Война Зари и Бездны

Глава 1. Когда что-то заканчивается, то что-то начинается.

Вселенная затаила дыхание. Это был промежуток времени, когда день уже уходил из этого мира, а ночь ещё не успела вступить в свои права. Каждая молекула всего вокруг была наполнена солью моря, запахом нагретого за день песка и благоуханием цветов, только-только раскрывших свои лепестки. Море перед ними было живым и дышащим. Огромное, ленивое и бесконечное, оно растянулось до самого горизонта, превратившись в гигантское зеркало, слегка затуманенное сумерками. Лёгкий бриз скользил по его поверхности, вычерчивая невидимыми пальцами сложные, постоянно меняющиеся узоры. Эти узоры ловили последние лучи солнца и преломляли их в тысячах алмазных искр, мерцающих золотом, кровавым гранатом и нежным персиком. Казалось, само небо погружалось в эту чашу, а закат завершал совершенную картину. Каждый луч медленно цеплялся за гребень далёкой волны, за мачту одинокого рыбацкого судна, за острый шпиль дерева на скале, одаривая их последним, прощальным сиянием. Это был миг вне времени, прекрасный и удивительный. И именно в этот неторопливый миг Артур и Мира двигались вдоль кромки прибоя. Их тени, вытянутые и искажённые почти исчезнувшим солнцем, сливались в одну причудливую фигуру, танцующую на влажном песке. Морская пена, похожая на взбитые сливки, нежно накатывала на их босые ступни, оставляя на коже кружева из мелких пузырьков, которые тут же лопались с тихим щелчком.

Мира шла в той особой, спокойной манере, которую дарит только последний срок беременности. Её тело, некогда гибкое и стройное, теперь носило в себе новую жизнь. Каждый шаг требовал некоторых усилий, а перенос веса с одной ноги на другую был настоящей работой. Её живот, округлый и тугой, возвышался перед ней, как драгоценный ларец, хранящий их с Артуром чудо. Иногда она невольно клала на него ладонь, как бы успокаивая, и чувствовала, как изнутри отвечают тихим толчком. На её лице была лёгкая усталость, но оно было прекрасно своей особой, внутренней красотой, которую излучает женщина на пороге материнства. Её не оставляло чувство тяжести от их ребёнка, но сейчас она чувствовала опору руки Артура. Его ладонь под её локтем была твёрдой, уверенной и тёплой, он поддерживал, подстраивая своё движение под её ритм, предугадывая каждую неровность песка, каждый порыв ветерка, который мог нарушить её равновесие. Эта рука была для Миры и якорем, и компасом, и крепостной стеной, за которой можно было скрыться от всего мира. Артур всегда был спокоен и уверен, и когда он шёл рядом с Мирой, его присутствие создавало вокруг неё невидимый кокон безопасности, по крайней мере, так она чувствовала. Его невозмутимость была наследственной. Отец Артура, Геннадий Петрович, был человеком-скалой, он выстроил себя сам, кирпичик за кирпичиком, потом и бессонными ночами. Геннадий Петрович вырвался из бедности не по счастливой случайности и не по блату, а благодаря железной воле и холодному расчёту. Его империя, начинавшаяся с двух грузовиков и взятого на страх и риск кредита, теперь была крепка, как титановая броня. Для сына он тоже заложил хороший фундамент, Артур получил диплом престижного вуза, а также научился у отца умело мыслить, принимать решения, нести ответственность. Отец всегда учил его, что слово должно быть крепче стали, друга познаёшь не в пире, а в беде, а семья – единственная крепость, которую стоит защищать до последнего вздоха. И сейчас Геннадий Петрович помог Артуру занять стартовую позицию в финансовом отделе перспективного, технологичного завода. Для отца это был логичный ход, а для Артура первый самостоятельный шаг мужчины, который, имея за спиной богатого отца, решил построить рядом свой собственный, ещё более прекрасный замок для своей будущей семьи. Работа была его способом доказать себе и миру, что он не просто сын своего отца, а достойный продолжатель фамилии. И рядом с ним теперь была весёлая и энергичная Мира.

