Багровые степи. Повесть

1

Снова послышался яростный лай собак, а вместе с ним, отдаленный топот лошадиных копыт. Старик чертыхнулся и, пытаясь приучить глаза к темноте, поднял голову. Во тьме, будоража воспаленное сознание, привычные предметы принимали иные очертания. Вглядываясь в сторону войлочного полога и стараясь расслышать наружный шум, он, беззвучно прошептав молитву, привстал, опираясь на локоть. Но прислушавшись, облегченно вздохнул и снова откинулся на пуховую подушку – это был ветер, треплющий решетчатый остов восьмистворчатой юрты, словно пытаясь сорвать с нее белоснежную кошму. В последнее время, от тревожного предчувствия, у него пропал сон и, невыносимо болела голова. Глядя сквозь открытый тундюк на звездное небо, он задумался: со дня на день, должен вернуться старший сын Ляль, отправленный более двух месяцев назад на Куяндино-Ботовскую ярмарку. Старик, в надежде на хорошие новости, с нетерпением ждал сына. Но слухи, взбудоражившие степь, была одна противоречивее другой. Прошло несколько лет с тех пор, как свое существование прекратила партия «Алаш». А ведь, в свое время, многие уважаемые степняки ее поддержали и, по-прежнему, надеялись, что в скором времени, партия вновь начнет свою деятельность. «Что же теперь будет? – думал старик, вглядываясь в звезды. – Что будет дальше с нами?». Когда впервые грянула весть о свержении русского царя, влиятельные баи из других аулов говорили, мол, скоро все успокоится – как в марте 1891 года. Тогда степь переполошила новость о том, будто все земли объявлялись государственной собственностью, а налог с одной кибитки повысился до 10 рублей в год. Отвлекая внимание от размера налога, народ обнадежили разрешением на бессрочное пользование своими же землями. Наравне с этим, усилилась власть судебных и полицейских органов, практически, уничтожая самостоятельность суда биев и вызывая очередное недовольство степняков. «Астапралла, ведь это были совсем чуждые, слуху, слова, – подумал старик о полицейских приставах, – а сейчас они прочно вошли в нашу жизнь». Но больше всего, его беспокоили так называемые большевики с призывами- «Советская власть», «Ликвидация национального неравенства», «Продразверстка». «Эх, прав был отец, – тяжело вздохнул он, – не приводят к добру такие перемены. В год распределения пастбищ мы не пострадали; с тех пор, мне удалось увеличить поголовье скота в три раза, – продолжал думать он, – а что творится сейчас… Совсем перестали уважать людей. Нагло пытаются отобрать скот под предлогом раздачи беднякам, – при мыслях об этом, у него злобно сверкнули глаза. – Костьми лягу, но, ни одной паршивой овцы не отдам!». Он снова пошевелился, задев плечом, спящую рядом, жену. Она, недовольно что-то проворчав во сне, закашляла и, обнажая худощавую спину в тонкой ночной рубашке, перевернулась на другой бок. Длинная тугая коса, защекотав ноздри, задела его лицо. Нетерпеливо отбросив от себя косу, он прикрыл жену одеялом. В голову пришла мысль, что, несмотря на одолевающую болезнь, она совсем не изменилась с тех пор, когда он впервые увидел ее в родительском доме. Черноокая красавица Мариям, из рода Каракесек, была единственной дочерью бая Акылжана. Прослышав о ее красоте и покладистом характере, его отец Курман отправил сватов в аул Акылжана, предложив калым в сто голов отборных лошадей. «Илияс, – обратился тогда к нему отец, – в юрте твоего старшего брата Абата слышится детский смех. Пришло время и тебе обзавестись семьей. А потом, подыщем жену Картпагамбету. Пора и его образумить». Старик, прислушиваясь к шуму, снова привстал и пробормотал: «Совсем нервы сдали. Когда я путал шум ветра с топотом копыт?». Взбив руками пуховую подушку, он попытался удобно расположиться; однако сон не шел к нему. Вспомнилось, как горевала Мариям о не появившейся, в ее юрте, детской колыбели. Тогда, чувствуя себя виноватой перед ним, она покорно приняла известие о токал и с радостью принялась за воспитание трех его сыновей, рожденных от Торгын. Своенравная Торгын приходилась дочерью Бектурсыну – известному бию из рода Табын. Его отец не поскупился на калым за нее, высоко оценив согласие Бектурсына на замужество дочери в качестве второй жены. За десять лет, Торгын родила ему трех сыновей и единственную дочь. И если, Мариям-байбише разрешалось принимать участие в воспитании сыновей, то к своей дочери Торгын никого не подпускала. Пока Ляль, Шынасыл и Кунасыл росли среди ватаги аульных мальчишек, Тарбию она растила как маленькую восточную принцессу, выполняя любой ее каприз. На недовольное замечание мужа она отвечала: «В жизни невозможно предугадать три вещи: с кем будет заключен супружеский союз, пол будущего ребенка и дату смерти. Неизвестно, в какую семью попадет мой птенчик. Поэтому, позвольте мне растить ее в радостях и довольстве». Теперь Тарбие исполнилось шестнадцать, и недавно, Торгын завела речь об ее сватовстве. «Это должен быть достойный род, – неторопливо говорила она, подавая ему пиалу с горячим чаем. – Я думаю, мы могли бы породниться с аулом Есназара. Разве могут они соперничать с нами по количеству поголовья скота или такими обширными пастбищами? Для них, наша Тарбияжан, со своим приданым, станет словно принцесса – они будут пылинки сдувать с нее. Моя девочка родилась только для такой жизни!». «Ох, женщины! – подумал старик, переворачиваясь на другой бок. – Снег летом повалит, а они будут думать только о своем». Одновременно, до слуха донесся кашель младшего сына Кунасыла, спящего в противоположной части юрты. Невольно, из памяти, всплыли слова покойного отца: «Знающий победит тысячи, а сильный – только одного!». Поэтому, когда сыновья подросли, их обучение даже не обсуждалось. «Аке, – мысленно обратился старик к покойному отцу, – мы выполнили Ваше поручение – все Ваши внуки были отправлены учиться в медресе. Вот только закончить обучение не удалось». Четверо сыновей старшего брата Абата получали образование в Туркестане; его трое сыновей учились в Оренбурге. Несмотря на то, что у младшего брата Картпагамбета не было наследников, их отец, незадолго до своей трагической гибели, и с него взял обещание, что он выдаст замуж своих дочерей, исключительно, за образованных сынов кочевой знати. Теперь, происходящие перемены могут изменить обстоятельства не в лучшую сторону. Месяц назад, весточку прислал Изимбет, сын Токтасына – брата отца. Изимбет передавал о своей откочевке, вместе с некоторыми влиятельными людьми, в сторону иранских земель и предлагал присоединиться к нему. «Я родился и вырос в урочище Мендикуль, – подумал старик, сверкнув глазами. – Здесь земля моих истинных предков. Здесь я похоронил отца. Здесь мои сыновья похоронят меня. В народе говорят: „В своем ауле и собака хвост трубой держит“. Кто меня ждет на чужбине?». От этих мыслей больно кольнуло в сердце, и взгляд снова наткнулся на открытый тундюк. Оказывается, за беспокойными думами, он не заметил, как небо стало светлеть. «Скоро время фаджр намаза», – подумал он и, намереваясь совершить утреннюю молитву, стал подниматься с теплой постели. Взяв с собой кувшин для омовения, вышел на улицу и направился к любимой сопке. 1 2

