Спящая душа. Книга II

Глава

Пролог

В самом сердце забытых небесных сфер, скрытый от глаз смертных и самого времени, парил Первохрам.

Это было место, не тронутое ни молитвами, ни подношениями. Голые, огромные каменные плиты, испещренные рунами, которые не понимали даже высшие маги континента. Именно здесь, на заре эпох, простая плоть впервые наполнилась чистым эфиром. Здесь шестеро обрели божественную силу, чтобы спасти мироздание. И именно здесь они не собирались все вместе с того самого дня, как победили Неуязвимого и низвергли его в Бездну.

До сегодняшней ночи.

Древний каменный пол Первохрама внезапно содрогнулся. Это было не землетрясение, а глухая, вибрирующая волна неестественного холода, прошедшая по самому фундаменту мироздания. В центре пустого зала воздух на долю секунды подернулся рябью и окрасился в тошнотворный, радиоактивно-зеленый цвет Скверны.

Шесть фигур, сотканных из чистой силы, мгновенно материализовались вокруг эпицентра аномалии.

— Корни мира гниют… — прошептала Элинария, богиня жизни. Ее сияющие зеленые глаза расширились от фантомной боли. Она прижала руки к груди, словно ей самой не хватало воздуха. — Там, внизу, в мире смертных, Бездна только что коснулась реальности.

— Столкновения с культистами происходят каждый день, Элинария, — сурово отрезал Валториан, бог войны, тяжело опираясь на рукоять своего исполинского двуручного меча. Он обвел взглядом мрачные своды храма. — Но мы не стояли в этом зале тысячелетиями. То, что мы сейчас почувствовали, — это резонанс.

Валториан бросил тяжелый взгляд на Селариона. Бог магии и знаний стоял у самого края алтарного камня и смотрел вниз, сквозь эфирные облака, туда, где сияла крошечная искра Академии.

— Валториан прав, — медленно произнес Селарион. — Печать дала трещину. Клетка Неопалимого дрогнула.

Среди богов повисло тяжелое, гнетущее молчание. Одно имя изгнанного бога-отступника заставляло эфир вокруг них кристаллизоваться.

— Как это возможно? — голос Люстрады, богини закона, хлестнул, как удар плетью. — Мы заперли его! Кучка жалких смертных фанатиков не способна разрушить барьеры Бездны!

— Фанатиков — нет, — мягким, но полным тревоги голосом ответил Ауриэль, владыка света. — Но сегодня ночью в нижнем мире произошло нечто немыслимое. Смертный юноша… Сосуд. Он совершил то, что нарушает законы мироздания. Он слил воедино чистую ману Созидания и первозданную Тьму Разрушения.

— Идеальный парадокс, — кивнул Селарион. — Культисты готовили ритуал, чтобы с помощью его разорванной души открыть Врата. Юноша выжил и очистил свою тьму, но сам момент столкновения двух абсолютных противоположностей породил выброс такой силы, что она ударила по стенам темницы Неопалимого. Барьер не разрушен. Но он истончился.

Владыка чести и справедливости Джерделис медленно прошел в самый центр зала. Он опустился на одно колено и коснулся ладонью холодных древних плит.

— Мы забыли, зачем обрели здесь свою силу, — голос Джерделиса прозвучал как раскат далекого грома. — Мы возомнили себя хозяевами этого мира. Но вспомните тот день, братья и сестры. Вспомните тех, кто говорил с нами в этом зале до того, как мы стали богами.

Боги переглянулись. В их бессмертной памяти всплыл тот первобытный трепет. День, когда в этом зале сошлись четверо — по одному с каждой стороны. Вершители и хранители. Безликая, безжалостная Воля и Неволя всего сущего. Сама ткань вселенной, которая даровала им могущество, но взамен оставила предупреждение.

Джерделис поднял голову и в тишине Первохрама слово в слово повторил древний общий шепот Вершителей:

— «Настанет день огня и сожжения, придет тот, чье бытие — ожог.Рожденный толикой сознания, он пробудится. Он воздаст.От сна, отчаяния и боли, от ссылок, что даны навеки,Непостижимый, неопалимый — так говорили о нем».

Эхо пророчества растворилось в высоких сводах, оставив после себя предгрозовое напряжение.

