Право на море

Глава 1. Река кончается морем

Устье Наровы, конец октября 1552 года

В устье мы пришли покупать себе другой выход.

Мы собирались всего лишь испытать «Марфу» до устья. Накануне выхода Гаврила принёс весть: на «Трёх чайках» разбирают борт, хозяину одной из долей нужны деньги. Я задержал отца после ужина. Он сначала велел не покупать следующую беду, пока не проверили первую, а потом сам спросил, сколько весеннего воска возьмёт морское судно. До полуночи мы составили предложение. Подпись Хинрика ещё пахла свежими чернилами.

Пока «Марфа» шла мимо низкого берега, Павел в третий раз проверял, хватит ли денег на зимние заказы после задатка за морской ремонт. Я оставил ему книгу, а сам поднялся к Семёну. Старый лодочник стоял у руля в распахнутом тулупе; на воде холод чувствовался иначе, и я уже пожалел, что счёл лишнюю рубаху грузом.

— Туда? — спросил он, показывая на дальний навес.

— Сначала к рыбакам. Посмотрю, можно ли оттуда перегружать без городской стоянки.

— Можно. Дороже.

— Насколько?

— Купишь корабль — узнаешь.

Я не покупал корабль. Пока у меня была одна восьмая этой ладьи, работающая дорога и достаточно денег, чтобы первым заплатить за работу, которую другие лишь обсуждали. Пять лет назад Хинрик мог не пустить меня к собственной книге. Теперь его подпись стояла под моим предложением, и это я настоял: осмотреть судно следует до зимы, пока свободны плотники.

Отец хотел место для весеннего воска. Мне нужен был путь дальше Ревеля, который можно сохранить, если одну заставу закроют, один купец передумает или большой сосед начнёт войну. Через шесть лет привычных мне дорог могло не стать. По крайней мере одну следовало успеть продлить до моря.

Об этом сроке я никому не говорил. Назвал Хинрику более близкий довод: когда весь груз упирается в одного морского перевозчика, доход нашей дороги считает чужой человек. Отец посчитал сам и согласился.

Мне было пятнадцать. Я вырос почти на две ладони, уверенно держал клинок, попадал стрелой в круг с пятидесяти шагов и умел поставить обоз так, чтобы первому разбойнику пришлось сначала решать неудобную задачу. Морем я ещё не ходил. Но и на дорогу выходил когда-то впервые — теперь по ней ехали наши люди без моего ежедневного присутствия.

Павел оставил в Нарве Дитеру письма и сроки. Фосс получал плату только по названному договору. Гунд, укравший часть каппелевских денег, оставался без найденного двора и подтверждённого следа; Гаврила не разрешил платить за очередной слух. Освальд ушёл с обозом Бруно. Никого из них не пришлось бросать ради нового дела.

— Свободных сорок с половиной, — сказал подошедший Павел. — Твои деньги и товарищества отдельно. Ещё десять резерва не трогаем. За весь ремонт обещать не сможешь.

— Поэтому обещаю часть.

— Я напомню при капитане.

— Напоминай. Только не раньше, чем он назовёт цену.

Павел спрятал книгу под полу.

— Хоть бы один раз ты влюбился во что-нибудь, что не требует задатка.

— Вот море. Пока бесплатно.

Семён посмотрел на нас и коротко засмеялся.

Перед мелью лодочник дал мне лот: человек на носу должен был оставить своё место ради ослабшего крепления. Метки я понял сразу, но первый промер взял неверно — груз утянуло за борт.

— Бросай раньше. Пока верёвка прямо не встала, не называй, — сказал Семён.

На втором броске я почувствовал дно и крикнул глубину. Дальше уже успевал подбирать слабину. Семён вёл по створам; я подавал голос с носа, глядя, как между тёмными полосами воды проступает песок. Холодная пенька жгла ладонь, ладья мерно поднималась на короткой волне. Ничего похожего на карту, но вполне понятная работа.

За мелью Тённис показал мне новую подкладку под креплением. Сухопутный плотник заметил тёртый конец раньше лодочника. Семён одобрительно потрогал кожу и спросил, есть ли ещё. Через минуту они уже делили цену за четыре штуки.

