Вернуть отцу имя. История семьи, сломанной политическими репрессиями
- -
- 100%
- +
Так они стали мужем и женой. Церемония была скромной, угощение — простым, но настроение у всех оставалось праздничным, и гости разошлись довольные.
Вскоре после свадьбы мама забеременела мной. Её мучила сильная тошнота, по утрам её рвало, но позднее она называла эти месяцы самым счастливым временем их совместной жизни. Однажды на последних сроках они с отцом грелись на солнце во дворе. Проходивший мимо директор радиостанции Мэй И ласково погладил маму по голове и сказал: «Вы похожи на двух котят». Мама и правда чувствовала себя счастливой, словно кошка на солнце. Отец скучал по Франции и 11 ноября, в годовщину окончания Первой мировой войны, купил вина и приготовил для неё французский обед. Постепенно самочувствие мамы улучшилось, вернулся аппетит. Она шила детскую одежду и одеяла, читала книги и журналы о воспитании. Когда я сильно толкалась, мама обращалась к животу: «Ах ты, непослушная маленькая проказница!» Родители работали днём и вечерами обязаны были присутствовать на собраниях. На последних месяцах живот стал тяжёлым, ноги отекали, и после рабочего дня мама мечтала только вернуться домой, но ежедневные совещания продолжались по три-четыре часа.
В испанской редакции работали несколько испанских специалистов. Среди них была женщина средних лет по имени Кэти, близкая подруга моих родителей. Детей у неё не было, и она особенно любила девочек. Кэти сказала, что, если родится дочь, хотела бы стать её крёстной и предложила назвать девочку Кармен — именем героини знаменитой повести и оперы. Я родилась 10 июня 1957 года. Сочетание «Чэнь Кармен» по-китайски звучало неудачно, поэтому родители сократили имя и назвали меня Чэнь Ка.
После моего рождения моя мать написала в своем дневнике о своем счастье в роли новоиспеченной матери и о своей безграничной любви ко мне:
15 июля 1957 г.
Больше всего я сожалею о том, что не смогла вовремя зафиксировать все изменения, произошедшие с моей младшей дочерью.
Сегодня ей исполнилось тридцать пять дней. Я каждый день держу её на руках, кормлю, глажу и непрерывно наблюдаю за ней. Кажется, будто она почти не меняется, и всё же я яснее любого другого человека вижу, как она растёт.
Мне говорили, что роды мучительны, но после рождения ребёнка боль забывается и мать мгновенно влюбляется в малыша. Со мной всё было немного иначе. Роды действительно оказались тяжёлыми, однако в первую минуту я не почувствовала безграничной любви к дочери. Скорее я была оглушена и с тревожным любопытством ждала первого кормления, разрешённого лишь через сутки. Когда медсестра передала мне девочку, я не могла понять собственных чувств. Неужели это маленькое красное, сморщенное существо — мой ребёнок? Я неловко, но нежно поцеловала её в лоб. Она едва заметно пошевелилась, и это крошечное движение мгновенно пробудило во мне жалость и нежность. Я прижала её ещё ближе и осторожнее — и в этих объятиях впервые осознала всю глубину своей любви.
В больнице я видела дочь только во время кормлений, и они стали самыми долгожданными минутами. Услышав издалека плач младенцев, я почти всегда взволнованно вскакивала с кровати: среди голосов мне чудился плач моей девочки. Когда медсёстры разносили детей по палатам, я всякий раз надеялась, что мою принесут первой, а заберут последней.
Через пять дней после родов мы вернулись домой. Всё было непривычно, и мы не знали, за что браться. Больше десяти дней мы жили в тревоге: боялись, что не сумеем ухаживать за ребёнком, что у меня не хватит молока, что няня недостаточно следит за гигиеной, и ждали новых неизбежных трудностей. Несколько раз я плакала от бессилия.
На пятнадцатый день девочка вдруг стала без конца плакать, почти не спала и плохо ела. Ночью приступ продолжился и сделался невыносимым. Мы с Жунканом растерялись. Соседи посоветовали отвезти ребёнка в отделение неотложной помощи. Врач обнаружил молочницу во рту, воспалённое горло и осложнение после сильной простуды. Всю ночь мы по очереди держали её на руках, и только около половины шестого утра она постепенно успокоилась.