— «Рожденный толикой сознания…» — задумчиво повторила Элинария. — Мальчик. Димитрий. Его душа пришла из другого мира, сохранив память о прошлой жизни. Он — та самая аномалия, сбой в потоке душ. Сектанты не просто так выбрали его своим инкубатором.

— Он — точка невозврата, — жестко констатировал Валториан. Его пальцы до скрипа сжались на рукояти меча. — Если Неуязвимый прорвется сквозь трещину в печати, мир смертных захлестнет зеленый огонь. Мы должны вмешаться лично. Мы должны уничтожить этого мальчишку, пока Бездна не использовала его до конца!

— Нет, — Ауриэль поднял руку, останавливая бога войны. — Юноша отверг Скверну. Он выжег ее из себя. Убив его, мы нарушим замысел Вершителей и сами станем палачами. Воля мира дала ему шанс.

— Тогда что ты предлагаешь, Владыка Света? — прищурилась Люстрада. — Ждать? Ждать, пока Инквизиция или эльфийские интриги окончательно сломят его психику и он сам откроет дверь из ненависти ко всему живому?

Селарион поднялся с колен и посмотрел на остальных богов.

— Мы будем наблюдать, — тихо произнес бог магии. — Фигуры на доске смертных пришли в движение. Печать дала трещину, и теперь шепот Неопалимого будет проникать в Академию гораздо чаще. Твари Бездны начнут обретать плоть. Димитрий — обоюдоострый клинок. Он может стать ключом к возвращению темного бога… или тем единственным, кто сможет сковать его новыми цепями.

Джерделис кивнул в знак согласия. — Пусть смертные сами решают свою судьбу. Но отныне мы пристально следим за Академией. Игра вышла на новый уровень.

Шесть сияющих фигур растворились в эфире, оставив Первохрам в его тысячелетнем одиночестве. Но где-то бесконечно далеко внизу, в неизмеримых глубинах мироздания, за истончившимся барьером Бездны, во тьме впервые за века открылся огромный пылающий зеленый глаз. Неугасимый ждал. И время наконец начало работать на него.

Глава 1

Два энда.

Ровно столько времени понадобилось Академии, чтобы отмыть кровь с камней ритуального обелиска, заменить оплавленные, фонящие Скверной кирпичи в подземном коллекторе и сделать вид, что ничего не произошло. Этот мир обладал поразительной, почти тошнотворной способностью к регенерации. Расписание лекций восстановили на следующий же день после снятия оцепления. В столовой снова подавали горячие обеды, от запаха которых меня теперь выворачивало наизнанку. Студенты всё так же зубрили формулы, сбегали на ночные свидания, тайком пронося вино в общежития, и плели свои мелкие, ничего не значащие интриги.

Мир продолжал жить. Время текло своим чередом. Для всех, кроме меня.

Я сидел на заднем ряду просторной, залитой холодным, равнодушным утренним светом аудитории, механически водя пером по пергаменту. Профессор истории магии, сухонький старичок с козлиной бородкой, монотонно вещал о древних пактах между Великими Домами эльфов и первыми императорами людей. Его голос сливался в неразборчивый гул, похожий на жужжание трупной мухи над свежей могилой.

Я смотрел не на доску, испещренную датами и рунами. Я смотрел на пустые места впереди.

Второй ряд, прямо по центру. Там они всегда сидели вместе. Ирэн и Мерелиана. Две такие разные, но ставшие неразлучными фигуры. Мне казалось, что если я закрою глаза хотя бы на секунду, то до сих пор смогу увидеть их живыми. Увидеть, как лучи солнца путаются в светлых волосах Ирэн, когда она, закусив нижнюю губу и хмуря лоб, пытается свести сложный алхимический баланс. И как рядом с ней, идеально держа спину и надменно вздернув острый подбородок, сидит Мерелиана. Я всё еще чувствовал фантомный, тонкий морозный аромат хвои и серебристого лотоса — ее любимых духов. Они были живыми. Они смеялись. Они верили мне.

И чуть в стороне, на соседнем стуле — пустое место Метиаса.

Мои пальцы, сжимавшие деревянное перо, побелели. Древко тихо, сухо хрустнуло и переломилось пополам, впиваясь острыми щепками в кожу. Чернильная клякса уродливым черным пятном расплылась по пергаменту, впитываясь в волокна так же жадно и неотвратимо, как Скверна впитывалась в мою ауру в ту ночь.

