Ты учишь меня быть

Часть 1. Как мой сын начинал свою задачу делать меня лучше. Глава 1. Каким мужчиной мой сын хочет видеть меня?

Так бывает, что глубокая, мягкая тишина обволакивает мир, замирает на выдохе, затаив дыхание, и ты остаешься один на один со своим внутренним миром, который обычно так ловко прячешь под слоями суеты, шума телевизора, бесконечных уведомлений на телефоне и назойливым мычанием списка неотложных дел. Все это вдруг растворяется, как мираж, исчезает и вот я сижу посреди этой пустоты в своей гостиной, в мягком кресле, которое давно продавилось под моей формой, и понимаю, что бежать больше некуда. Да уже и не от кого, не от чего бежать, и что теперь справиться должен только я сам. И в голове мысль, одна единственная: у меня есть сын. И он мой воспитатель. Нет, я не сошел с ума. Я просто, наконец, начал видеть то, что происходило у меня под носом последние годы. Моя жена, Арина, не ушла от нас в классическом понимании этого слова. Но ее работа была связана с длительными командировками, и они были весьма частыми. Мне это не нравилось, я возмущался, злился, кричал первое время, говорил, что уйду от нее, но так и не ушел, как и она от меня. Мы остались вместе и приняли правила этой игры: что каждый из нас – личность и имеет право жить так, как ему подсказывает сердце, но не переступать красных линий верности друг к другу. Помню, как перед своей первой долгой командировкой она сказала это так спокойно, будто сообщала прогноз погоды:

– Меня отправляют в длительную командировку, Андрей, и я согласилась и даже, наверное, рада этому. Мне нужна взрослая жизнь, а с тобой я чувствую себя не женой, а нянькой для еще одного, большого и капризного ребенка. И она уехала, не к другому мужчине или к новой семье, а к себе, как она потом как-то сказала. Туда, где не нужно тянуть на себе, помимо сына, еще и мужа-подростка, вечно ноющего, вечно недовольного, вечно перекладывающего ответственность на чужие плечи. И мы остались вдвоем с Матвеем. Сейчас ему десять, скоро будет одиннадцать, и я, в своей взрослой самоуверенности, полагал, что теперь я глава семьи, кормилец и его наставник и буду растить из него мужчину сам. Какой прекрасный, какой знакомый каждому мужчине сценарий. А вышло ровно наоборот. Именно он, с его худенькими плечами и серьезными серыми глазами, взялся растить из меня мужчину. Не того, что кричит и требует, а того, что молча делает и несет свой груз. Это я, а не он оказался самым сложным, самым запущенным проектом в его жизни. Я был тем запущенным садом с кривыми, переплетенными корнями, с сухими, ломкими ветвями, которые десятилетиями тянулись не к солнцу, а куда-то вбок, в тень, а он оказался хорошим садовником, пришедшим этому саду на помощь. Терпеливым, упрямым, любящим. Тысячу раз я хотел сдаться, закричать: «Да отстань ты, это я здесь взрослый, я сам прекрасно знаю, как лучше». Но каждый раз его спокойный, вопрошающий взгляд обезоруживал меня. Он не воспитывал меня нотациями как взрослый, мы оба понимали, что это не так, он – ребенок, я – отец, у нас было это понимание. Но он просто жил рядом, и своим существованием, своими вопросами, а иногда своим молчанием ставил передо мной зеркало, в котором я не мог не увидеть собственное уродливое отражение. И капелька за капелькой, день за днем, он поливал меня терпением, которое у него, откуда только бралось, и хватало на двоих. И с бесконечным упорством он выпалывал сорняки: мою лень, мое вечное раздражение, мои отговорки – не сейчас, потом, я устал, сам разберись. Как-то однажды он задал самый главный вопрос:

– Папа, а каким мужчиной ты хочешь быть?