При осмотре врач услышал шум в сердце третьей степени. После рентгенографии и электрокардиограммы у меня выявили врождённый порок — дефект межжелудочковой перегородки. Отверстие было совсем маленьким, один-два миллиметра. Врач сказал, что лечение пока не требуется, достаточно обследоваться раз в два года. Если по мере роста сердца отверстие не увеличится и не появятся другие, опасности не будет. В дневнике мама об этом не написала: она не хотела, чтобы о моём пороке знало слишком много людей.
15 июля 1957 г. (продолжение)
Из-за болезни мы постоянно брали дочь на руки и, главное, не решались дать ей как следует поплакать. Она быстро почувствовала нашу слабость и каждый день требовала, чтобы её носили и убаюкивали. Мы с Жунканом понимали, что закрепляем дурную привычку, но всё равно уступали ребёнку, которому не исполнилось и месяца.
Дурную привычку приобрести гораздо легче, чем искоренить. Нам пришлось приложить вдвое больше усилий, чтобы понемногу отучить её постоянно проситься на руки.
Из-за ребёнка я почти не отдыхаю. Днём лежу в постели и слежу за верёвками подвесной колыбели. Стоит им слегка качнуться, как я вскакиваю и смотрю на малышку: она ворочается, покряхтывает и снова засыпает.
Больше всего мы с Жунканом любим смотреть на неё, когда она крепко спит. Нам не надоедает любоваться спокойным милым лицом. Даже во сне выражение у неё непрерывно меняется, и, если бы я не боялась разбудить малышку, целовала бы её без конца.
Когда друзья говорят, что дочь красива, меня переполняют гордость и радость. Она и правда прелестна, особенно во сне, когда выглядит величественной, словно императрица. На двадцать седьмой день мы впервые вынесли её на улицу и примерно на полчаса поднялись на балкон к Чэнь Цзяпину. Свежий воздух оживил девочку: она зашевелилась, открыла глаза, посмотрела на голубое небо и спокойно устроилась на руках у Жункана.
Не знаю, когда именно это началось, но дочь вдруг перестала спать по ночам. На руках она засыпала сразу, а стоило положить её в кроватку — начинала плакать. Мы с Жунканом были в отчаянии: несколько ночей подряд не знали ни минуты покоя. Наконец решили проявить твёрдость и не реагировать на плач. Через полчаса девочка, всхлипывая, сдалась и заснула. Метод отчасти помог, но применять его было мучительно. Мы часто не выдерживали и брали её на руки; тогда она засыпала, но, оказавшись в кроватке, плакала ещё громче. Теперь стало немного лучше, хотя полностью проблема не исчезла.
В день, когда дочери исполнился месяц, мы приготовили лапшу с пельменями, а вечером сделали несколько снимков. Получатся ли они после проявки, было неизвестно. Мы пытались сфотографировать малышку во время купания, но она всё время двигалась, поэтому удачного кадра могло и не быть. Наверное, эти фотографии будут заметно отличаться от тех, что мы сделали на девятый день после её рождения.
Вчера мы с Жунканом отметили первую годовщину свадьбы. Много фотографировали дочь: отдельно, вместе с нами и во время кормления. Какой трогательный и счастливый день — первая годовщина нашей свадьбы, а малышке уже месяц и четыре дня!
Сегодня, в возрасте одного месяца и пяти дней, моя малышка наконец заговорила со мной! Няня уже несколько дней уверяла, что это скоро произойдёт, но я сомневалась. Утром девочка несколько раз залепетала в ответ на мои слова, и я пришла в восторг. Похоже, наша дочь здорова и сообразительна.
Дочка обожает свежий воздух. С тех пор как ей исполнился месяц, я каждый день выношу её на улицу. Там она спокойно лежит у меня на руках, не плачет и не капризничает. Соседи непременно останавливаются, хвалят её и говорят, что она очаровательна и хорошо растёт. Для месячного ребёнка она довольно высокая, хотя ни Жункан, ни я высоким ростом не отличаемся. Интересно, в кого она?
* * *
17 июля 1957 года
Сегодня днём малышка лежала на моей кровати и что-то лепетала. Проходя мимо, я остановилась посмотреть на неё. К моему удивлению, она широко открыла рот и засмеялась. Я была вне себя от радости, но стоило мне отойти, как девочка расплакалась, словно её страшно обидели. Неужели ребёнок в таком возрасте уже что-то понимает?
