Спящая душа. Книга III

Пролог

Первохрам никогда не требовал молитв. Здесь не курили ладан, не горели свечи, не звучали гимны. Только шесть исполинских каменных плит, парящих в ледяной, оглушающей пустоте. Место вне времени, где вечность застыла в абсолютном покое.

Пока не треснуло то, что не ломалось с незапамятных времен.

Удар пришелся снизу, из-за невидимой границы горизонта. Это ощущалось не как звук, а как тошнотворный рывок — словно само мироздание вырвало кровью. Бесстрастные грани камня содрогнулись. Ткань реальности с влажным хрустом разошлась по швам, и из разлома ударило болезненное, ядовито-зеленое свечение. В стерильной пустоте Храма внезапно запахло озоном, землей и гниющим мясом.

Шесть силуэтов одновременно материализовались на своих местах. Их вырвало из состояния покоя чувство, о котором они успели забыть. Первобытный страх.

Ауриэль, Владыка Света, не устоял на ногах. Он опустился на камни, тяжело, со свистом втягивая несуществующий воздух. Его золотая аура, всегда ослепительная и ровная, теперь билась в лихорадке. — Он пьет… — прохрипел бог, глядя на свои дрожащие ладони. В его голосе звенел ужас, но сквозь растопыренные пальцы он смотрел на то, как зеленый свет разъедает его собственное сияние, — смотрел странно внимательным, почти изучающим взглядом. — Мой свет на земле гаснет. Там остаются только тени.

Рядом согнулась пополам Элинария. Богиня жизни судорожно прижала руки к животу. — Гниль, — выдохнула она. Живая лоза, оплетавшая ее трон, стремительно высыхала, превращаясь в труху. Элинария вцепилась в подлокотник так, что острые щепки впились в ее идеальную кожу. Она задыхалась от боли умирающих лесов, но не пыталась влить в мертвое дерево ни капли исцеляющей силы. Ее большой палец медленно, словно в трансе, поглаживал осыпающийся пепел.

Валториан появился с оглушительным лязгом. Вокруг бога войны тут же сгустился жар, его доспехи раскалились до вишневого свечения. — Клетка лопнула! — прорычал он. И в этом рыке было не столько отчаяние, сколько пугающее, изголодавшееся нетерпение. Он ждал этого. Веками ждал повода устроить настоящую бойню. — Вниз! Все! Мы сожжем эту землю дотла, пока зараза не пустила корни!

— Твоя ярость слепа, Валториан, — голос Люстрады прозвучал как удар стали о лед. Богиня закона сидела идеально прямо. Ее серебряная маска оставалась неподвижной. Реакция была пугающе отстраненной, словно гибель тысяч людей внизу была для нее лишь изменением цифр в бесконечном уравнении. — Наш спуск разрушит твердь. Мы раздавим этот мир своим весом. Мы остаемся здесь.

Джерделис, хранитель справедливости, глухо ударил древком двуручного меча по камню. На его изрезанном шрамами лице застыла глухая, фаталистическая усталость. — Спасать больше нечего, Люстрада, — тихо произнес он. В его словах сквозила обреченность существа, которому до смерти надоело нести этот мир на своих плечах. — Зов разнесся по всей земле. Спящие пробуждаются. Начинается жатва. И, может быть… она заслуженна.

— Вы не о том спорите, — негромко прервал их Селарион.

Бог магии стоял у самого края своей плиты. Его лицо напоминало посмертную маску. Он не паниковал — его взгляд напряженно скользил по призрачным нитям разорванного божественного узора, который только что перестал быть тюрьмой. Он нашел причину подозрительно быстро.

— Как, Селарион? — Валториан до хруста сжал рукоять меча. — Как этот кусок смертного мяса смог разорвать нашу сеть? У этого щенка не хватило бы сил!

— Он и не рвал ее силой, — сухо ответил Селарион. Он протянул руку, и в центре зала возникла иллюзия разрушенной Печати. В ее центре зияла идеальная, пугающе ровная пустота. — Мальчишка. Димитрий. Загнанный в угол смертный просто столкнул Свет и Тьму в одной точке. — Парадокс… — одними губами прошептал Ауриэль. — Да. Он заставил исчезнуть часть реальности. Замок не взломали, его просто стерли из мироздания.