Не каким мужчиной я должен стать, не каким он хочет меня видеть. А каким я хочу быть? Когда-нибудь, через много лет, когда он вырастет, окрепнет, расправит крылья и навсегда отпустит мою руку, чтобы идти своей дорогой. Сможет ли он, обернувшись на пороге, не с тревогой, а с уверенностью сказать, что папа справится и все будет хорошо? И буду ли я к тому моменту человеком, который действительно справится? Или так и останусь вечным подростком, запертым в теле уставшего мужчины, обиженным на весь мир за то, что жизнь не оправдала моих наивных, детских ожиданий. За то, что жизнь оказалась не ярким фильмом с моим участием в главной роли, а чередой серых будней, требующих ежедневной рутины. Этот вопрос стал стрелкой компаса, который все это время лежал во мне, заваленный хламом, но я не знал, как им пользоваться. Мой сын Матвей взял этот компас, стер с него пыль, постучал по стеклу, и стрелка, дрогнув, начала искать север. И теперь он направляет тысячи моих мелких, ежедневных выборов. Как реагировать, когда я приползаю с работы, выжатый как лимон, а он подходит с учебником и тихо спрашивает:

– Пап, а почему глина пластичная, а камень – нет?

Отмахнуться от него, буркнув «отстань, голова болит»? Или сделать над собой усилие, отложить в сторону свое «я» и попробовать вспомнить, а почему, действительно? Или что сказать, когда он, уже лежа в кровати, вдруг спрашивает в темноту:

– Папа, а мама сейчас счастлива без нас, там на своей работе?

Смолчать? Солгать? Или найти в себе мужество быть честным:

– Не знаю, сынок, надеюсь, что да. Я ведь ее все равно люблю, просто ей необходимо время побыть одной, пожить и своей жизнью, о которой она когда-то мечтала. И ты должен знать и понимать, что это не твоя вина, сын, а ее выбор и только ее.

Как извиниться, когда я сорвался на него из-за разлитого молока, из-за двойки, из-за разбросанных носков, из-за ерунды, которая стала последней каплей в чаше моего собственного бессилия? Просто пробубнить «извини» и сделать вид, что ничего не было. Или сесть напротив, посмотреть в глаза и признать свою слабость:

– Прости, Матвей, я был не прав. Я сорвал на тебе зло, которое накопил за день, и понимаю, что это неправильно. Я постараюсь контролировать себя.

Без этого внутреннего компаса, который настраивается только благодаря его присутствию, я метался бы, как пьяный моряк в шторм, между крайностями. То позволял себе все – лежать на диване, игнорировать его, погружаясь в телефон. То превращался в домашнего тирана, требуя безусловного подчинения и немедленного исполнения приказов. То запирался в себе, в своей раковине обид, делая вид, что меня нет. То, наоборот, требовал к себе внимания, как маленький, ревнуя его к друзьям, к книгам, к компьютерным играм, к чему угодно. Он же, мой десятилетний штурман, не сдался и тихо направляет меня к лучшей версии меня самого.

Глава 2. Честность. Когда тебе врут в лицо твоей же ложью, и ты видишь в отражении не отца, а трусливого мальчишку.

Честность для меня всегда была понятием гибким. Правду нужно говорить тогда, когда она выгодна, а когда невыгодна – лучше промолчать, утаить, приукрасить. А если очень невыгодна, то и вовсе соврать, но красиво, так, чтобы и самому почти поверить. Я был мастером творческой переработки фактов, ну или, по-простому, мастером вранья. Для начальства, например, проект задерживается из-за срыва поставок со стороны подрядчика, хотя я сам затянул с согласованием технического задания. Для друзей – что у нас хорошо, просто мы с Ариной в разных фазах сейчас, ей нужно немного времени, побыть собой, отдохнуть, хотя она уже собрала чемоданы в свою очередную командировку на Алтай и отказывала в просьбе остаться с нами и провести время вместе. Для самого себя – что я отличный отец, я же обеспечиваю семью, игнорируя тот факт, что в будни сына я видел урывками, а в выходные отсыпался. И очередная ложь для него, для Матвея, что все хорошо, сынок, просто мама уехала в командировку по работе, не потому что устала от всего и от всех, и что она ненадолго, и что нам просто нужны деньги, иначе она осталась бы дома подольше. Ложь во спасение, думал я, чтобы не травмировать. Матвей разобрался с моей такой «честностью» быстро – за одну неделю, после первой длительной командировки Арины, жестоко и безжалостно, как только ребенок может быть жесток в своей прямоте:

– Пап, я знаю, что она просто устала от всего, и когда придет время, она снова будет с нами, но не сегодня, не сейчас.