Жизнь Миры началась с беды. Сначала перестало биться сердце её матери, подарившей ей жизнь ценой своей собственной. И теперь мама для Миры была лишь размытой фотографией в альбоме и тихим, заботливым голосом в её снах, смысл слов которого она никогда не могла разобрать до конца. Вторая смерть в её жизни наступила ровно через минуту после её рождения, где-то на разбитом асфальте, в клубке искореженного металла. Её отец, торопившийся на первый крик своей дочери, не увидел глубокую выбоину и не справился с управлением. Так, не успев начаться, её семья растворилась в небытии загробного царства. Детский дом, в который она попала после смерти, был не плохим и не хорошим, а самым обычным. Это была школа выживания в среде, где любовь была разменной монетой, а внимание взрослых – дефицитом. Там Мира усвоила железные правила: чувства, оставленные на виду, – мишень для злых людей. Мечты, озвученные вслух, улетают, как мыльные пузыри, и лопаются, оставляя лишь горьковатый осадок. Надежда – роскошь, которую нельзя позволить себе без гарантий. Она научилась жить внутри себя, в тщательно сконструированном внутреннем мире, где было безопасно и тихо, и этот навык въелся в неё настолько глубоко, что даже рядом с Артуром, этим воплощённым идеалом надёжности и тепла, она порой ловила себя на том, что инстинктивно прячет самые уязвимые, самые острые уголки своей души, как прячут дорогое и хрупкое стекло от слишком яркого света.

Их встреча на этом самом берегу год назад была похожа на удар молнии. Случайность, облечённая в одежды судьбы. Мира приехала по путёвке с работы, на которую она устроилась после выпуска из детского дома. Благотворительный жест её скромной конторки, своего рода спасибо за усердие, которое она всё время прикладывала, несмотря на мизерную зарплату. Артур вырвался на несколько дней после завершения изматывающего проекта, который он вёл почти в одиночку. Они шли по набережной с противоположных концов, каждый в своём пузыре мыслей: она думала о бесконечности моря и своей маленькой, замкнутой жизни, а он – о отчётах и планах на будущее. Их взгляды встретились у киоска со старомодным мороженым в вафельных стаканчиках. И в этот миг что-то щёлкнуло – тихий, но отчётливый звук, который, казалось, отозвался не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения. Как будто два одиноких острова, веками разделённые бурными океанами несовпадений и разных судеб, вдруг обнаружили, что когда-то они были одной нераздельной землёй. Слова, которые они сказали друг другу чуть позже в тот вечер, были самыми обычными: они говорили о погоде, о море, о вкусе мороженого. Но за словами текло что-то иное – некий поток спокойного понимания, тихой радости от найденной, наконец, гавани.