Павел спросил Семёна, когда можно будет привезти остальные подкладки, и снова достал книгу. Я отошёл к носу, оставив им место: наш плотник уже нашёл себе первую работу на воде без моей помощи.

Устьевые склады стояли на низком берегу. Здесь речной груз снимали с ладей, проверяли, сушили и перегружали на морские суда. За молом качались три небольших корабля. Два принадлежали ревельским домам. Третий — тёмный, широкобокий, с выцветшей зелёной полосой — носил на корме трёх белых чаек.

— «Три чайки», — прочёл Павел. — Капитан Мартин Лод.

Он показал запись в портовой копии. Павел Сальк больше не экономил каждый клочок воска и не прятал руки под столом. В пятнадцать лет он оставался худым, говорил редко и вёл наши книги так, будто каждая цифра могла однажды дать показания против хозяина. Именно поэтому я доверял ему больше, чем людям, обещавшим верность.

— Лод возит соль из Ревеля, ткань из Любека и всё, за что ему не запретили платить, — добавил Гаврила. — Большую часть судна прежние хозяева отдали кредиторам.

— Кому именно?

— Двум старым кредиторам. Грете Беккер, вдове любекского торговца, принадлежат две шестых. Ещё две — Яану Роосу, нарвскому торговцу льном. Последняя шестая пока у прежнего владельца, который хочет выйти из дела. У Лода — одна.

— Значит, корабль уже шесть раз поделен между людьми, которые не стоят на его палубе.

— Добро пожаловать на море.

Капитана мы нашли в трюме. Он стоял по колено в снятых досках и спорил с плотником. Мартину Лоду было около сорока. Светлая борода выгорела почти добела, левая бровь рассекалась старым шрамом, на шее висел деревянный свисток. Он не выглядел ни пиратом, ни героем. Скорее человеком, который слишком часто платил за чужие красивые решения ремонтом собственного корабля.

Гаврила назвал нас. Лод взглянул на меня, затем на Тённиса.

— Где хозяин?

— Перед вами, — ответил я.

— Который?

— В зависимости от доли — ни один.

Он снова посмотрел на Гаврилу.

— Мальчик шутит?

— Иногда. Потом дорого считает.

Я показал договор на речной фрахт и своё предложение с подписью Хинрика: дом Крузе готов был оплатить часть весеннего ремонта «Трёх чаек» в обмен на место под груз и право выкупить долю, если один из залогодержателей потребует расчёта. Следом положил список уже обещанных весенних партий. Деньги на доски капитану предлагали многие; работу после ремонта мы привезли с собой.

Лод прочёл не торопясь. Он умел читать хорошо, но дважды вернулся к строке о праве капитана отказаться от опасного груза.

— Здесь написано, что решение моё.

— Так и есть.

— Тогда почему цена ремонта определяется вашей проверкой?

— Потому что платить будем мы.

— Значит, при споре о ремонте окончательное слово всё равно остаётся у вашего человека?

Он говорил без угрозы. Просто показывал дыру в договоре, которую мы считали разумным ограничением.

— Кто осматривает корпус для вас? — спросил Лод.

Я указал на Тённиса.

Плотник Рауд шагнул к открытой обшивке. За три года он вытянулся и раздался в плечах, но сохранил привычку проверять любую речь костяшками пальцев. Постучал по ребру, соскоблил тёмное дерево ножом, понюхал.

— Это менять. Здесь можно вставку. Вон ту доску капитан зря снял.

Корабельный плотник вскинулся:

— Она повела!

— Не доску. Опору под ней.

— С берега лучше видно?

— Из дерева.

Они присели рядом и перестали замечать остальных. Через несколько минут уже спорили не о праве, а о волокнах, швах и цене дуба. Лод слушал.

— Твой человек? — спросил он меня.

— Заказывает у нас перевозку, я у него — тару. Работу принимает сам.

— То есть не твой.

— Тённис вообще редко чей-то.

— Хорошо.