Во всех книжках для родителей, которые я пролистывал в надежде найти какие-то универсальные ответы на вопросы, много говорилось про единство требований между мамой и папой. Там я обнаружил, что нельзя, чтобы один разрешал, а другой запрещал. Это, конечно, важно. Но у нас с Матвеем не было этой классической проблемы, потому что мамы часто не было рядом физически. Зато обнаружилась проблема куда более глубокая и коварная. Разлад и настоящая гражданская война между тем, кем я хочу быть, провозглашаю себя, и тем, кем я являюсь на самом деле в своих повседневных поступках. Война между моими громкими, красивыми и моими мелкими, некрасивыми, бытовыми действиями. Война между моими принципами и моей практикой. Мой сын оказался тем, который каждый день, каждый час фиксировал это чудовищное расхождение. И делал он это не для того, чтобы осудить и унизить, а чтобы привести меня к целостности. Чтобы я, наконец, стал не раздираемым противоречиями существом, а целым человеком, у которого слова не расходятся с делом. Я говорил ему громко и с пафосом, глядя в глаза:

– Сын, главное в жизни – честность. Всегда будь честным. Честность – фундамент доверия, фундамент личности.

А через час, когда ему звонила моя мама, его бабушка, и спрашивала, почему я не приехал в воскресенье, как обещал, а сейчас не беру телефон, я, махая ему ладонью, шипел:

– Скажи, что меня нет дома, скажи, что я на работе срочно уехал.

И он, бледнея, брал трубку и лгал, лгал, глядя мне в глаза, в которых секунду назад читал проповедь о честности. В другой раз я говорил ему назидательно:

– Нужно уважать других людей, сынок, неважно, кто они, уборщица, продавец, водитель, все заслуживают уважения.

А потом, в кафе, когда официантка перепутала наш заказ, я не попросил вежливо поменять, а с презрительной гримасой бросил ей через стол…

– Вы что, не умеете слушать, я же чётко сказал, что мне нужно, какое безобразие.

И он видел, как девушка краснела, бормотала извинения, и как я отворачивался, демонстрируя своё превосходство.

Что происходило в его детской, формирующейся душе? Он терял почву под ногами, терял ориентиры. Если даже самый главный, самый большой, самый сильный человек в его вселенной, его собственный отец, говорит громкие, красивые слова, а сам поступает с точностью до наоборот, то где же правда, кому верить? Что есть хорошо, а что плохо? Этот когнитивный диссонанс порождал тихую, но очень глубокую, разъедающую тревогу. Он становился замкнутым, молчаливым. Не потому что был интровертом по природе, а потому что его мир, его фундамент перестал быть надёжным, предсказуемым, логичным местом. Если папа врёт, значит, врать можно? Но он же говорит, что нельзя. Значит, папа плохой? Но он же папа, любимый папа. Этот внутренний конфликт был для него невыносим. И самое страшное – он начал мне подражать. Но не в хорошем, а в том самом плохом, лицемерном. Однажды я поймал его на лжи, мелкой, детской, глупой. Он сказал, что сделал уроки, а сам полчаса играл в планшет. Когда я, вскипев от гнева, начал его отчитывать, воздевая руки к небу и поминая все свои лекции о честности, он вдруг поднял на меня глаза.

– Папа, а ты помнишь, в прошлую пятницу? Ты рассказывал начальнику по телефону, что закончил тот большой отчёт и отправляешь его. А я слышал потом, как ты маме говорил, что ещё даже не начинал, просто не хотел, чтобы начальник тебя отчитал, это ведь тоже ложь?

Мне стало стыдно, но я нашёл какую-то очередную отговорку и не стал продолжать этот разговор. Но урок так и не усвоил, пока я случайно не выбросил рисунок Матвея. Не со зла, в порыве уборки, в стремлении навести хоть какой-то порядок в хаосе, который царил у меня в голове и, как следствие, в квартире, я схватил папку со старыми бумагами и, не глядя, отнёс её в мусорный контейнер. А вечером Матвей, собрав портфель, спросил:

–Папа, ты не видел мой рисунок с вулканом? Завтра в школе у меня конкурс.

И я вспомнил. В той папке были какие-то черновики и яркий лист с красками. Я даже мельком увидел его, когда швырял папку в бак. Но вместо того чтобы признаться, я, не глядя ему в глаза, буркнул, уткнувшись в экран ноутбука:

–Не видел, наверное, где-то завалился, или ты сам куда-то положил, иди теперь ищи.