Через время, проведя теплыми ладонями по лицу, старик поднялся с колен, выпрямился и обернулся в сторону аульной стоянки. Селение спало тихим безмятежным сном, периодически нарушаемым лаем шныряющих собак. Около ста дворов находились рядом с ним изо дня в день, кочуя из года в год, выполняя любые его указания и приказы. Его острый, с прищуром, взгляд, казалось, видел собеседника насквозь, а тихий голос, невольно, наводил на окружающих внутренний трепет. Он был жестким и принципиальным человеком, сумевшим, железной рукой, навести четкий порядок вокруг себя. Таким его учил быть отец. Таким был его отец. «Чтобы бы сделал отец на моем месте?» – подумал старик, подходя к своей юрте. Неслышно войдя в жилище, почувствовал, как передернулось его тело: но не от утренней прохлады и не от бессонницы, а от приступа бессильной ярости. Поежившись, сильнее запахнул полы своего длинного шелкового халата. «Если это дойдет до нас? – нервно подумал он. – Как поступить? Драться? Упорствовать? Отстаивать? Но это может навредить сыновьям. Я уже свое пожил, а у них все впереди». Почувствовав, как повлажнели глаза, он, рукавом халата, резко вытер их. Будучи очень сдержанным человеком, на этот раз, почувствовал, что выдержка изменяет ему. Он всегда жил и продолжал жить, следуя многовековым степным традициям своих предков, четко разделяя грани между социальными группами и слоями. Он не представлял и даже не мог представить себе иной уклад жизни. Но, вспоминая общепринятые моральные ценности минувших дней, понимал, что с приходом перемен, эти ценности бесследно исчезают. «Как быть? – снова болью в висках отдалась мучившая мысль. – Как поступить?». В памяти вновь вплыли те счастливые дни, когда будущее представлялось беспечным, играя всеми цветами радуги.

