и протекала моя камчатская хирургическая жизнь. Днём были плановые операции. А однажды начальник лазарета сказал, что в поликлинике меня ждут люди с зубной болью, а так как наш стоматолог уехал на учёбу на пол года, то его обязанности буду исполнять я. У зубного кабинета сидело пять человек, которым я объявил, что могу только удалить зуб. Ушли все, кроме одного, который был так измучен зубной болью, что терять ему было нечего. Изрядно намучив себя и его, зуб я удалил. За полгода отсутствия стоматолога я в совершенстве научился удалять любой зуб от восьмерки до единицы.