Капитан поднялся по трапу. На палубе ветер бил сильнее. За молом серела Балтика — не огромное синее море с картинок, а тяжёлая вода, в которой не было ни одной прямой дороги.

— Мне предлагают деньги ещё двое, — сказал Лод. — Ревельский дом хочет весь весенний фрахт. Советник Каппель — право первого отказа на железо. Почему я должен взять вас?

— Мы привезём груз сами. От Пскова до устья — наши возчики, здесь своя ладья. Весной вам не придётся стоять из-за того, что чей-то приказчик не нашёл телегу. И весь парус нам не нужен: оставшееся место продавайте, кому захотите.

Лод развернул список весенних партий. На этот раз его интересовали даты, а не моя подпись. Он назвал два срока, которые хотел сдвинуть, чтобы успеть за обратной солью. Один нам подходил; о втором пришлось посоветоваться с Павлом.

Он указал на три белые чайки.

— Знаешь, почему их три?

— Нет.

— Потому что первая жена считала одну некрасивой, вторая требовала две для удачи, а третья сказала, что я глупец и могу нарисовать хоть стаю. С третьей до сих пор живу.

Гаврила кашлянул, пряча смешок.

— Море научило выбирать женщин? — спросил я.

— Нет. Оно научило не принимать везение за навык.

Капитан протянул договор.

— У меня есть поручение продать последнюю шестую прежнего хозяина, — сказал Лод. — Он согласен взять часть цены ремонтом: четыре новых ребра, конопатка правого борта и половина паруса. После первого рейса осмотрим работу, сведём расходы с ценой и передадим долю. До тех пор — место под груз по обычной плате. Осмотр делают оба плотника. При разногласии о выходе решаю я; спор о счёте выносим на берег.

— Почему после рейса?

— Потому что новый шов проверяют под нагрузкой. Доля принадлежит другому человеку; я не стану принимать за него незавершённую работу.

— Принимаю. А весенние партии вы берёте сейчас, по названной цене. Если найдёте более дорогой груз, наш не оставляете на берегу.

Лод ещё раз посмотрел список.

— При исправном судне и безопасном выходе. Приёмку перед погрузкой делаем вместе.

Теперь это было предложение, за которым стояло что-то с обеих сторон.

Мы не ударили по рукам. Павел записал условия. Гаврила потребовал предел дополнительных расходов. Тённис и корабельный плотник вылезли из трюма уже почти друзьями и тут же поссорились из-за смолы.

Я стоял у борта и смотрел на море.

Когда-то Константин читал о Балтике в тёплой квартире. На карте она помещалась между пальцами. Здесь ветер резал щёки, вода поднимала тяжёлый корпус как щепку, а чужое судно требовало денег ещё до того, как соглашалось стать частично своим.

Река привела меня к морю и закончилась.

Дальше предстояло строить дорогу на том, что не держит следов.

Глава 2. Руки выросли

Нарва, январь 1553 года

Первый удар Гаврилы прошёл там, где полгода назад находилось моё плечо.

Я ушёл в сторону, попробовал войти под руку и зацепился носком за мёрзлую землю. Деревянный клинок ткнулся в пустоту. Дядя развернулся, добавил мне гардой в грудь и остановил острие у горла.

— Снова, — сказал он.

— Я уже умер.

— Значит, терять нечего.

Мы тренировались на дворе старого склада. Тённис натянул между столбами грубую ткань, чтобы прохожие не видели занятий, а Гертруда прислала новую стёганую защиту. Прежняя стала мала. За два года руки вытянулись, плечи расширились, ступни будто однажды ночью решили принадлежать другому человеку.

В голове я по-прежнему знал, где заканчивается моё движение. Тело каждый месяц переносило эту границу.

— Ты бьёшь старой рукой, — сказал Гаврила.

— Другой пока не выдали.

— Выдали. Длиннее на два пальца. Привыкай.

Мы прошли связку медленно, затем прибавили скорость. В пятнадцать лет я был выше большинства ровесников и заметно техничнее многих взрослых, которые брали меч только на городские смотры. Гаврила оставался сильнее, однако теперь менял стойку, когда я начинал второй вход. Раньше ему хватало стоять и ждать моей ошибки.