2

В тот год Лошади, весна выдалась небывало щедрой на дожди. Порой, ливень мог затянуть на несколько суток, превращая все пространство вокруг себя в грязевое месиво. Временами, к дождю присоединялся промозглый ветер, пробираясь прямо до костей и не давая возможности согреться. Особенно страдали чабаны: верхом на лошадях, в сопровождении сторожевых собак, заменяя друг друга и, практически, не слезая с коней, они управляли бесчисленными отарами овец, упрямо следующих по направлению ветра. Впереди маячили силуэты табунщиков, перегоняющих немалые стада лошадей и верблюдов. Крепкие копыта прокладывали дорогу тем, кто ехал позади.

Огромная вереница из людей, подвод и скота, неторопливо перемещалась вдоль берега реки Иргиз. Это был караван Курмана – одного из самых знатных и влиятельных людей рода Торткара, кочующего между пустынными землями Каракума и живописными местами Бокеткуля. Курман входил в состав суда биев своего округа и слыл образованнейшим человеком. Чувствуя свое призвание в обучении сородичей, он терпеливо учил детей грамоте, привозимых к нему со всех близлежащих аулов. Поручив ведение хозяйства сыновьям, Курман построил небольшую мечеть в урочище Мендикуль, где, в свободное время, проводил занятия с детьми. За это, в округе, его прозвали «Курман бий» или «Имам Курман».

«Иншаллах, год Лошади принесет хороший приплод», – думал Курман, восседая на любимом белом бактриане и устремив зоркий взгляд вперед. Осторожно перебирая длинными ногами, любимец чинно вез своего седока, устроившегося на богато украшенном седле. Полы нарядного бархатного чапана, развеваясь по ветру, похлопывали поджарые бока верблюда. Верблюд, принимая хлопки за определенную команду, начинал перебирать ногами быстрее. Натягивая сильными руками поводья, Курман, ласково поглаживая, успокаивал животное. Разменявший седьмой десяток, он, по-прежнему, прямо держался в седле, сумев сохранить горделивую осанку. Его веселый добродушный взгляд мог заставить составить о нем ошибочное мнение у незнакомых людей; и только когда губы Курмана растягивались в холодной улыбке, любой незнакомец понимал, – перед ним человек, обладающий железным характером и огромной внутренней силой. «Зимой удалось избежать крупного падежа скота, но не удалось справиться с проклятыми барымтачами, – скрипнув от злости крепкими белыми зубами, он вгляделся в силуэты табунщиков. – Я знаю, чьих рук это дело. Но сейчас не подходящее время для мести». 3 4