В Первохраме повисла тяжелая тишина.

— Но это не объясняет главного, — голос Селариона упал почти до шепота, и от этого звука по спинам пополз первобытный холод.

Он взмахнул рукой, приближая иллюзию. Туда, где их божественные силы должны были слиться воедино, образовав нерушимый монолит. Но там зияли пустоты. Истончившиеся, почти истлевшие нити. Тщательно скрытая гниль.

— Удар смертного разрушил внешнюю оболочку, — чеканя каждое слово, произнес бог магии, медленно обводя остальных тяжелым взглядом. — Но он не смог бы пробить саму суть. Если только… если только ткань не истончалась тысячелетиями. Нить за нитью. Печать сгнила изнутри.

Давящая тяжесть, обрушившаяся на Первохрам, стала почти осязаемой.

Валториан замер, не дыша. Ауриэль медленно, очень медленно поднялся с колен. Люстрада застыла в своем кресле. Джерделис напрягся всем телом. Элинария оторвала взгляд от пепла на подлокотниках и посмотрела на братьев покрасневшими глазами.

Они смотрели на истлевший узор. А потом их взгляды начали медленно, болезненно скользить друг по другу.

Тюрьму нельзя было открыть снаружи. Доступ к замку был только у них шестерых. Идеальная замкнутая вечность. А значит, кто-то из них тысячелетиями делал вид, что держит цепь, пока его пальцы методично перетирали звенья. Кто-то из них терпеливо ждал в темноте, когда загнанный в угол мальчишка просто толкнет дверь.

В Первохраме не было воздуха, но сейчас каждому из богов стало нечем дышать. Никто не потянулся за оружием. Никто не произнес ни слова обвинения. Но дистанция между ними внезапно стала бесконечной.

Тот, кто предал их мир, отдав его Бездне, был здесь. В этом самом круге. И прямо сейчас он смотрел на них их же собственными глазами.

Интерлюдия. Неопалимый

Свобода оказалась ошеломляющей. Она ворвалась в сознание не как триумф, а как резкая, почти невыносимая сенсорная атака. После тысячи лет в абсолютном звенящем ничто — в камере, где не было ни света, ни звука, ни самой плотности пространства, — материальный мир казался слишком ярким, слишком шумным, слишком настоящим.

Я стоял в центре кратера, на месте которого еще вчера была Академия, и чувствовал, как пепел касается того, что теперь служило мне кожей. Каждая пылинка ощущалась как микроскопический ожог. Воздух, пропитанный гарью и озоном, был на вкус как раскаленное железо. Это было больно. Это было восхитительно.

Я жадно впитывал эти ощущения, заполняя ими ту бездонную, сосущую пустоту, которая образовалась во мне за века одиночества. Тысяча лет. Десять тысяч раз я перебирал в памяти все свои воспоминания, пока они не стерлись, превратившись в бледные тени. Десять тысяч раз я воображал, что спорю с Ауриэлем, выкрикивая ему свою правду в пустоту, где не было даже эха. Я так долго был один, что почти забыл, как звучит мой собственный голос вне черепной коробки.

Я посмотрел на свои руки — или на то, что я считал своими руками. Тошнотно-зеленое пламя Скверны медленно растекалось под призрачной оболочкой, заменяя мне мышцы и кровь. Я был ядом. Я был заразой. Но под этим слоем ревущей мощи я чувствовал странную, постыдную усталость. Мне хотелось не просто разрушать. Мне хотелось, чтобы они увидели. Чтобы они поняли, через что я прошел. Чтобы в их глазах, прежде чем они обратятся в прах, я прочел признание: все это было не зря. Моя боль имела смысл. Мое падение было жертвой, а не просто ошибкой.

«Уничтожь их», — внезапно прошептало что-то в глубине моего сознания. Мысль была такой простой и естественной, что я принял ее за свою. «Сотри этот мир. Он не заслуживает твоей милости».

Да. Конечно. Они заперли меня. Они заслужили только пепел. Я почувствовал, как ярость — тяжелая, густая, как свинец, — заполняет мои мысли, вытесняя мимолетную слабость. Это была правильная эмоция. Единственная, которая мне была нужна.