* * *
21 июля 1957 г.
Мы с Жунканом любим дочь всё сильнее; она здорова и хорошо развивается. Сегодня воскресенье, и Жункан немного подстриг ей волосы, чтобы на голове не появлялась потница. Нам было жалко расставаться с первым мягким пушком, поэтому он сложил состриженные волоски в конверт на память.
Кроватка моей малышки, в которой она спит уже сорок дней, стала ей мала. Поэтому сегодня я купила ей новую кроватку.
* * *
24 июля 1957 года
Сегодня я была на послеродовом осмотре; всё оказалось в порядке. Дочери сделали прививку от оспы. Во время укола она лишь дважды тихо всхлипнула.
* * *
30 июля 1957 г.
В последние дни реакция на прививку от оспы развивалась нормально: появились небольшие круглые красные волдыри, которые постепенно покрылись корочкой.
* * *
1 января 1958 г.
Наступил 1958 год — первый Новый год нашей дочери. Желаю, чтобы она росла ещё здоровее, красивее и умнее. Через десять дней малышке исполнится семь месяцев, и за это время она поразительно изменилась. Помимо грудного молока, теперь ест яичный желток, жидкую и даже овощную кашу. Моего молока хватает меньше чем на половину рациона, остальное приходится восполнять прикормом. Больше всего ей нравятся апельсиновый и яблочный соки. Когда хочется пить, она выпивает немного овощного отвара, но не любит подслащённую воду и совсем отказывается от простой. Она уже умеет сидеть, кивать, подмигивать, надувать губы и иногда махать на прощание. Когда мы с Жунканом возвращаемся с работы, дочь встречает нас с восторгом. Стоит хлопнуть в ладоши, как она протягивает одну руку. Мы спрашиваем: «А где другая?» — и она тут же подаёт вторую.
Наша маленькая дочка становится всё красивее — так думаем не только мы, но и друзья. У неё ясные блестящие глаза с тёмными зрачками, высокий нос, маленький рот и живое, умное выражение лица. Мы с Жунканом часто говорим, какой пустой была бы жизнь без ребёнка.
Их ребёнок только родился, семейное счастье едва начиналось. Но уже приближалась организованная Мао Цзэдуном кампания против правых, за которой последовали «Большой скачок», массовая выплавка стали и другие абсурдные политические кампании. Китай ожидал невиданный рукотворный голод: миллионы семей будут разлучены, десятки миллионов людей погибнут. Эта маленькая, тёплая и беззащитная семья тоже будет разрушена.
Пожилая женщина, которая обо мне заботилась.
Глава четвёртая. Как отца объявили «правым»
Прежде чем рассказать, как отца объявили «правым», я хочу кратко описать политическую обстановку того времени. После завершения гражданской войны в 1949 году Коммунистическая партия Китая во главе с Мао Цзэдуном провозгласила Китайскую Народную Республику. Затем одна политическая кампания сменяла другую: подавление контрреволюционеров в 1950 году, «Три против» и «Пять против» в 1951–1952 годах, кампания против Ху Фэна в 1955 году, кампания против правых в 1957 году, «Большой скачок» в 1958 году, «Четыре чистки» в 1962 году, Культурная революция в 1966 году, движение «В деревню» в 1968 году, кампания «Один удар и три против» в 1970 году, критика Линь Бяо и Конфуция в 1974 году, борьба против пересмотра приговоров в 1975 году — и так до смерти Мао в 1976 году. В те годы он был для Китая почти божеством, которому никто не смел возражать. Я считаю его жестоким, лицемерным, честолюбивым, алчным и бесстыдным человеком, склонным к манипуляциям и мести. По разным оценкам, за двадцать семь лет его правления погибло от шестидесяти до восьмидесяти миллионов китайцев.