Находясь в середине колонны людей, он, издали, продолжал наблюдать за сыновьями, привычно управляющими караваном. Вчера, старший сын Абат сообщил, что хочет взять четвертую жену. «Твои три жены все время грызутся между собой, сначала утихомирь их», – ответила ему мать. Но Абат и слышать ничего не хотел. Прошлым летом, заприметив восемнадцатилетнюю дочь жатака Есена из соседнего аула, он, через ловкого друга Жайдара, тайно провел переговоры с ее отцом и, получив предварительное согласие, предвкушал брачное ложе с молодой женой. Для Есена стало огромной честью породниться с отпрыском Курмана и, робко озвучив размер калыма, он сразу условился на выгодное родство. Абату объем калыма показался сущим пустяком, поэтому, сегодня, находясь в самом хорошем расположении духа и мурлыча известную песенку, он возглавлял караван. Лицом весь в мать – такой же круглолицый, с раскосыми черными глазами и тонкими губами – Абат выглядел очень моложаво для своих лет. Облаченный в суконный бешмет с длинными рукавами, он с юношеской ловкостью, гарцуя на белолобом породистом скакуне, никому не уступал свое место во главе людской вереницы. Переведя взгляд на крепкую спину среднего сына Илияса, Курман почувствовал гордость: несмотря на частенько проявляемую вспыльчивость, этот сын был самым рассудительным и справедливым среди братьев (все дети и племянники Курмана беспрекословно подчинялись Илиясу, считая его мудрее и дальновиднее старшего Абата). Средний сын во всем следовал отцу – советовался с ним по бытовым вопросам, прислушивался к каждому его слову и напутствию. Илияс щепетильно относился к огромному состоянию семьи, прикладывая невероятные усилия для его приумножения. Его редко можно было застать лежащим без дела: утром и вечером, держа все под своим неусыпным контролем, он объезжал многочисленные табуны и отары, замечая каждую мелочь. И сейчас Курман с удовольствием наблюдал за тем, как Илияс, вытирая обветренное лицо и воспаленные глаза после бессонной ночи, отдает распоряжения главному табунщику. «Вот кто станет продолжателем моего дела!» – подумал он и перекинул взгляд на младшего сына Картпагамбета, рожденного от токал. Даже издали было заметно, что Картпагамбет, ни о чем не переживая, беспечно дремлет верхом на своем коне. Скатывающийся на лицо башлык будил его, но поправив головной убор, он вновь засыпал. Картпагамбет был высоким широкоплечим красавцем, ведущим беспечный образ жизни; к неудовольствию отца, он не пропускал ни одно празднество и гулянье в округе. К тому же, обладая взрывным характером, часто мог наломать дров, если сразу не получал желаемого. Ранней весной, жена родила ему дочь. Услыхав об этом, Картпагамбет так разозлился, что огрел плеткой вестника, принесшего эту радостную весть. Затем, заявил жене, что прогонит ее, если она не родит ему сына. Несчастная женщина, погоревав несколько дней, отстранилась от него. С началом замужества, похоронившая трех младенцев, она не расставалась с мечтой родить мужу наследника и мучительно переносила все упреки. «Вот негодник! – думал про него Курман, – зачем же так себя вести? Даст Аллах, еще десять сыновей родятся у него». 5

Взглянув на небо, Курман остался довольным. Сегодня небо, обещая потепление, уже прояснялось. Оглянувшись назад, поискал глазами богатый обоз, следующий прямо за ним, словно хотел убедиться в его целостности. Жатак Ермагамбет, ловко управляя обозом, покрикивал на неугомонных детишек. Соскучившиеся по весеннему солнцу, дети, словно телята, весело сновали повсюду. Вперемешку с детскими голосами, были слышны громкие крики женщин, блеяние овец, ржание кобылиц. До захода солнца, караван должен достичь джайлау, что радовало людей. Аульчане, истосковавшись по летним пастбищам, с большим нетерпением добирались до него. 6

– Отец, – рядом, внезапно раздался громкий голос Илияса, – я проверил сведения об угнанном скоте. Вы правы – барымтачи из аула аккетинцев. Сырым делает вид, что ему ничего не известно. Отец, нельзя спускать им это с рук, – он гневно потряс плеткой в воздухе. – Позвольте мне организовать отряд. Я пригоню в два раза больше голов.

– Илияс, – покачал головой Курман, – горячность мешает, спокойствие помогает! Пока окончательно не высохнет земля, и не устроимся на джайлау, и думать забудь об этом. Наверняка, они ждут нас в любой момент. Нужно подождать, усыпить их бдительность. Пусть думают, что нам неизвестно, кто это сделал. Тем более, на днях у тебя родится третий ребенок. Я рад за тебя! В народе говорят: «Дом хорошим бывает, когда в нем дети играют». Я видел Торгын утром, она выглядела бледной.