Зеленое пламя взметнулось вокруг меня, лизнув ржавое небо. Я дышал, и мертвый камень под моими ногами покрывался пульсирующими язвами. Скверна разрасталась, она вытекала из меня, заполняя кратер. Я был ее источником. Я был…

На мгновение я потерял нить повествования. В голове возник короткий странный провал, словно вырезали кадр из старой пленки. Я обнаружил, что стою на несколько шагов левее, чем секунду назад, а моя рука вытянута в сторону горизонта в жесте, которого я не планировал совершать.

Скверна под моей кожей дернулась. Она пульсировала в ритме, который не совсем совпадал с биением моей воли. Это было похоже на глубокий, утробный вздох огромного существа, частью которого я стал. Или которое стало частью меня.

— Как… много шума, — раздался голос.

Я не обернулся. Не из-за гордыни — хотя я выставил ее перед собой как щит, — а потому, что на мгновение просто застыл, оглушенный самим фактом чужого присутствия. Кто-то был здесь. Кто-то смотрел на меня.

Это внимание подействовало на меня как наркотик. После веков забвения осознание того, что я снова в центре чьего-то внимания, заставило Скверну внутри меня довольно заурчать.

Из серого пепельного марева, застывшего в воздухе, словно повинуясь чужому приказу, вышел Гость.

Фигура была закутана в тяжелый, поглощающий свет покров. Абсолютная аномалия. Ни пола, ни лица, ни возраста. Просто присутствие, от которого веяло такой глубокой древностью, что мое собственное пребывание в Клетке показалось коротким отпуском.

— Пришел поздравить меня с возвращением? — мой голос прозвучал как скрежет сталкивающихся ледников. Я заставил себя говорить властно, подавляя предательское желание просто слушать чужую речь. — Или Ауриэль настолько струсил, что прислал своего вестника?

Гость остановился на самом краю лужи кипящей Скверны. Фигура стояла неподвижно, и я почувствовал, как этот невидимый взгляд сканирует меня — не как бога, не как врага, а как… инструмент. Тщательно, профессионально.

— Ауриэль сейчас занят тем, что пытается склеить осколки своего самолюбия, — голос Гостя был лишен каких-либо признаков жизни. Он звучал ровно, без пола и эмоций, словно его транслировали через слой холодного эфира. — Никто из них не придет. Они боятся тебя, Неопалимый. Боятся того, кем ты стал.

Скверна внутри меня довольно зашевелилась. Боятся. Да. Именно это я и хотел услышать.

— Они должны бояться, — прорычал я, чувствуя, как гнев снова захлестывает меня. Это было так удобно — просто злиться. Злость избавляла от необходимости думать о той пустоте, что осталась на месте моей души. — Я сожгу их храмы. Я заставлю их захлебнуться собственным светом.

— Разумеется, — мягко, почти вкрадчиво произнес Гость. — Ты был рожден для этого. Ты — единственный, кто увидел истинную изнанку этого мира. Ты — его очищение. Жаль только, что они так долго держали тебя в неведении. Ты ведь мог спасти их гораздо раньше.

Я замер. Спасти?

— Они не заслуживают спасения, — отрезал я, но в моем голосе проскользнула обида, которую я не успел скрыть. Тысячу лет я думал о том, почему они тогда просто не выслушали меня. Почему сразу — Клетка?

— О, я согласен, — Гость сделал шаг вперед, прямо в ядовито-зеленое пламя.

Я ждал, что Скверна набросится на него. Что она сожрет эту дерзкую плоть, защищая своего хозяина. Но произошло то, от чего у меня внутри все похолодело.

Скверна не атаковала.

Зеленые языки пламени, которые секунду назад ревели и изрыгали яд, внезапно… присмирели. Они послушно расступились перед Гостем, а те, что коснулись его одежды, прильнули к нему, как дрессированные псы к хозяину. Они узнали его. Моя собственная сила, мое продолжение, реагировала на это существо с какой-то генетической покорностью.

«Это потому, что я велик», — тут же услужливо подсказала мне мысль. — «Моя сила подчиняет себе даже богов, и Скверна чувствует их слабость».

Я ухватился за это объяснение, как утопающий за соломинку. Да. Конечно. Именно так.

— Ты предаешь их, — я посмотрел на скрытую мороком фигуру. — Почему? Что ты хочешь получить на пепелище?