Никто не обернулся на звук. Студенты, сидевшие рядом, лишь незаметно, как им казалось, отодвинулись от меня подальше. Вокруг моей парты давно образовалась невидимая зона отчуждения, мертвая пустошь, в которую никто не смел вторгаться. Они боялись меня до смерти. Я видел это по их беглым, затравленным взглядам, по тому, как мгновенно стихали смешки и разговоры, стоило мне войти в коридор или столовую.

Официальная версия Инквизиции, скармливаемая ректорату и студентам, была простой и удобной. Согласно ей, тихий, незаметный студент Метиас оказался спящим агентом культа Неопалимого Пламени. Именно он был тем самым серийным убийцей, хладнокровным палачом, скрывавшимся под маской забитого первокурсника. А я, Димитрий, проявил невиданный героизм, чудом выследив маньяка и пережив схватку с ним в подземельях до прибытия ударных отрядов.

Но студенты не были идиотами. Они чувствовали гниль, которая скрывалась за всей этой историей. Они видели, как меня выносили из коллектора — изломанного, насквозь пропитанного кровью, с глазами, в которых не осталось ни капли человечности. И они шептались. Шептались по углам о том, что золотой эльфийский Уникум проклят. Что девочки погибли из-за него. Что он и сам наполовину чудовище, раз смог в одиночку превратить верховного жреца Бездны в пускающий слюни кусок мяса.

И самое паршивое, самое разрушительное заключалось в том, что они были абсолютно правы.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и судорожно сглотнул ком, вставший поперек горла. Физические раны, нанесенные Инквизицией в пыточных камерах и Метиасом в бою, давно затянулись. Лучшие целители Ордена вливали в меня декалитры зелий и часами воздействовали на меня медицинской маной, так что шрамы на спине превратились в бледные стянутые рубцы, а сломанные ребра больше не мешали дышать. Но это была лишь внешняя, обманчивая целостность.

Внутри меня зияла абсолютная, леденящая душу пустота. Черная дыра, поглотившая все, что делало меня человеком.

Я больше не спускался в свой внутренний мир без крайней на то необходимости. Я боялся того, что там увижу. Идеально ровное черное стеклянное плато. Мое исполинское Древо, разделенное ровно пополам. С одной стороны — ослепительное, обжигающее тепло золотой маны Созидания. С другой — ледяной космический вакуум очищенной черной маны Разрушения.

Я приручил эту Тьму. Я очистил её от Скверны Бездны, подчинив ее своей воле. Но теперь эта первозданная, чистая Тьма жила во мне, медленно и методично замораживая мои собственные эмоции. Радость, страх, интерес к жизни, способность сопереживать — все это казалось далеким, приглушенным, словно я смотрел на мир сквозь толстое грязное стекло. Осталась только разъедающая, едкая вина. Вина, которая стала моим постоянным спутником. Она будила меня по ночам криками Мерелианы. Она душила меня днем, когда я проходил мимо обелиска во дворе. Я задыхался от ненависти к самому себе.

Колокольный звон, возвестивший об окончании лекции, ударил по натянутым нервам, заставив меня вздрогнуть. Аудитория мгновенно ожила. Студенты торопливо, почти в панике, собирали сумки, стараясь как можно быстрее покинуть помещение, не встречаясь со мной взглядом. Я не спешил. Аккуратно, механически, выверенными движениями автомата собрал свои пергаменты, выбросил обломки сломанного пера и закинул сумку на плечо.

Выйдя в просторный, залитый ярким утренним солнцем коридор Академии, я почти физически ощутил тяжелый, напряженный взгляд, устремленный мне точно между лопаток. Я не стал оборачиваться. Я знал, кому он принадлежит. И от этого становилось только хуже.

— Димитрий.

Голос Элирии звучал негромко, но в нем была та особая властная интонация, которая заставляла всех вокруг замолчать. Студенты, оказавшиеся в коридоре между нами, бросились врассыпную, словно от прокаженных, и вжались в стены.

Я медленно повернулся. Элирия стояла у высокого готического арочного окна. На ней больше не было тяжелой, подавляющей волю брони элитного боевого инквизитора. Не было фиолетового плаща с серебряной руной карающего ока, внушавшего трепет одним своим видом. Только строгий, безупречно скроенный преподавательский сюртук темно-синего цвета и простая, наглухо застегнутая белая рубашка. Ее длинные пепельные волосы, которые она всегда туго заплетала в боевую косу перед любой операцией, сейчас мягко и беззащитно спадали на плечи.