В 1958–1961 годах Мао Цзэдун, стремившийся возглавить международный коммунистический лагерь и мечтавший, что Китай вскоре обгонит Великобританию и Соединённые Штаты и вступит в коммунизм, развернул общенациональный «Большой скачок». Кампания предусматривала повсеместную выплавку стали и создание народных коммун. Крестьян заставляли питаться в общественных столовых, а для кустарных печей собирать весь доступный металл, вплоть до домашних кастрюль и посуды. Такие печи появились почти в каждой деревне, но из-за примитивной технологии в них получался лишь негодный металл. Одновременно сельское хозяйство пришло в упадок, и уже через год по деревням распространился голод. Мао подверг чистке ветеранов революции, в том числе Пэн Дэхуая и поддержавших его военачальников, которые выступали против «Большого скачка», и продолжал ультралевый курс. Крестьяне всё меньше занимались землёй, ели в общих столовых и плавили металл. В следующие два года продовольствия становилось всё меньше. Целые деревни вымирали от голода, поля были усеяны трупами, повторялись случаи каннибализма — люди ели детей и даже родителей. В некоторых местах выживали только руководители деревень и кадровые работники. Несмотря на катастрофу, Мао отказывался открыть государственные запасы зерна для помощи голодающим и одновременно продолжал вывозить зерно в Советский Союз, поддерживая образ лидера мирового коммунистического движения. Через три года его грандиозный замысел полностью провалился. По приведённой автором оценке, от голода умерло сорок миллионов китайских крестьян. Западные исследователи называют эту катастрофу Великим голодом эпохи Мао.
Кампания против правых предшествовала «Большому скачку» и была направлена прежде всего против интеллигенции. Преследованиям подверглись не менее полумиллиона человек. Тогда же «правым» объявили моего отца и отправили его на исправительно-трудовую ферму. Три года его заключения и принудительного труда совпали с острейшим продовольственным кризисом, унёсшим, по приведённой в книге оценке, жизни сорока миллионов крестьян.
1 мая 1957 года «Жэньминь жибао» опубликовала директиву КПК о кампании по исправлению стиля работы. Интеллектуалов призывали свободно высказываться, критиковать недостатки партии и её руководителей; провозглашался лозунг «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». Этот курс получил название «политики двух сотен». Утверждалось, что открытая критика укрепит партию. Многие интеллектуалы поверили призыву. Они хотели применять свои знания на пользу стране и народу и говорили о том, чего, по их мнению, не понимали некоторые партийные кадры. Критика не означала желания свергнуть Коммунистическую партию. Однако кампания по исправлению стиля быстро превратилась в кампанию против правых. Людей, откликнувшихся на призыв, объявляли «правыми»; такое же клеймо получали даже партийцы, не желавшие обвинять невиновных.
Ниже приведён фрагмент статьи лауреата Нобелевской премии мира Лю Сяобо «Почему Мао Цзэдун начал кампанию “Сто цветов” и движение за исправление стиля: мой взгляд на кампанию против правых. Часть первая». Автор пишет о непостоянстве Мао и о подлинной цели кампании:
Китай Мао Цзэдуна был предельно авторитарным, тоталитарным обществом, в котором личные чувства и настроения вождя прямо влияли на государственные решения. Главной чертой политического характера Мао была готовность пользоваться любыми средствами ради цели. Его курс постоянно менялся: заявления противоречили друг другу не только изо дня в день, но порой с утра до вечера. Абсолютная власть питала его высокомерие и позволяла произвольно управлять событиями. Сам Мао называл себя «монахом под зонтом — без закона и без неба над головой». Внутри КПК лишь он мог так часто менять политику, поскольку олицетворял абсолютную истину: его слово становилось законом, любое, даже взаимоисключающее, утверждение объявлялось правильным, и никто не осмеливался открыто возражать. Ради сохранения верховной власти Мао переступал любые границы — партийную дисциплину, государственные законы и нравственные нормы; его изощрённость и жестокость доходили до крайности.
И кампания по исправлению стиля, и «Сто цветов», и кампания против правых служили одной цели: укрепить диктатуру КПК и неограниченную личную власть Мао. Поэтому его противоречивые действия с весны 1956-го до лета 1957 года определялись не принципами, а оценкой текущей угрозы собственному положению. Пока Мао полагал, что «Сто цветов» укрепят его авторитет в партии и международном коммунистическом движении, он поощрял эту кампанию. Когда же решил, что открытые высказывания угрожают режиму и его личной власти, начал преследование «правых». Именно поэтому сторонники противоположных объяснений его мотивов могут находить подтверждение в разных речах и указаниях самого Мао.