— Порядок, — коротко ответил Гость. — Тот, в котором вещи называют своими именами. Тот, где ты займешь законное место, а не будешь гнить в пустоте. Тебе ведь там было… нехорошо, не так ли? Одиночество — тяжкое бремя для того, кто хотел нести свет.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Гость попал точно в цель. Он говорил со мной не как с чудовищем, а как с человеком, который пострадал несправедливо.

— Я не нуждаюсь в сочувствии, — процедил я, хотя внутри всё дрожало от болезненной потребности продолжать этот разговор. Мне нужно было, чтобы он продолжал говорить. Чтобы он подтвердил мою значимость.

— Это не сочувствие. Это констатация факта, — Гость медленно протянул руку в темной перчатке.

Я почувствовал странный импульс. Мое тело — моя Скверна — подалось вперед само, без моего приказа. Словно рефлекс, заложенный глубже, чем мое сознание. Я едва успел остановить это движение, заставив себя остаться на месте.

— Инквизиция вышлет легионы, — продолжал Гость, словно не заметив моей заминки. — Они будут искать Димитрия. Мальчишку-Ключ. Они думают, что он — причина всех бед. Пусть ищут. Пока они охотятся за тенью, ты подготовишь почву. Я буду твоими глазами в их Первохраме. Я буду направлять их удары в пустоту. Тебе нужно лишь… продолжать расти.

— Ты думаешь, я буду на тебя работать? — я попытался рассмеяться, но получилось жалко.

— Нет, Неопалимый. Ты будешь работать на себя. На свою месть. А я просто… помогу тебе не промахнуться. Мы ведь оба хотим одного и того же, верно? Чтобы этот старый, пыльный мир наконец сгорел.

Я смотрел на него и видел идеальный выход. Союз, который позволит мне обрушить небеса на головы моих братьев. Я был уверен, что Гость — всего лишь инструмент в моей игре. Падшее божество, решившее сделать ставку на сильного игрока. Я переиграю его позже, когда Ауриэль будет лежать у моих ног.

Я протянул руку, окутанную ревущим зеленым пламенем.

— Да будет так.

Я ожидал рукопожатия. Ожидал пафосного момента скрепления договора. Но Гость сделал нечто иное.

Он медленно сокращал дистанцию. Я почувствовал, как Скверна внутри меня буквально задрожала от восторга — не от моей воли, а от близости этого существа. Она пульсировала, тянулась к нему, она… подчинялась.

Гость поднял руку.

На мгновение мне показалось, что под пеленой морока я вижу очертания лица — спокойного, бесконечно мудрого и пугающе знакомого.

Тонкие пальцы в темной матовой перчатке осторожно коснулись моей щеки — там, где зеленое пламя переходило в подобие человеческой кожи. Это было мимолетное, почти нежное прикосновение.

— Хороший мальчик, — прошептал Гость.

Звук был таким тихим, что я почти не расслышал его за гулом Скверны. Но в этот момент Скверна внутри меня — моя ярость, моя сила, моя сущность — внезапно затихла, свернувшись клубочком, как сытый хищник, которого погладил хозяин.

И прежде чем я успел осознать смысл этих слов, прежде чем успел возмутиться или ударить, Гость развернулся и просто растаял в сером пепле.

Я остался стоять в центре кратера.

Я чувствовал себя триумфатором. У меня был союзник. У меня была цель. Я был свободен.

Я посмотрел на свою руку. Зеленое пламя снова взметнулось вверх, послушное и мощное.

«Я всё контролирую», — убежденно подумал я. — «Я — бог разрушения».

Но глубоко внутри, там, где еще теплились остатки моей человеческой памяти, билось маленькое холодное сомнение. Я не мог вспомнить, почему в момент прикосновения Гостя не испепелил его на месте. Не мог вспомнить, почему я… закрыл глаза и на секунду подставил лицо под его ладонь, как брошенный пес, которого впервые за тысячу лет позвали по имени.

Пепел продолжал сыпаться на руины Академии, укрывая их серым саваном. Мир готовился к войне, не подозревая, что его освободитель только что послушно лизнул руку своего нового хозяина.

А Скверна внутри меня продолжала дышать — ровно, глубоко и совершенно чуждо. Она ждала следующего приказа. И я был уверен, что этот приказ отдам я.

Я был в этом абсолютно уверен. И в этой уверенности крылся самый черный, самый беспросветный ужас, который я пока не мог осознать.