Солнце, совершив свой ежедневный круг, окончательно потонуло в тёмно-синей бездне горизонта. На небе, словно кто-то щедрой рукой рассыпал бриллиантовую пыль по бархатному пологу, зажглись первые звёзды. Они мигали, подмигивая земле, ещё не набрав полной силы своего холодного, отстранённого сияния. Найдя укромное место, где песок был особенно мягким и сухим, Мира, с помощью Артура, осторожно опустилась на спину. Он устроился рядом, и его плечо сразу стало для неё идеальной, тёплой подушкой. Артур глубоко, полной грудью вдохнул воздух, пахнущий теперь ночью и свежестью. Он смотрел на звёзды, и в его глазах отражалось целое будущее. Он видел его с кристальной ясностью: первый, неловкий крик сына, он был уверен, что будет сын. Первые шаги, мелкие, неуверенные, по паркету их гостиной. Смех, звонкий и заразительный, школа, дневники, тайны, первые победы и первые разочарования, с которыми он поможет справиться. Он видел, как они втроём путешествуют, как он учит мальчика ловить рыбу, как читает ему на ночь. Будущее лежало перед ним, выстроенное, как безупречный план – оно было ясным, предсказуемым и лучезарным, как этот усыпанный звёздами небосвод над головой. Мира же смотрела на те же самые звёзды, но её взгляд был направлен не вперёд, а назад, сквозь время. Её мысли, вопреки всем усилиям воли, мягко, но неумолимо поползли в прошлое. Мама, интересно, какое у неё было лицо? Не на потёртой фотографии, а живое, озарённое улыбкой? Как бы звучал её голос? Какие советы она бы говорила ей сейчас, на пороге родов, держа за руку? А папа, он, наверное, был бы сильным. Таким, чьи объятия могли бы раздавить медведя, но для неё они были бы нежными, как пух. Он бы ходил по дому и что-то напевал без всякой мелодии, чинил сломанные игрушки и смотрел на неё так, как смотрит Артур, с обожанием и гордостью. Она мысленно рисовала эту альтернативную жизнь, яркую и шумную. Дом, полный родственников, праздничные обеды с гомоном голосов, поддержка в её начинаниях и трудностях. В этой жизни она смеялась бы громче, говорила смелее, мечтала без оглядки. Эта мысль была одновременно сладкой и пронзительно горькой, как тёмный шоколад с морской солью. И вдруг, сквозь эту тонкую, дрожащую пелену фантазий, словно удар о вулкан, пришло другое чувство. Её сын, она тоже была уверена, что это сын, обычно затихавший к вечеру и убаюканный ритмом её шагов, резко, с невиданной доселе силой, толкнулся. Это не было тем медленным, перекатывающимся движением, которое она называла «он ворочается». Нет, это был точный, мощный, почти отчаянный удар кулачком или пяткой изнутри её самой. Удар был настолько силён, что Мира непроизвольно ахнула и согнулась, вжимаясь спиной в песок. И следом, в долю секунды, нахлынуло другое. Это был чистый, абсолютно немотивированный ужас. Панический, леденящий кровь, всепоглощающий страх. У него не было источника, он не пришёл извне, не от внезапной темноты, не от одиночества пустынного пляжа, не от мыслей о предстоящих родах. Нет, он поднялся из самых тёмных, самых глубоких колодцев её собственного существа. Вспышка, ослепительная и чёрная. Как будто кто-то вложил в её душу кусок льда. Это была чужая тревога, древняя, первобытная, животная. Сердце в её груди забилось с такой бешеной частотой, что ей стало трудно дышать. В ушах зазвенело, а ладони моментально покрылись липким, холодным потом. Она ничего не видела. На пляже было тихо и пусто. Звёзды сияли, море шуршало. Артур, почувствовав её вздрагивание, повернулся к ней с немым вопросом в глазах. Но Мира не могла ответить, что с ней. Она чувствовала, каждой клеткой своего тела, каждой нервной нитью, каждым инстинктом матери, связывающим её с ребенком у неё под сердцем, что что-то происходит. Что-то невидимое, тёмное, холодное и враждебное. Это «что-то» подкрадывалось по самой ткани реальности. Оно было рядом, и оно смотрело. И оно знало о них, о ней, о её ребёнке. Об этом необычном, тихом, чутком ребёнке, который первым почувствовал приближение этой тени и отчаянно толкнулся, пытаясь предупредить свою мать.

Звёзды над головой, ещё недавно казавшиеся украшением небес, вдруг превратились в безразличные, ледяные огни далёких, чужих солнц. Тёплый вечерний воздух застыл, став зловещей, гробовой тишиной перед бурей, которой не видно на горизонте. Идиллия рассыпалась, как карточный домик, обнажив трещину в самом мироздании, трещину, из которой на их только что начавшуюся сказку подул ветер из иного, совершенно чёрного мира.

Глава 2. Иной мир, равновесие и разлом.