Она выглядела… обычной. Красивой, строгой, но абсолютно обыкновенной человеческой женщиной. Лишенной защиты, статуса и мощи своего Ордена. И для меня это зрелище было больнее очередного удара хлыстом.

— Профессор, — сухо отозвался я, слегка склонив голову в вежливом, формальном полупоклоне.

Элирия болезненно поморщилась, словно мое официальное обращение царапнуло ее по оголенным нервам. Она сделала неуверенный шаг навстречу. В ее глазах, всегда таких надменных, расчетливых и холодных, сейчас плескалась странная, непривычная и пугающая меня эмоция. Смесь всепоглощающей вины, материнской тревоги и отчаянного, безнадежного желания пробиться сквозь ту ледяную стену, которую я воздвиг между нами.

— Зайдешь ко мне на чай? — спросила она. Ее голос предательски дрогнул. — Я достала тот самый травяной сбор с северных склонов. Ты говорил как-то, что он помогает от бессонницы.

— У меня нет бессонницы, — ровным, совершенно мертвым голосом солгал я, глядя сквозь нее. Я не спал нормально уже почти месяц. Стоило мне закрыть глаза, как я снова погружался в вязкую, гниющую воду коллектора. — Благодарю за предложение, но мне нужно в библиотеку. Задали много дополнительного материала.

— Димитрий, пожалуйста, — она сделала еще один шаг, сократив расстояние почти до нуля, и понизила голос до отчаянного шепота. — Хватит от меня убегать. Пожалуйста. Мы нормально не разговаривали с тех пор, как… с тех пор, как ты попал в больницу. Не замыкайся в себе. Это убьет тебя быстрее, чем секта.

Я стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Упоминание больницы было сродни тому, как если бы я повернул заржавевший нож в открытой гноящейся ране. Перед глазами мгновенно вспышкой сверхновой пронеслось воспоминание.

…Ослепительно-белый, давящий потолок секретного лазарета Инквизиции. Запах хлорки, горьких целебных зелий и едва уловимый медный привкус собственной запекшейся крови во рту. Я лежал на жесткой узкой койке, не чувствуя собственного тела ниже ключиц из-за лошадиных доз алхимического обезболивающего. Тогда, спустя трое суток после бойни, Элирия пришла ко мне в палату глубокой ночью. Она обошла сонные патрули, заперла дверь на глухой магический замок и тяжело опустилась на стул рядом с моей койкой. Она выглядела так, словно сама только что вернулась из Бездны: под глазами залегли жуткие черные тени, на скуле красовался свежий порез, небрежно стянутый маной, а руки мелко дрожали, теребя край инквизиторского плаща.

— Ты должен знать правду, мальчишка, — прохрипела она тогда, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, словно видела там призраков. — Ты должен знать, почему всё пошло прахом и кто за этим стоит.

Я не мог говорить. Горло саднило от крика. Я лишь смотрел на нее тусклым, потухшим взглядом, ожидая очередного удара судьбы.

— Твой друг… — Элирия судорожно вздохнула, словно ей не хватало воздуха. — Метиас был убийцей. Настоящим палачом. Не случайным фанатиком, которого мы не заметили, а идеальным инструментом, годами внедрявшимся в систему. В Академию его привел лорд Оруэлл.

Внутри меня, под слоями бинтов, все заледенело. Мой больной, одурманенный зельями мозг отказывался воспринимать эту информацию. Оруэлл? Великий Дом? Но как же зеленое пламя? Как же культ? Я вспомнил кроткую улыбку Метиаса в столовой, то, как он делился со мной хлебом, как выслушивал мои параноидальные теории о том, кто может быть убийцей. А убийца все это время сидел напротив меня. И слушал. И мысленно примерял нож к моему горлу.

— Оруэлл, этот напыщенный эльфийский ублюдок, думал, что контролирует грязь, — с горькой, злой усмешкой продолжила Элирия, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Он думал, что купил нищего студента, чтобы тот шпионил за тобой, манипулировал твоими чувствами и отрезал тебя от влияния Инквизиции. Но он оказался слепым идиотом. Метиас уже давно принадлежал Неопалимому. Он использовал ресурсы лорда, его золото, его пропуски и артефакты скрытности, чтобы безнаказанно резать глотки и готовить алтарь из твоих друзей.