К сожалению, представления отца о Коммунистической партии основывались главным образом на прочитанных книгах. Как и многие будущие жертвы, он поверил призыву к свободному высказыванию и не понимал, что возвышенные слова о партии и народе могут оказаться пустой риторикой, а кампания по исправлению стиля и последующая борьба с «правыми» служат сохранению абсолютной власти Мао Цзэдуна.
Так для китайской интеллигенции начались долгие годы тяжёлых испытаний.
В один из выходных, вскоре после начала кампании по исправлению стиля, родители принесли меня, ещё младенца, в дом Янь Бао. Отец с надеждой говорил о призыве свободно высказывать мнения, но Янь Бао его воодушевления не разделял. Он советовал быть осторожнее и внимательно следить за признаками опасности. Оба всё ещё верили в Коммунистическую партию и считали себя прогрессивной молодёжью, однако Янь Бао прожил в Китае дольше и лучше понимал политическую обстановку. Он признавал, что партия формально просит о критике, но предупреждал: говорить можно далеко не всё. Сам он ничего не предложил и тем избежал преследования. Отец, напротив, решил, что вправе высказать своё мнение, и сделал это.
Испанская редакция, в которой работал отец, была создана недавно. В ней числились пять китайских сотрудников. Руководительница Гун Цзинмэй, член Коммунистической партии и бывший редактор китайских программ, отвечала прежде всего за политическое направление, хотя совершенно не знала испанского. Переводчиками с испанского были отец и два недавних выпускника — Ян Линьчан и Пан Бинъань. Яо Юэсю перевели из русской редакции: из-за ухудшения советско-китайских отношений объём вещания на русском сокращался, и сотрудников распределяли по другим языковым службам. Кроме того, в группе работали пять испанцев, приехавших из московского радио и имевших большой опыт. Эта команда стала одной из первых, кто создавал китайские передачи на испанском языке. Ян Линьчан позднее присылал мне воспоминания об их работе в период кампании по исправлению стиля и борьбы с «правыми»:
Сначала мы прекрасно работали и хорошо ладили. До свадьбы вашего отца почти каждый вечер после ужина гуляли вместе. Всё изменилось в 1957 году, когда партия начала кампанию по исправлению стиля и призвала партийцев и беспартийных высказывать руководству свои соображения. Некоторые говорили резко, другие воспользовались случаем, чтобы выплеснуть накопившееся недовольство. В партии усилились левые настроения: критику стали воспринимать как нападение и попытку свергнуть власть, после чего началась кампания против правых. В нашей группе работали пять испанских специалистов, долго живших в Советском Союзе. Это были опытные профессионалы, но они находились под сильным советским политическим влиянием. Им хотелось чаще рассказывать в эфире о древней культуре и традициях Китая, а мы настаивали на достижениях нового государства и его революционном опыте. На первый взгляд разногласия были небольшими, однако при подготовке программ китайские и испанские сотрудники постоянно спорили. Во время кампании по исправлению стиля ваш отец, опираясь на западный опыт, объяснял эти конфликты различием культур. Он говорил, что во Франции граждане могут присутствовать на парламентских заседаниях и критиковать президента, и это не считается чем-то исключительным. Сегодня такие слова кажутся безобидными, но тогда их истолковали как защиту капиталистической демократии. Поначалу, после обсуждений, все возвращались к работе. Затем требования ужесточились, испанскую редакцию обвинили в «правом уклоне», а сотрудников английской и французской служб привлекли, чтобы «помочь нам повысить сознательность». После долгой внутренней борьбы и по указанию сверху вашего отца объявили «правым».