Глава 1

Холод перестал быть просто скверной погодой. Он мутировал, превратившись в осязаемого, агрессивного хищника, который методично выматывал нас час за часом. Он легко проникал сквозь разодранную, пропитанную высохшей грязью и потом одежду, вгрызался под кожу и оседал прямо в костях. Сапоги давно стали ледяными колодками, стирающими ступни в кровь, но я почти не обращал на это внимания за общим густым фоном боли. Тело стремительно теряло тепло, отдавая его безразличному, мертвому лесу капля за каплей, и вместе с этим теплом уходила воля к сопротивлению.

Мы шли уже четвертые сутки. Или пятые. Время потеряло всякий смысл в ту секунду, когда Академия перестала существовать, превратившись в воронку из оплавленного до состояния стекла гранита. Теперь оставались только тупые вспышки боли при каждом тяжелом шаге и бесконечный серый пепел.

Пепел был повсюду. Мелкая, липкая пыль вперемешку с сожженной плотью и деревом. Он падал с ржавого, воспаленного неба, оседал на плечах свинцовой тяжестью, забивался в поры и скрипел на зубах тошнотворным привкусом жженого железа. Горло саднило от каждого вдоха. Лес вокруг нас, голый, черный и искореженный, напоминал выпотрошенные внутренности огромного мертвого зверя. Ни переклички птиц. Ни спасительного шороха мелкого зверья в кустах. Только тяжелое, ритмичное чавканье наших сапог по стылой глине, раздающееся в этой акустической могиле слишком громко.

Мышцы ног горели огнем, тело вопило от крайнего истощения, но я давил эту слабость привычным усилием воли. Разум изо всех сил цеплялся за сухую логику. Без нее я бы уже давно рухнул в эту грязь и орал вместе с ледяным ветром.

Впереди маячила напряженная спина Элирии. Бывшая инквизиторша шла так, словно вместо позвоночника ей вбили стальной лом. Идеальная, жесткая выправка, хотя ее левый бок представлял собой одно сплошное пульсирующее месиво под грязной повязкой. Вокруг нее постоянно стоял отчетливый железистый запах свежей крови, но она даже не хромала. Жесткий, почти нечеловеческий контроль. Дисциплина, вбитая Орденом, стала для нее единственным спасительным каркасом, не дающим рассыпаться на куски. Она непрерывно сканировала мертвый лес, сжимая трофейный кинжал так сильно, что костяшки пальцев побелели до желтизны.

Слева от меня, тяжело дыша, спотыкался Джестенис. Маг огня, который еще недавно мог играючи плавить камни, сейчас напоминал ходячий труп с запавшими, лихорадочно блестящими глазами. Он то и дело заваливался вбок, судорожно цепляясь дрожащими руками за влажные стволы деревьев. Чувство вины жрало его изнутри гораздо быстрее, чем голод. Он винил себя за Академию. За Векриса. За ту свежую, рыхлую землю на его могиле, которая всё ещё стояла перед нашими глазами. Парень держался на одном голом нерве, натянутом до предела и готовом порваться в любую секунду.

За руку он упрямо тащил Силию. Девушка переставляла стертые ноги с механической, абсолютно пустой покорностью. Разум просто захлопнул перед ней двери, запер ее в темном внутреннем бункере, защищая от непоправимой перегрузки. Она не смотрела под ноги, не вздрагивала и даже не моргала, когда жесткие ветки хлестали ее по бледному, перемазанному сажей лицу. Пустая, выгоревшая оболочка, бредущая на автопилоте вслед за тем, кто ее тянет.

И был Гмых.

Старый гоблин замыкал нашу измученную процессию. Он шел тяжело, опираясь на ржавую железную трубу, выломанную из коллектора, но в его глухом шаге не было обреченности. Гмых топал по глине так, словно этот конец света был на его долгой памяти уже четвертым, и каждый следующий разочаровывал его всё больше своей унылой предсказуемостью.

— Стопорим, — хриплый, каркающий голос гоблина внезапно разорвал тишину, заставив нас вздрогнуть.

Элирия мгновенно развернулась, лезвие ее кинжала описало хищную защитную дугу. — Мы не прошли норму, — ее голос прозвучал сухо, с предупреждающим лязгом. Никаких эмоций, только холодная статистика выживания. — Если патрули Инквизиции чешут лес по квадратам, они нагонят нас к полуночи. Нельзя останавливаться.