– Отец, я позаботился о ней. Балганым-женге находится все время рядом. Пуповину обрежет она…

Не успел он договорить, как послышался женский крик. Черная высокая старуха, с усталым морщинистым лицом, шла прямо на них. Держа в руках пустой торсык, она вопила: 7

– Смотри, Курман, смотри, что сделал твой внук. Единственное ведро в хозяйстве, а твой сорванец продырявил и его. В чем же я буду таскать воду? В чем буду мешать кумыс?

Глядя на приближающуюся старуху, Курман заметил, как женщины вокруг зашептались и, недовольно, поморщился. В ауле уже всем было известно, что, таким образом, хитрая Зейне приловчилась клянчить у него всякую домашнюю утварь, и сейчас, похоже, направлялась к нему с таким же намерением. При малейшем удобном случае, она обвиняла сыновей Абата, частенько играющих с ее внуком Ермузой, в порче своего нехитрого имущества. Ее единственный сын погиб прошлой зимой на пастбище, во время свирепого бурана, а невестка после этого, безмолвно и покорно следуя за свекровью, совсем замкнулась в себе. Несмотря на то, что Курман чувствовал обязательства перед Зейне, ему опротивели ее постоянные вопли и упреки. От его взора не укрылось, как, в ожидании очередного представления, две молодухи весело зашушукались. Но Зейне, почувствовав на себе тяжелый взгляд Курмана, вдруг оробела и тихо пробормотала:

– Это вот, это все твой Балгабай сделал. Ведь висело ведро, никому не мешало. А он его продырявил.

– Илияс, – обратился Курман к сыну, – когда прибудем на джайлау, распорядись, чтобы Зейне выдали пять овец и две дойные кобылицы. И не забудь про новое ведро.

– Хорошо, отец! – ответил Илияс и почтительно поклонившись, развернул лошадь в сторону задней части каравана. При последних словах Курмана, лицо Зейне просияло.

– Благослови тебя Аллах! – воскликнула она. – Был бы мой сыночек Мухитжан жив, не пришлось бы попрошайничать! А ведь он погиб, спасая твой скот. И отец его всю жизнь работал на твоего отца. Мы все одного рода – Торткара. Спасибо, что помнишь о нас. Не зря тебя называют «Справедливый Курман». Не зря ты был трижды в Мекке, – продолжала восклицать она.

– Хватит! – резко оборвал он ее. – Зейне, ты же знаешь, что всегда можешь положиться на меня. Мы вырастим твоего Ермузу достойным джигитом, женим его, поможем обзавестись хозяйством.

– Спасибо! Пусть Всевышний наградит счастьем твоих жен и детей, – вытирая слезы на черном морщинистом лице, проговорила Зейне и, пропустив его вперед, довольно направилась к своему маленькому обозу.

Этот инцидент оставил неприятный осадок на душе у Курмана. Не он ли, в прошлом году, в своем ауле, во время празднования праздника Курбан-байрам, раздал каждому двору по лошади и по пять овец, уменьшив свой табун на триста голов? Тогда, о его щедром поступке заговорила вся степь. Не он ли помогает скотом, одеждой, пищей жителям аула, требуя взамен лишь уважение и ответственное отношение к обязанностям? Он старался всегда помочь своим сородичам, а они все равно были чем-то недовольны. Вспомнив поговорку: «Бай бедняку овцу с ягненком задолжал», он невольно усмехнулся и вгляделся вдаль. Вскоре, показались знакомые силуэты холмов, и, торопя навьюченный скот, караван вступил в родное урочище.