Я находился на Кубе, когда умер ваш отец, и узнал о его смерти только после возвращения в Китай. Мы оба были тогда очень молоды и не понимали внутренних конфликтов в партии. После кампании против правых начались «Большой скачок» и новые политические преследования. В 1960 году стихийные бедствия в сочетании с бедствиями, созданными людьми, привели страну к так называемым «трём годам природных катастроф». В 1964–1965 годах кадровых работников направляли в деревни для проведения кампании «Четыре чистки», провозгласив классовую борьбу главным принципом. Политический курс становился всё более левым. Затем началась Культурная революция, погрузившая страну в хаос. В 1976 году один за другим умерли Мао, Чжоу и Чжу, а Таншаньское землетрясение ещё больше усилило страдания народа, который ждал перемен. Тогдашнее руководство разгромило «Банду четырёх», и Китай вступил на путь постепенного роста благосостояния. В конце 1970-х — начале 1980-х годов Дэн Сяопин предложил исправить прежние ошибки, проводить реформы и политику открытости и строить социализм с китайской спецификой. После двадцати лет напряжённого труда наша жизнь заметно улучшилась, а развитие страны ускорилось. В этот период появилось множество фильмов и телесериалов, в том числе «Легенда о горе Тяньюнь», «Годы», «Долг греха», «Любовь наполняет Жемчужную реку», «Ах, великий лес» и «Город гибискусов». Если у вас появятся дополнительные вопросы, напишите мне; я постараюсь ответить. Пожалуйста, поправьте меня, если я в чём-то ошибся.
Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь.
Вскоре он прислал ещё одно письмо:
Возвращение вашего отца из Франции в Китай в середине 1950-х годов было патриотическим поступком, заслуживающим уважения. Руководство ценило его и создало ему сравнительно хорошие условия. Когда его направили в международный отдел Центрального управления радиовещания, он, в отличие от нас, получил отдельную комнату. Зарплата у него была самой высокой среди пяти китайских сотрудников испанской редакции: он имел семнадцатый административный разряд, даже немного выше, чем у Гун Цзинмэй. Пан Бинъань и я только окончили университет и проходили испытательный срок; каждый получал 42 юаня, меньше половины его оклада, хотя одному человеку и этой суммы хватало. Ваш отец пришёл в группу в марте или апреле 1956 года, когда мы готовили первые передачи для Испании. До него переводчиков с испанского было всего двое, поэтому его появление примерно на пятьдесят процентов увеличило наши возможности. Он был опытнее нас и переводил свободнее. Все трудились очень усердно, и работать вместе было приятно.
В апреле 1956 года мы начали готовить пробные передачи на испанском, выходившие раз в два дня. После запуска работы резко прибавилось: кроме эфира, приходилось посещать многочисленные собрания. Поскольку ваш отец перенёс операцию на желудке и был слаб здоровьем, ему установили обычную дневную восьмичасовую смену, а мы с Пан Бинъанем дежурили ночью. В сентябре передачи стали выходить официально, дважды в день, и нагрузка ещё возросла. В 1957 году партия начала кампанию по исправлению стиля и предложила беспартийным высказывать мнения. Затем она превратилась в кампанию против правых, и вашего отца объявили «правым» за несколько признанных неправильными высказываний. Это несчастье разрушило вашу семью, как и многие другие китайские семьи, и навсегда омрачило вашу жизнь. Вы вправе знать прошлое отца, а я, его бывший коллега, обязан по мере сил ответить на ваши вопросы. Хотя мне почти семьдесят, я постараюсь вспомнить всё, что могу. Его возвращение в Китай было проявлением патриотизма: он был молодым зарубежным китайцем левых убеждений, которого несправедливо объявили «правым». Госпожа Чэнь Ка, после 1957 года левый курс привёл к «Большому скачку», Культурной революции и множеству несправедливых обвинений. Китайский народ дорого заплатил за эти ошибки, поэтому понимает значение реформ и открытости и особенно дорожит нынешними стабильностью и единством. Я уже на пенсии и живу спокойно. Надеюсь, вы ещё будете приезжать. Не знаю, окажутся ли мои воспоминания полезными; сообщите мне об этом.
Ян Линь старался говорить в примирительном тоне и представлял преступления той мрачной эпохи почти как безобидные ошибки. Однако мне казалось, что одновременно он искренне просит у меня прощения от имени партии и государства. Ниже я привожу письмо Пан Бинъаня, ещё одного молодого сотрудника той группы:
Я понимаю чувства дочери товарища Чэнь Жункана, потерявшей отца в раннем детстве и спустя десятилетия не перестающей думать о нём. С возрастом и опытом я стал воспринимать случившееся так: иногда мать по неосторожности причиняет боль собственному ребёнку. Но для пострадавших — особенно для тех, кто погиб, — такая боль непоправима. Я искренне сочувствую вам, вашей матери и всей семье товарища Чэнь Жункана. И всё же надеюсь, что вы постараетесь смотреть вперёд и сохранять более светлый взгляд на жизнь.