Она подалась вперед, ее глаза лихорадочно блестели во мраке палаты.

— В ту ночь, когда всё случилось, наши перехватчики засекли экстренное магическое послание. Оруэлл отправил его своим теням-наемникам в столицу. Метиас перестал выходить с ним на связь, а артефакты лорда засекли всплеск некротической энергии в твоем крыле. Оруэлл запаниковал. В его послании был прямой приказ: «Найти Сосуд, ликвидировать сорвавшегося пса, замести все следы Дома». Я лично дешифровала перехват. Я всё поняла, Димитрий. Поняла, кто настоящий предатель. Поняла, что Ирэн убил тот, кому ты доверял больше всего. Я подняла по тревоге элитный ударный отряд и бросилась в подземелья…

Элирия внезапно замолчала, закрыв лицо дрожащими руками. Ее плечи судорожно вздрагивали. Впервые за всё время нашего знакомства я видел, как эта железная, непробиваемая женщина ломается на куски.

— Я опоздала на десять минут, — ее голос сорвался на отчаянный, глухой всхлип. — Всего на десять проклятых минут. Если бы я разгадала шифр лорда чуть раньше… Мерелиана была бы жива. И тебе не пришлось бы проходить через этот ад.

Я помню, как лежал тогда, чувствуя, как последняя наивная надежда на справедливость в этом мире рассыпается в прах. Оруэлл. Высокородный лорд. Из-за его грязных политических игр, из-за его маниакального желания контролировать меня, в Академию вошла Смерть. Тот, кого я считал другом, оказался серийным убийцей. И никто, кроме меня, не понесет за это настоящей расплаты.

Потому что спустя два дня после того ночного разговора в мою палату вошел следователь Трибунала. Я не слышал их разговора с Элирией — на дверь наложили полог тишины, — но я видел всё через приоткрытую щель. Я видел, как высокий, седой человек в золотой, расшитой рунами мантии Верховного Инквизитора подошел к ней. Как он брезгливо и холодно сорвал с ее груди серебряную руну. Я читал по его губам: «Вы позорите Орден. Вы допустили культ к ценному активу. Вы лишены званий, привилегий и доступа к ресурсам. Ректорат умолял оставить вас в качестве преподавателя. Для Инквизиции вы отныне — пустое место».

Я моргнул, прогоняя наваждение и возвращаясь в реальность. Залитый солнцем коридор Академии. Элирия, с невыносимой тревогой смотрящая мне в глаза.

С тех пор наши отношения безвозвратно изменились. Она пыталась компенсировать мне всё то, что я потерял, окружить меня удушающей, гиперопекающей заботой. Пыталась стать наставницей, защитницей, другом. Но я был ходячим проклятием. Гнойником на теле мироздания. Все, кто приближался ко мне слишком близко, либо умирали в агонии, либо теряли всё, что имели. И я не собирался больше тянуть Элирию за собой на дно.

— Вы ни в чем не виноваты, Элирия, — наконец произнес я, тщательно контролируя интонации. — Вы сделали все, что было в ваших силах. Опоздали не вы. Опоздал я. Я поверил чудовищу.

— Перестань себя винить! — не выдержала она, резко подалась вперед и крепко схватила меня за предплечье. Ее пальцы были горячими, почти обжигающими. — Метиас обманул нас всех! Он был гениальным психопатом. Он обманул Оруэлла, обманул сканеры Инквизиции! Ты ни в чем не виноват!

Я аккуратно, но с непреодолимой силой высвободил руку из ее хватки. И в этот момент, поддавшись раздражению, на долю секунды ослабил ментальные барьеры внутри себя. Мой правый глаз, до этого казавшийся обычным, светло-карим, внезапно дрогнул. Зрачок молниеносно расширился, заполнив всю радужку абсолютной, непроницаемой тьмой, которая, казалось, начала поглощать солнечный свет, льющийся из окна.

Элирия инстинктивно, по-звериному отпрянула. Я увидел, как расширились ее зрачки. Увидел в глазах бывшей бесстрашной инквизиторши первобытный, парализующий страх.

И мне стало легче. Пусть лучше боится меня, чем жалеет.