Во вселенной, чьи законы лишь приоткрывают свои тайны перед пытливым человеческим разумом, существует фундаментальная истина, не подлежащая сомнению: ничто не исчезает в никуда. Ни атом, ни мысль, ни душа. Всё претерпевает трансформацию, переходя из одной формы бытия в другую в великом, бесконечном цикле мироздания. Энергия, первичная субстанция всего сущего, лишь меняет свои обличия, но не теряет ни йоты своей сущности. И когда срок, отмеренный природой живому существу, будь то микроб, слон или человек, подходит к концу, его жизненная сила, квинтэссенция опыта, страстей, памяти и воли, не растворяется в пустоте. Она переступает через невидимый порог. За этим порогом лежит иной мир. Не загробный в примитивном понимании, не рай и не ад, а параллельная реальность, существующая по касательной к нашей, словно оборотная сторона великого гобелена. Это измерение чистых энергий, сформированных сознанием, где материя лишь сон, а дух – единственная подлинная данность. Здесь действуют те же универсальные законы, что и в мире людей, но преломленные через призму абсолютной сущности. Здесь есть своя жизнь, пульсация созидающих сил, и своя смерть, распад на элементарные частицы воли. Есть свой свет, ослепительный, структурированный, несущий в себе гармонию, и своя тьма, поглощающая, хаотичная, жаждущая возвращения всего сущего в первобытный хаос. Есть добро, стремящееся к сложности, красоте и связи, и зло, алчущее упрощения, уродства и распада. В этом мире энергии сущности не блуждают бесцельно. Они притягиваются друг к другу по принципу сходства, как капли ртути, сливаясь в могучие реки и океаны сознательной силы. Светлые сущности, те искры, что были порождены бескорыстной любовью, жертвенным мужеством, милосердием, творческим озарением, жаждой познания и тихой мудростью, стекаются в сияющие созвездия разума. Их называют Серафимами, они не ангелы с крыльями из фольклора, а стражи, архитекторы и садовники мироздания. Их формы текучи и многогранны, они напоминают то сияющие геометрические фигуры, то всполохи северного сияния, наделенного мудростью. Они сотканы из света далеких квазаров, из тепла, рожденного в колыбелях звезд, из тишины между нотами великой космической симфонии. Их глаза видят души и веер возможных будущих. Их задача – оберегать хрупкое равновесие жизни, питать её незримыми соками. Они шепчутся с душами живых существ, настраивая их на гармонию, вкладывают внезапную догадку в ум ученого на пороге открытия, придают неуловимую твердость руке хирурга, направляют взгляд художника к истинно прекрасному.

Но в противовес им, из глубин отчаяния, страха, ненависти, жадности, гордыни и слепой ярости рождаются иные сгустки. Темные сущности – это шрамы на ткани мироздания, сгустившийся мрак неутоленных обид и нереализованной злобы. Они стягиваются в клубки, похожие на черные дыры микроскопического масштаба, на пульсирующие тени, лишенные формы, но полные голода. Их называют псами тьмы, или просто псами. Они – паразиты и вирусы бытия. Они не творят, а пожирают, не строят, а разлагают. Их метаболизм основан на боли, их дыхание – это вздох отчаяния, их размножение происходит через страдания и раздор. Они нашептывают ядовитые сомнения в минуты слабости, раздувают искру гнева в пожар войны, заставляют видеть в ближнем не собрата, а угрозу. Их цель – упростить сложный узор жизни до примитивного рисунка инстинкта и страха, вернуть вселенную в состояние бездумного, статичного холода.

Эпоха за эпохой, с момента первого проблеска самосознания в какой-либо точке вселенной, между этими двумя силами существовало динамическое, напряженное равновесие и в то же время вечная, титаническая битва, пронизывающая все слои реальности. Свет и Тьма сходились в поединке в сердцевине звезд, в бурлящем котле молодой планеты, в тени каждого листа. Ни одна сторона не могла добиться окончательной победы, каждый отвоеванный Серафимами клочок гармонии уравновешивался новой трещиной, пробитой Псами в другом месте. Сама Вселенная держалась на этом противостоянии, как мост на сбалансированных встречных напряжениях. Борьба была двигателем, в котором оттачивался дух и усложнялись формы жизни. Пока не появился он, человек. И между этими силами началась аномалия. Человек стал уникальным сосудом, способным вместить в себя целую вселенную противоречий. Он был мостом между грубой материей и тонким духом, но мостом шатким, непредсказуемым. С первых мгновений пробуждения его сознания, в тайниках зарождающейся души разыгрывалась микрокосмическая драма. Здесь, в одной точке, могли уживаться беспримерная, жертвенная любовь и холодная, расчетливая жестокость, способность к возвышенному творчеству и инстинктивное стремление к разрушению, сострадание, простирающееся на все живое, и эгоизм, отрицающий все, кроме собственного «я». Человек был полем битвы, призом и главным стратегическим ресурсом в одной неразрывной связке. С каждым новым рождением, с первым криком младенца, в Ином мире вспыхивала новая, яростная схватка. Это была борьба за влияние, за право стать доминирующим камертоном, по которому будет настроена вся жизнь этого существа. Серафимы устремлялись к новорожденной душе, стараясь окутать ее своим светом, пробудить врожденное любопытство к миру, отзывчивость на чужую боль, тягу к упорядочиванию и красоте. Их противники, псы тьмы, тут же набрасывались, цепляясь за первые страхи младенца – страх падения, громкого звука, одиночества, за базовые инстинкты собственности и гнева. Эта битва была жестокой, «кровопролитной» в энергетическом смысле, и велась она без правил и пощады. Она могла длиться годы, а порой и всю жизнь человека, проходя через кризисы взросления, моменты выбора, испытания судьбы. Исход этого противостояния был решающим и тотальным. Победившая сила начинала пронизывать собой всю человеческую сущность, становясь его внутренним двигателем, лупой, через которую он смотрит на мир. Человек превращался в проводника, в живой очаг либо света, либо тьмы в материальном мире.