Он посмотрел на меня, но не пошёл искать, замолчал, а потом подошёл ко мне вплотную. Я почувствовал его взгляд на себе и поднял голову. Он смотрел на меня с разочарованием. И спокойно, тихим голосом, в котором не было и капли детской интонации, сказал:

–Пап, ну это же неправда, ты всегда так делаешь. Ты говоришь, что чего-то не видел или не знаешь, когда тебе не хочется говорить правду. Потому что ты боишься правды, она для тебя неудобна.

Мне снова стало стыдно, не из-за потерянного рисунка, а из-за того, что мой десятилетний сын, как опытный психоаналитик, сформулировал суть моего жизненного кредо. Он вытащил наружу и назвал мой механизм выживания – избегать неудобной правды. И он был абсолютно прав, я так поступал всегда, со всеми. И Матвей, оказывается, все это время видел, запоминал, анализировал, и вот, когда пришло нужное время, сказал это. В тот момент я понял, что мой кредит доверия у сына исчерпан, что все мои честные разговоры, все обещания для него – просто болтовня. Потому что он научился считывать мою суть, которая была неправильной, и я это осознал. Механизм обучения, который он мне устроил, оказался простым, примитивным и невероятно болезненным. Теперь, каждый раз, когда я ловлю себя на лжи, даже самой мелкой, бытовой и, казалось бы, невинной, я заставляю себя остановиться. Сделать глубокий, дрожащий вдох, посмотреть прямо в его глаза и сказать: «Стоп, я соврал, извини, на самом деле все было вот так». Первые разы это было невыносимо и унизительно. Я краснел, запинался, злился на себя и на него, но он не злорадствовал, не говорил, что я обманщик или врун, а просто слушал и кивал. И в его взгляде проступало нечто новое – не слепое доверие ребенка, как было, когда он был совсем маленьким, а уважение, заработанное тяжелым трудом. Уважение к моей попытке, к моему усилию быть честным, и эта его честность, требовательная и чистая, как родниковая вода, начала менять меня. Теперь, когда я даю обещание на работе, я вспоминаю его взгляд и выполняю то, что обещал. Потому что, если я подведу коллег, как я посмотрю вечером в глаза сыну, который теперь верит мне, верит, что его папа – человек, чье слово что-то значит? Его честность стала моим зеркалом, перед которым стыдно быть фальшивым.

В моей картине мира, сформированной двором, школой, первыми работами, честность и вежливость часто ассоциировались с уступчивостью, с желанием угодить, с боязнью конфликта, с неискренностью. Сильный человек, в моем понимании, мог позволить себе быть резким, прямолинейным, даже грубым. Он мог себе это позволить, потому что он крутой, потому что он не зависит от мнения других, думал я. Вежливость же была для слабых, для тех, кто боится испортить отношения, кого легко обидеть, кто нуждается в одобрении. А еще вежливость была синонимом лицемерия – улыбаться тому, кто тебе неприятен, говорить спасибо за то, что не нравится, извиняться, когда не чувствуешь вины.

Матвей был вежлив всегда – с нами, с друзьями, с учителями, с продавцами в магазине, с таксистами. Но его вежливость не имела ничего общего ни с заискиванием, ни со слабостью, ни с лицемерием. Он говорил спасибо и пожалуйста официантам, уборщицам, охранникам как равный равному. Как человек, который ценит чужой труд, признает право другого на уважительное отношение, независимо от его социальной роли. И в этой естественной вежливости была такая внутренняя сила, такая уверенность, что даже самые наглые часто терялись, сталкиваясь с ней. Им было не за что зацепиться, не на что ответить агрессией. Потому что агрессия питается ответной агрессией или страхом, а здесь было спокойное, непробиваемое достоинство.

Когда Матвей стал взрослее, я наблюдал за ним однажды в потенциально конфликтной ситуации. У его друга были проблемы с тренером в теннисной секции. Тренер, человек немолодой, привыкший к беспрекословному подчинению, накричал на парня за ошибку, унизил его при всех. Друг расстроился, хотел бросить секцию. Матвей пошел с ним и решился поговорить с тренером. Разговор происходил на корте, после тренировки. Тренер, увидев их, настроился на конфликт,

– Что, пришли жаловаться?

Матвей держался абсолютно спокойно. Не вытянувшись по стойке смирно, но и не развалившись. С прямой спиной, смотрел тренеру в глаза.