— Я не жертва, профессор, — тихо и вкрадчиво сказал я, и от вибрации моего голоса оконные стекла едва заметно задрожали. — Я не просто выжил. Я сломал его, помните? Я выжег его источник дотла. Я сделал с ним то, чего не смогли сделать ваши хваленые палачи.

Элирия сглотнула, не в силах отвести взгляд от моего почерневшего глаза. Она видела ту двойственную магию в подземельях. Видела тот концентрированный, уничтожающий все на своем пути черный клинок, который пробил щиты сектанта. И как бы она ни пыталась изображать заботливую наседку, она прекрасно понимала: то, что теперь сидит внутри меня, до дрожи пугает даже видавших ад ветеранов.

— Димитрий… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Ты не чудовище. Что бы там ни болтали эти напуганные дети, что бы ни думали эльфийские лорды в своих дворцах. Я знаю, кто ты на самом деле.

— Правда? — я безрадостно и криво усмехнулся. Правый глаз моргнул и снова стал обычным. Тяжелые ментальные затворы с лязгом встали на место. — Тогда вы знаете больше, чем я сам. До свидания, профессор Элирия.

Я отвернулся и, чеканя шаг, зашагал прочь по коридору. Академия давила на меня физически. Ее древние стены, насквозь пропитанные грязными интригами Оруэлла, трусостью ректората и кровью моих подруг, вызывали удушающий приступ тошноты. Я свернул в самое безлюдное крыло, ведущее к заброшенным библиотечным архивам, куда студенты забредали раз в десятилетие.

Только здесь, в полумраке, среди пыльных стеллажей, я мог позволить себе слабость. Я прислонился затылком к холодной каменной стене и медленно сполз на грязный пол. Закрыл лицо руками. Пальцы дрожали так, словно у меня началась лихорадка.

Мертвая тишина пустого коридора внезапно нарушилась. Это были не шаги. И не скрип открывающейся двери. Это был звук, раздавшийся прямо у меня в голове.

«…С-с-сосуд…»

Я резко, словно от удара током, вскинул голову. Сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее, разгоняя по венам адреналин. Золотая мана внутри меня вспыхнула, рефлекторно готовясь к бою, а очищенная Тьма ледяными шипами выступила на коже, покрыв руки тонкой коркой черного инея.

Я дико огляделся по сторонам. Никого. Только пыль, танцующая в луче света, пробивающемся сквозь щель под потолком.

Но шепот не прекращался. Он был тихим, вкрадчивым, шелестящим, как сухая чешуя гигантской змеи, ползущей по камням. И он доносился изнутри.

Я закрыл глаза и отчаянным ментальным усилием погрузился в свой собственный источник. Черное стеклянное плато. Мое двухцветное Древо, раскинувшее исполинские ветви. Все было на месте. Но потом я поднял голову вверх. Там, в абсолютной пустоте моего внутреннего неба, куда никогда не проникал свет и где не было ничего, кроме спокойствия, я увидел ее.

Трещину. Она была тонкой, изломанной, похожей на шрам на теле мироздания. Ее рваные края слабо, болезненно пульсировали тем самым тошнотворным, радиоактивно-зеленым светом, который я с таким трудом выжег из своей маны. Светом Скверны.

Именно оттуда, из этой микроскопической бреши в моем подсознании, из-за грани реальности, доносился этот голос.

«…Ты очистил плоть…, но ты открыл дверь… Ключ… Мой идеальный парадокс…»

Шепот Неопалимого.

Меня с силой выбросило в реальность. Я сидел на холодном каменном полу Академии, вцепившись пальцами в волосы, и жадно хватал ртом воздух, чувствуя, как по вискам стекают капли ледяного пота.

Метиас проиграл. Оруэлл проиграл свою партию. Инквизиция позорно облажалась. Но Бездна… Бездна только начала свою Большую Игру. Соединив свет и тьму, создав невозможный дуальный конструкт, чтобы просто выжить в той мясорубке, я сделал именно то, чего тысячелетиями ждал этот мертвый бог. Я надломил его клетку.

Я медленно поднялся на ноги. Апатия, скорбь и депрессия, которые душили меня последние два энда, внезапно отступили, сгорели дотла, вытесненные первобытным, обжигающим, кристально чистым ужасом. И вместе с этим ужасом пришло ясное, беспощадное понимание.