— Если пройдем еще милю, они нагонят уже холодные трупы, — Гмых брезгливо сплюнул на землю серый сгусток слюны с пеплом. — Пацан вон сейчас свои легкие на мох выплюнет. Святоша, ты сама на ногах только на злости своей стоишь. А злостью сыт не будешь, она не греет. Садимся. Иначе останется только мылом веревку мазать, чтоб не мучиться.

Он подошел к узловатым корням вывороченного векового дуба и тяжело, с кряхтением осел на сырую землю, прислонив трубу к стволу.

Элирия несколько долгих секунд буравила его тяжелым взглядом. Рациональность всё же победила упрямство. Она коротко кивнула и опустилась на колени у самого края образовавшейся ямы, сразу заняв позицию, с которой хорошо просматривался наш тыл.

Я подошел к дубу и привалился спиной к склизкой, холодной коре. Ноги гудели так, словно в них залили чугун. Силия кулем осела рядом со мной, всё так же бессмысленно уставившись в одну точку между корней.

Джестенис с глухим, болезненным стоном упал на колени. Его руки била крупная, неконтролируемая дрожь. Закоченевшими пальцами он достал из кармана кусок влажного трута и кресало — обычный сколотый кремень и кусок стали, снятые с трупа какого-то инквизитора.

Парень начал высекать искры. Металл с резким звуком скользнул по камню. Тусклая оранжевая вспышка. Трут не загорелся. Чирк. Чирк. Движения Джестениса становились всё более дергаными, злыми и отчаянными.

— Давай же, тварь… — прошипел он сквозь стиснутые до скрежета зубы. Чирк. Чирк.

Искра наконец-то упала на трут, тот едва заметно затлел тонким дымком и тут же погас, убитый лесной сыростью.

Джестенис замер. Я видел, как болезненно напряглась его худая спина под промокшей курткой, как судорожно сжались кулаки, побелев на костяшках. А затем его просто прорвало.

С сорванным, почти звериным криком он со всей силы швырнул кресало в соседнее дерево. Металл со звоном отлетел в темноту. Парень вскочил на ноги, с яростью пнув кучку заботливо собранного мокрого хвороста. — Сука! — заорал он, схватившись руками за волосы. — Я маг! Я боевой маг огня, чтоб вас всех! Я мог бы сжечь эту гребаную чащу одним взглядом! А теперь… теперь я даже жалкий костер развести не могу, чтобы мы не передохли тут от холода, как бродячие собаки!

— Закрой рот.

Голос Элирии ударил его как тяжелый мокрый хлыст. Она даже не повысила тон, но в ее словах было столько ледяной, угрожающей тяжести, что Джестенис поперхнулся собственным криком. Инквизиторша медленно поднялась. Ее кинжал поймал тусклый свет серого неба.

— Сжечь — да, — процедила она, подходя к нему вплотную. — Заодно выдав нас всем охотничьим псам Ордена и тварям Скверны в радиусе пяти лиг. Любая искра магии сейчас — это маяк в кромешной тьме. Хочешь согреться, Джестенис? Хочешь, чтобы нас быстро нашли и согрели на кострах очищения?

Парень тяжело дышал, глядя на нее сверху вниз воспаленными глазами. В них стояли слезы бессилия и дикой усталости. — Мы всё равно сдохнем, Элирия, — прохрипел он, едва сдерживая дрожь. — Какая теперь разница? От инквизиторского меча, от клыков мутанта или от того, что наша кровь просто замерзнет во сне?

— Разница в том, что я не позволю тебе решать это за нас, — она толкнула его свободной рукой в грудь. Жестко. Безжалостно. — Сядь. Заткнись. И ищи свое кресало.

Джестенис сжал челюсти, но плечи его обреченно поникли. Воздух со свистом вышел из его легких. Он медленно опустился на колени и принялся шарить дрожащими, красными от холода пальцами в мокрой листве.

Я смотрел на эту сцену с глухим, вымороженным спокойствием.

Она была абсолютно права. Использование магии сейчас — это быстрое и гарантированное самоубийство. Но для меня лично это суровое предупреждение больше ничего не значило.

Потому что магии у меня больше не было.