После часа клинка мы перешли к луку. У стены стояли три мишени: на двадцати, сорока и шестидесяти шагах. Стрелы лежали отдельными связками, отмеченными синей, красной и чёрной нитью. Тённис изготовил простую рамку с двумя опорами; мы подвешивали к середине древка одинаковый груз и смотрели, насколько оно прогибается. Мастер продолжал утверждать, что хороший глаз сделает то же самое быстрее. Потом начал пользоваться рамкой, когда думал, что я не вижу.

Я выпустил пять стрел. Четыре вошли в дальнюю мишень, две — в круг размером с голову.

— Ещё, — сказал Гаврила.

— Плечо устало.

— Поэтому ещё две. Не десять.

Шестая ушла ниже. Седьмая сорвалась вправо.

— Вот граница, — произнёс он. — Запомни не попадания. Запомни, после какого перестал стрелять ты и начала гордость.

Я снял тетиву.

На складе ждал Освальд Мяги, шестнадцатилетний сын городского стражника. Два с лишним года назад он пришёл в первый обоз Бруно на испытательный срок и с тех пор успел стать старшим охранником. Он уже прикрывал меня щитом; я уже слушался его на дороге. Это не мешало ему третий день требовать состязания. В прошлый раз я выиграл у него за счёт ног, и теперь Освальд хотел проверить, успели ли они вырасти вслед за руками.

Освальд сидел на бочке, ел сушёную рыбу и увидел мишени.

— Шестьдесят шагов? — спросил он.

— Примерно, — ответил я.

— А круг зачем такой большой?

— Чтобы ты заметил.

Он усмехнулся.

— Дай лук.

Гаврила покачал головой.

— Чужим луком не хвастаются.

— Я сперва натяжение попробую. Разрешишь?

Я снова надел тетиву и протянул лук. Освальд проверил его, сделал два неполных натяжения и спросил о нитках на связках. Я объяснил, как мы сортируем древки. Он потёр указательным пальцем перо, взял одну стрелу из синей связки и попросил ещё две такие же. Дорожная служба отучила его считать осторожность чужим недостатком.

— Три стрелы. Сложим расстояния до середины: чья сумма меньше, тот выиграл.

— На что?

— Проигравший неделю чистит двор после лошадей.

— У тебя нет лошадей.

— У Бруно есть.

Брат как раз вышел из конторы. Услышал последние слова и прислонился к двери.

— Согласен, — сказал он. — Навоз всё равно кому-то убирать.

Мы дали друг другу по одному пробному выстрелу. Освальд запомнил поправку: в зачётной серии первая стрела вошла в наружный круг, вторая легла ближе к середине, третью снесло к правому краю. Все три остались в мишени.

— Твоя очередь.

Плечо уже ныло. Я опустил лук и попросил передышку. Освальд кивнул, даже не попытавшись поддеть: он хотел выиграть у меня, а не у моей усталости. Гаврила заставил меня пройти по двору и размять кисть. В первые годы я часто скрывал скорость, притворялся слабее и позволял людям объяснять успехи дядиным покровительством. Теперь выросшее тело позволяло проверить себя открыто.

Иногда победу нужно не использовать, а показать. Иначе противник не знает, чего бояться, а союзник — на что рассчитывать.

Я взял синюю связку.

— Значит, берёшь такие же, — заметил Освальд.

— Чтобы ты потом не требовал суда над стрелами.

— Я требую только твою неделю у конюшни.

— Если промахнусь, можешь начать радоваться. Пока рано.

Первую стрелу я пустил ниже привычной отметки. Она вошла в наружный круг. Вторая легла на ширину ладони слева от середины. Третью пришлось держать дольше из-за порыва ветра. Плечо задрожало. Я отпустил между двумя ударами сердца.

Стрела вошла почти в середину.

Во дворе стало тихо.

Освальд сам сходил к мишени и сосчитал расстояния от середины. Вернулся без улыбки и протянул мне собранные стрелы.

— Неделю, значит. С клинком завтра? Или теперь до весны будешь занят?