– Иван Сергеевич, здравствуйте. Мне кажется Вы были неправы, зачем унижаете его, мой друг очень старался, но может что то не понял?

Как Матвей потом рассказал за кружкой чая, он вычитал в интернете тренинги к таким ситуациям, все старательно выписал и заучил как стихотворение.

Тренер, ожидавший либо смущенного молчания и опущенных глаз, либо грубости и пререканий, опешил. Он попытался надавить, вернуть контроль,

– Ты кто такой вообще, чтобы меня учить, как тренировать?

– Я не хочу Вас учить, – ответил Матвей, не повышая голоса. – Я просто друг человека, которого вы отчитали, и мне стало за него обидно. Он же здесь, чтобы играть в теннис, улучшать навыки, а не выяснять отношения, а Вы его унижаете.

Диалог закончился тем, что тренер, пробормотав что-то не очень внятное, все же повторил указания нормальным тоном. Он не извинился, не признал свою неправоту, но тон изменился. И самое главное – его авторитет не был разрушен публичным скандалом, он просто был мягко, но твердо возвращен в рамки профессиональной этики.

– Ты такой молодец, как ты решился заступиться? – спросил я потом. – Я бы на твоем месте нагрубил бы в ответ, если бы тренер так со мной разговаривал.

– А зачем? – удивился Матвей. – Вот смотри, пап, у меня на телефоне есть статья, что грубость, крик, агрессия – это признание, что у оппонента есть власть над твоими эмоциями. Что он может тебя вывести из себя, заставить играть по его правилам, правилам примитивной конфронтации, и незачем давать такую власть. Прочитав статью, я понял, что вежливость, спокойствие в конфликте способствуют сохранению контроля над ситуацией и над собой. Я построил разговор с уважением и желанием решить проблему, и тренер не стал продолжать ругаться.

Затем он улыбнулся и еще раз честно признался, что половину этих умных слов он еще не до конца понял, но старательно все запомнил, еще поделился, что очень боялся сказать что-то невпопад и оказаться в глупой ситуации, когда что-то умное произносишь, а суть не понимаешь. Но все-таки я задумался, это был интересный взгляд на конфликт и на вежливость. Некоторые считают, что в конфликте есть только две опции: либо нападать и тогда ты сильный, либо защищаться/убегать и тогда ты слабый. А здесь был другой вариант – оставаться в своем достоинстве, в своей человечности. Не вступать в игру, где правила диктует агрессор, создавать свою игру с правилами уважения, диалога, поиска решения. Вот и получилось, что Матвей не специально, но научил меня, что настоящая сила, зрелая сила не в умении кричать громче или бить больнее. Она в умении сохранять человечность, самоуважение и уважение к другому даже в самых нечеловеческих, провокационных условиях. Что вежливость – не слабость, а высшая форма уверенности в себе. Уверенности, которая не нуждается в том, чтобы кого-то унижать, чтобы самоутвердиться. Которая исходит изнутри, из целостности, и поэтому неуязвима для внешних атак.

Глава 3. Ответственность. Когда за твою взрослую несостоятельность приходится расплачиваться ребенку, и он молча спрашивает тебя «Что делать?».

Я был виртуозом в поиске виноватых. Это было мое хобби, мой спорт, мой способ существования. Плохой, придирчивый начальник, нерасторопные коллеги, трудный, неадекватный клиент, вечные пробки на дорогах, плохая погода, которая портила настроение и, конечно, жена. Она была моим главным козлом отпущения, она меня не понимает, она слишком многого хочет, она не создает достаточного уюта дома, она недостаточно уделяет мне внимание и отказывает мне в интиме по первому моему требованию. Я был не хозяином своей жизни, а ее вечным, несчастным участником, который во всем винит домовладельца, соседей, правительство и погодные условия.