3

Степь, игриво переливаясь тысячами разных оттенков, расцветала под яркими лучами солнца. Словно покрытая шелковым разноцветным ковром, она расстилалась до самого дальнего горизонта. Весенние травы, очнувшись от долгого сна, подтянулись к небу, которое, спрятав облака, дополняло бирюзовыми красками сегодняшний день. Тот, кто хоть однажды побывает здесь в этот весенний период, навсегда запомнит неповторимые запахи степных растений, перекликающихся между собой; бодрый щебет пернатой живности, выныривающей из трав и снова ныряющей обратно, спасаясь от яркого взора грозного степного орла, неподвижно застывшего в воздухе. Запомнит едва уловимый шелест шелковых листьев тюльпанов, покачиваемых легким ветром; и маленькие замершие фигурки зверьков, неожиданно выскакивающих прямо из-под земли, приводя в восторг детвору. Невозможно будет забыть бурлящую реку, пытающую, шумом волн, заглушить нестерпимый крик чаек, заодно, приглашающую, прямо с разбегу, окунуться в свои прохладные синие воды. Даже тому, кто кочует здесь каждую весну и знает каждую сопку в этой местности, кажется, что степь, в это время года, становится другой, – более красивой и нарядной.

Абди вышел из юрты, медленно подтянулся и осмотрелся вокруг. Казалось, что окружающее пространство гудит от шума перемешанных людских голосов. Всюду, вчерашние уставшие кочевники, сопровождаемые веселыми шутками, обустраивали летние жилища. Дети, стараясь не мешать взрослым, собравшись в одну ватагу, играли поодаль от аула. Любимая игра «Аксуек» полностью завладела их вниманием и они, позабыв обо все на свете, весело носились по пестрящей степи. Недалеко от главной юрты, он увидел как несколько мужчин режут скот. «Наверное, для вечернего празднества», – догадался он. Разглядев среди них своего отца, он, немного помешкав, направился к ним.

С детства Абди знал, что пышно отпраздновать прибытие на джайлау было традицией в ауле Курмана; не стал исключением и нынешний приезд. От его взгляда не укрылось, как, в предвкушении праздничного вечера, давешние измотанные путники оживились. «А вдруг, сегодня, один из нас прославится во время игры в кокпар, – подумал он, – а другой выиграет айтыс и молва разлетится о нем по всей степи; а может тот кучерявый джигит встретит свою любовь, а эта девушка смущенно опустит глазки перед ним», – улыбнулся Абди, и его сердце замерло от ожидания предстоящей встречи. Он знал, что среди гостей будут жители из соседнего аула Токмырзы, а вместе с ними – его возлюбленная Марзия. Молодые люди испытывали друг к другу взаимные чувства и в ближайшее время, надеялись отпраздновать свадебный той. Однако, Сундету, отцу Абди, всю свою сознательную жизнь служившему табунщиком Курману, запрошенный калым еще не удалось собрать, но влюбленные не отчаивались и терпеливо ждали. Рисуя встречу с любимой, что-то тихо напевая себе под нос, Абди подошел к мужчинам и, засучив рукава холщовой рубахи, принялся им помогать. 8 9

Вскоре, когда солнце, едва подтянувшись к западу, стало медленно опускаться к горизонту, со всех сторон, к аулу Курмана, стали съезжаться гости. Казалось, в такие шумные празднества, народ, забывая о печалях, обидах и ссорах, целиком отдавался безмятежному веселью – так было и сегодня. Всюду слышались смех и острые шутки, перемешанные женскими и мужскими голосами.Абди, к этому времени, основательно подготовившись к празднику, увидел, как люди, облаченные в свои лучшие наряды, стекаются к главной юрте, в которой находились почтенные аксакалы и уважаемые старейшины аула и, чтобы ничего не пропустить, поспешил туда. «Ораз ата, дайте нам бата. Благословите нас и наших детей», – послышался голос Курмана. Маленький сгорбленный старик, кивнув головой и беззвучно зашевелив губами, раскинул перед собой шершавые ладони. Присутствующие, одновременно проведя ладонями по лицу, послушно разошлись по юртам, где их ожидали щедро накрытые праздничные столы. Абди присоединился к нескольким молодым парням, обслуживающим гостей. Джигиты, по очереди, заносили в юрты огромные блюда с дымящим вареным мясом, а молодухи, не переставая угощать гостей, ловко успевали наполнять пиалы пенящим кумысом. «Абди, принеси сорпу», – обратилась к нему одна из них. Не мешкая, он направился к дюжине женщин, неподалеку возившихся с коптящими самоварами и казанами. Подходя, он услышал, как одна из них, закричала вслед весело убегающему мальчишке: 10