Исторические хроники, залитые кровью и озаренные вспышками гения, – это летопись этих невидимых сражений. Дни, когда в титаническом поединке за уникальную, сильную душу терпели поражение Серафимы, отмечались черными вехами. Если Псам удавалось завладеть человеком, от природы наделенным железной волей, харизмой, острым умом или бездонной холодностью, на арену истории выходили фигуры, перекраивающие карту мира в мрачных тонах. Рождались диктаторы, чья жажда абсолютной власти сжигала на костре инквизиции целые поколения и народы. Появлялись полководцы, видевшие в людях лишь расходный материал для своих стратегических гамбитов, а в победе – лишь повод для новой бойни. Расцветали гении порока, ставившие на конвейер страдание и смерть, возводящие зло в ранг бюрократической процедуры. Их жизнь становилась торжествующим маршем тьмы, а их деяния – раскаленным тараном, крушащим стены человечности. Но когда победу в этой войне одерживали Серафимы, мир обретал своих спасителей и творцов. Появлялись врачи, для которых граница между «своим» и «рабочим» временем стиралась, готовые вытащить жизнь из когтей смерти ценой собственного изнеможения. Рождались учителя, способные разжечь искру разума в самом ожесточенном сердце, поэты и художники, чьи творения становились окнами в иную, более совершенную реальность, заставляя человечество вспоминать о полете духа. Альтруисты, без колебаний ставившие благо других выше личного комфорта, чья жизнь была тихой, но неугасимой лампой в ночи. Их существование было противоядием, живым доказательством того, что свет может быть сильнее тьмы.

И хотя чаши весов колебались, а история напоминала кровавые качели, общий, глобальный баланс между силами света и тьмы все-таки удерживался. Это было хрупкое, динамическое равновесие, подобное идеальной точке на острие иглы. Число душ, захваченных той или иной силой, совокупная мощность их влияния на физический мир, всё колебалось вокруг незримой, но нерушимой черты. Ни одна из сторон не могла наклонить чашу окончательно в свою пользу. Серафимы и Псы вели свою вечную войну, а человечество, не ведая того, было и полем боя, и призом, и случайным, а порой и умышленным, оружием в руках незримых генералов.

До того самого дня, до того самого часа, до той самой секунды. Роковой разлом в древнем, казалось бы, незыблемом порядке вещей возник не в грохоте падающих империй, не в огненном грибе нового оружия, не в толще тектонических разрывов. Он родился в тишине, на границе двух стихий, земли и воды, под небом, окрашенным в прощальные краски заката. Баланс, державшийся миллионы лет, рухнул и разлетелся на осколки в тот самый миг, когда взгляд Артура, ясный, спокойный, наполненный уверенностью человека, чья жизнь есть последовательность верных решений, пересекся со взглядом Миры. Её взгляд был иным, глубоким, как колодец в заброшенном лесу, пугливым, как вздрагивающая листва, хранящим в своих бездонных зрачках отголоски одиночества, холод детских стен, немую песню невысказанной тоски и нерастраченной нежности. Это была не просто случайная встреча мужчины и женщины на пляже. Это было столкновение двух кардинально различных вселенных, двух видов света и двух видов тьмы. Артур нес в себе свет порядка, долга, уверенности. Мира несла в себе тьму отчаяния. В миг их встречи, в момент этой первой искры в Ином мире произошел катаклизм, сравнимый с рождением новой звезды или коллапсом черной дыры.