Моя ответственность перед Матвеем до определённого момента сводилась к накормить, одеть, купить игрушку, заплатить за кружок, а все остальное – это твои проблемы, сынок. Учись решать сам, мир жесток, я свято верил, что так я делаю его сильнее. На самом деле, я просто сбрасывал с себя груз, который был по силам мне, но неподъемен для него. Все изменилось в один скверный ноябрьский день, он пришел из школы, не снимая куртки, сел на стул в прихожей и заплакал. Не всхлипывая, а тихо, почти беззвучно, крупные слезы катились по щекам и падали на пол. Его дразнили, не жестоко избивали, такого не было. Но методично, изо дня в день, два одноклассника придумывали обидные прозвища, передразнивали его манеру речи, прятали его сменку. Мелкая, гадкая, подростковая травля. И что же сделал я, его отец, его защитник? Я, поглощенный своими важными мыслями о квартальном отчете, отмахнулся. Не подошел, не обнял, а сказал из кухни, помешивая суп: само пройдет, не обращай на них внимания. Иди дай сдачи, будь мужчиной, не будь тряпкой. Да, я произнес эту отвратительную, стандартную фразу: будь мужчиной. Как будто мужчина – это тот, кто терпит и молчит, или тот, кто сразу лезет в драку. Я не дал ему ни поддержки, ни тактики, я дал ему разрешение на насилие и снял с себя ответственность за его боль. На следующий день он дал сдачи, не кулаками, а резким, обидным словом, которое подслушал у кого-то из старших. Его вызвали к директору, а мне, естественно, позвонила классная руководительница. И мой первый порыв, моя искренняя реакция была возмутиться. Я, задыхаясь от гнева, кричал в трубку: что это за школа такая, что у вас там происходит, почему за детьми не смотрят, вы что, воспитанием не занимаетесь там совсем? Вечером Матвей пришел из школы бледный, осунувшийся, он сел за стол напротив меня и не отводил глаз. Его лицо было усталым и серьезным,

– Папа, – сказал он тихо, но четко. – Ты вчера сказал: дай сдачи, я дал. Теперь у меня проблемы, в школе учителя и директор меня считают грубияном и хамом. Твои советы не работают, и что мне теперь делать?

В его голосе не было упрека, не было истерики: вот ты виноват. Был только вопрос ко мне как к взрослому. Ко мне, к тому, кто должен знать ответы, а я не знал. Наверное, потому что к своим годам я так и не стал взрослым. Я был тем же испуганным, загнанным ребенком, который в критической ситуации ищет, на кого бы переложить вину. На школу, на учителей, на этих плохих мальчишек. На кого угодно, только не на себя.

И в тот момент, под его тяжелым, ожидающим взглядом, я совершил по-настоящему ответственный поступок не ради себя, а ради него. Я взял телефон, нашел в чате родителей номер матери того самого мальчика. Набрал, мои руки дрожали.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Андрей, я отец Матвея. У наших сыновей, кажется, конфликт. Вместо того чтобы ругаться и жаловаться, давайте просто встретимся и попробуем решить это спокойно, чтобы детям было комфортно ходить в школу.

Потом я положил трубку, сел рядом с Матвеем и поговорил. Не о том, кто прав, а кто виноват, а о том, что такое конфликт. О том, что сила не в кулаках и не в острых словах, о том, что моя формула, которую я ему озвучил – дай сдачи, – это не всегда решение его проблемы, а мое трусливое бегство от ответственности, чтобы дать мудрый, взвешенный совет. О том, что я был не прав и теперь мы будем разбираться вместе. С тех пор у нас появились общие зоны ответственности.

– Папа, мы забыли купить корм для кошки.

Раньше я бы сказал: «Сам виноват, напоминал же тебе». Теперь я говорю:

– Моя вина, я в списке не отметил, что он заканчивается. Одевайся, пошли сейчас в магазин, вместе купим.

Он видит, что я не ищу оправданий, я не ищу виноватых. Я просто беру свою долю вины и исправляю ситуацию. И медленно, очень медленно, через такие вот мелкие, бытовые провалы и их исправления, я начинаю понимать, что значит быть главным. Сначала в наших с ним маленьких, общих делах, а там, может, когда-нибудь дойду и до своей собственной жизни.

И продолжая тему. Эти понятия уже не новые, каждый уже, наверное, слышал, что такое травля, буллинг, моббинг. Слова сегодня у всех на слуху, о них пишут статьи, снимают фильмы, проводят школьные собрания. В мое школьное время это не имело названия. Это называлось просто «дети разбираются», «укрепляют характер» и надо уметь постоять за себя. Или, что хуже, «сам виноват, ты не такой как все, нужно было не выделяться». И я, как и миллионы других, прошел через эту систему. Не как главный агрессор или заводила, на такую роль у меня не хватало ни харизмы, ни жестокости, но как наблюдатель. Молчаливый, испуганный, совестливый, но бездействующий соучастник.