— Завтра, — ответил за меня Гаврила. — До трёх касаний. И оба наденете защиту.

Утром Освальд пришёл раньше меня. Разминался возле конюшни, не давая Бруно подойти с лопатой: сначала следовало закончить спор.

Первое касание он взял сразу. Показал замах к плечу, коротко довернул кисть и ткнул меня под локоть. Я ждал прежнего силового напора, а он успел научиться другому.

— Один, — сказал Гаврила.

Освальд отошёл, сохраняя стойку. По лицу я видел: смеяться будет потом, если выиграет.

Я перестал экономить внимание. Дважды отступил под его связку, проверяя, последует ли длинный шаг. Не последовал. На третьем сближении сам навязал скрещение, отвёл его клинок и достал бедро. Следующий обмен закончился обоюдным касанием; Гаврила не засчитал никому. Пот уже полз между лопатками.

Освальд вытеснил меня к ткани. Ещё шаг — и отступать некуда. Он помнил, как я ловил его у края, и теперь возвращал долг без всякой спешки. Я показал поворот вправо. Его остриё двинулось наперерез, но ноги остались под корпусом: первую уловку он прочитал. Пришлось идти ближе, чем хотелось. Наши гарды стукнулись, я почувствовал его силу и вместо толчка развернул кисть. Конец моего клинка коснулся груди.

Два — один. Освальд выдохнул сквозь зубы и попросил Гаврилу поправить развязавшийся ремень. Я тоже воспользовался паузой. При настоящем железе цена подобного сближения была бы иной; сейчас я узнал, что уже могу удержать нужное расстояние даже под его давлением.

Последнее касание пришлось добывать долго. Освальд перестал выпускать остриё из середины, не откликался на мелкие движения, а когда я попытался повторить вход, сбил мой клинок в сторону. Я отступил и сменил ритм: два коротких шага, пауза, ещё один — как будто снова собирался теснить. Он встретил ожидаемое скрещение. Мой клинок уже уходил под его гарду. Я коснулся его раньше ответного укола.

— Три, — сказал дядя.

Освальд замер, глядя на место касания. Потом отступил и поднял клинок рукоятью к груди.

— Хорошо. Вот это хорошо.

От похвалы старого противника меня разобрало сильнее, чем от самой победы. Я спрятал улыбку поздно; Освальд всё равно увидел.

— Не привыкай. Я ещё живой.

Бруно наконец вынес лопату.

— Вот и отлично. Больше никто не ранен? Тогда пропускаю к лопате.

Освальд снял защиту и принялся за конюшню. К полудню я принёс ему кружку воды.

— Наслаждаешься? — спросил он.

— Да.

Честность удивила его.

— Тогда зачем вода?

— Ты третий раз на пустое ведро смотришь. Пей, пока я добрый.

Он выпил.

— Последнюю стрелу ты дольше держал, — сказал он. — Ветер ждал?

— Его. Плечо уже ходило ходуном.

Освальд стукнул кружкой по ручке лопаты.

— А я поторопился. Решил, что сейчас сдует сильнее.

— Могло и сдуть.

— Утешил. Вчера мне казалось, что сегодня ты будешь тут счастливый и с лопатой.

Он сам фыркнул, неохотно, будто смех тоже шёл в мой выигрыш. Я присел на край пустого корыта. За стеной били молотком; Освальд дождался, пока перестанут, и уже тише спросил:

— Последний вход заранее выбрал?

— После второго касания. Ты перестал ловить мой клинок, и я решил заставить тебя снова это сделать.

— А я подумал, ты устал и забыл, что уже пробовал.

Он покрутил пустую кружку. Мне хотелось объяснить всё разом, но тогда пришлось бы признать, как близко его остриё прошло от моего плеча. Я решил объяснить и это.

— Покажи потом помедленнее, — попросил Освальд. — Я тебе первый удар покажу. Только без Бруно: он мне с утра уже два раза предложил постоянное место при конюшне.

— После работы зайдёшь. И рамку покажу.

— Неделю скостишь?

— Вот сейчас ты опять широко пошёл.