Встреча, которой не суждено было произойти по судьбе, несмотря на все правила вселенной, фортуны, судьбы, нитей мироздания, случилась, и не просто случилась, а произошло немыслимое – зародилась любовь. Невидимая, но чудовищной мощности ударная волна искажения прокатилась по всем слоям реальности, встряхнув сами основы. Серафимы, чье внимание сразу стало приковано к этой точке на берегу моря, не воспрянули духом при виде зарождающейся любви, они просто застыли. Их сияние померкло, словно от внезапного леденящего ветра из-за пределов мироздания. Среди них пронесся трепет, немой крик предчувствия. Псы тьмы, вечно алчные и суетливые, в первый момент отпрянули, ошеломленные силой всплеска, а затем, осознав природу явления, издали торжествующий и жадный вой, полный не ожидаемой, но страстно желаемой победы. Ибо они узрели не просто связь двух сердец, они увидели новую аномалию. Живую, дышащую, ходячую точку разлома.

Артур и Мира, сами того не ведая, в момент переплетения своих судеб перестали быть просто людьми. Они стали магнитом невероятной силы, притягивающим не просто отдельных Серафимов или Псов, назначенных на битву за их души. К ним устремились все яростные, противоречивые энергии. Их личные ангелы-хранители и персональные демоны вступили в невиданную по накалу схватку прямо над их головами, создав критическую, невыносимую для законов Иного мира зону турбулентности. Баланс не просто пошатнулся, не просто треснул, а взорвался изнутри, как перегретый котел, не выдержавший давления неучтенных переменных. И из этой зияющей раны в самой реальности, из этого разлома, начал сочиться в мир не просто мрак или свет. Хлынул хаос чистых, нефильтрованных, первозданных сущностей. Он обрушится на их зарождающееся счастье, на беззащитную жизнь еще не нарождённого ребенка, чья душа уже была втянута в этот водоворот, и на всю тонкую ткань связей, что определяла будущее. Начался обратный отсчет. Невидимая война, ведущаяся в тенях с начала времен, получила свой эпицентр, свою критическую массу. И цена этой войны, которая вот-вот должна была выплеснуться за границы незримого и обрушиться на зримый мир людей, могла оказаться самой немыслимой. Душа того, кто еще не сделал свой первый вдох, и судьба всего человечества, стоявшего на пороге новой, непредсказуемой эры, теперь были на весах судьбы.

Глава 3. Тень былого поражения

Воздух в цитадели вечного рассвета, святилище совета Серафимов, был наполнен вечной энергией. Он заполнял пространство, давил, напоминая о невероятной силе, заключенной в стенах. Здесь, в сердце цитадели, залегал круг первых – платформа из сияющего адаманта, на которой возвышались пять фигур. Они не просто сидели на тронах, в классическом понимании, а были, сросшись с потоками энергии, как древние деревья с землей. Это были Серафимы начала, те, кто помнил рождение света и дал первый отпор надвигающейся Тьме. Их имена стирались из хроник из-за священного трепета, и обращались к ним лишь по титулам: страж порога, пламя воли, глаз часов, песнь безмолвия и цезарь – голос совета. Именно Цезарь нарушил многолетнее молчание круга.

– Восемь десятилетий назад чаша весов склонилась, – произнес он, и каждый его слог был наполнен горечью, выдержанной веками. – Тогда мы проиграли не просто битву, мы проиграли эфирный рубеж из-за яда, который пролился не из клыков псов тьмы, а из нашего же круга. Рост… – Имя, произнесенное в святилище, повело за собой волну ледяного ветра, заставив факелы плясать в немом ужасе. – Его предательство открыло не просто брешь в нашей обороне. Он отравил само семя нашего доверия, и мир, этот хрупкий, прекрасный мир, за который мы боремся, вкусил плоды нашей ошибки. Война, хаос, гниль, прорастающая в сердцах людей, стала в разы сильнее. А псы окрепли, вскормленные нашей болью и сомнениями. И теперь я вновь чувствую это, колебания. Не просто отголоски иного мира, а его сердцебиение. Рывок, похожий на удар новорожденного сердца. Глава корпуса защиты, приблизься к нам и поведай нам обо всем.

Пять пар глаз, сиявших холодным, нечеловеческим голубым светом, древним как само небо, устремились вглубь зала. Там, в зоне, отмеренной для смертных и низших чинов, за пятьдесят шагов от сияющего адамантового круга, стоял человек. Его доспехи из полированного аурика, металла, впитывающего свет, сияли неярким, но стойким золотом, словно последний луч заката на броне. Лазарь, хранитель порога, носивший тяжесть звания главы защиты как тяжелейшие из своих лат, чувствовал на себе этот взгляд. Он сделал шаг вперед, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине, нарушаемой лишь тихим гулом энергии.