Освальд усмехнулся и поднял лопату. Вечером мы разобрали оба удара без зрителей. Его короткий доворот оказался неудобнее, чем я думал; мой вход он на третий раз закрыл. К весне хотелось уметь больше, чем мы умели сегодня. В этом мы наконец сходились без спора.

Через неделю Освальд заказал Тённису рамку для обозной охраны. Больше ничего о нашем споре не говорил. Зато однажды, когда Бруно отправлял людей к западной заставе, сам предложил дать мне дальний лук. Я услышал это из конторы и не вышел. Некоторые слова легче произнести, пока тот, кому они предназначены, будто бы занят другим.

В тот же день Мартин Лод прислал за мной юнгу.

Микку было тринадцать, он вырос в семье устьевых рыбаков и уже второй сезон ходил на «Трёх чайках». Это был невысокий рыжий мальчишка с обветренными руками взрослого и убеждением, что любой сухопутный человек создан для развлечения команды.

— Капитан велел привести хозяина, — сказал он.

— Будущего совладельца, — поправил я.

— Тогда какую часть вести? Голова нужна или ноги?

Освальд прыснул в кружку. Я решил не помогать ему навозом и пошёл целиком.

«Три чайки» стояли у ремонтного настила. Вода у бортов покрылась тонким льдом, а на палубе ждали четыре ящика со снятой оснасткой. Лод хотел освободить место плотникам до сумерек. Возчики, которых обещал прежний владелец, не пришли.

— Твои дорожные люди сегодня в городе? — спросил капитан.

— Двое у Бруно. До этого настила телега не пройдёт.

— Вижу. Поэтому позвал не телегу.

Я прошёл по настилу. У нижнего поворота доски выгнуло морозом, тяжёлый ящик застрял бы между перилами. Вместо четырёх носильщиков я послал за двумя санями для разгрузки, которыми мы пользовались на складах. Попросил Тённиса осмотреть поворот, Микка — показать, где принимают тяжесть с борта. Затем распределил людей: на каждом конце один голос, остальные поднимают только после него.

Микк подошёл, пока я вязал петлю под первым ящиком.

— После тяги не отдашь, — сказал он.

— На телеге отдавалась.

— Телега не мокнет три дня подряд. Дай конец.

Он показал другой узел. Я повторил, потянул, развязал. Со второй попытки пальцы запомнили разницу. Через час мы сняли все четыре ящика; ни один не пришлось переворачивать. Йост, корабельный плотник, с которым Тённис спорил о правом борте, получил палубу до того, как погас дневной свет.

— Ещё за два часа заплачу, — сказал Лод. — Хочу снять верхнюю связку.

Микк уже полез на ванты. Я пошёл следом со страховочным концом: морской узел требовалось почувствовать под настоящей тяжестью, пока рядом человек, который может поправить.

Наверху судно качнулось. За бортом тёрлись льдины. Я замер, и на мгновение под пальцами оказался не канат, а мокрый край сваи. Юргенов сапог. Чёрная вода.

— Слева есть опора, — сказал Микк. Без смеха.

Я нашёл её ступнёй, выдохнул и переставил руку. Страх не исчез; просто на следующее движение его уже хватало меньше. Микк подождал, пока я поднимусь, и сунул мне конец.

Мы сняли связку вместе. На земле люди получили её ровно там, где я оставил сани. Я почувствовал почти детскую радость: работа, придуманная наверху, дошла до земли целой.

После расчёта Микк потребовал монету за обучение.

— Капитан тебе платит.

— За корабль. Ты тяжелее.

Я дал монету. Он попробовал надкусить её, как взрослый купец, скривился и незаметно проверил передний зуб языком.

— Дорого взял? — спросил я.

— Медь плохая.

— Жалуйся Павлу. Только зуб приложи к заявлению.

На следующий день Микк пришёл в склад посмотреть на сани. Я показал, как мы проводили груз через тесные ворота, а он научил меня закрепляться одной рукой. К весне шапку на глаза натягивали друг другу уже оба: в темноте руки должны были сами находить нужный конец. Микк оставался быстрее. Зато его первый самостоятельный расчёт разгрузки Павел переписывать не стал.