Вернуть отцу имя. История семьи, сломанной политическими репрессиями

Товарищ Чэнь Жункан пришёл в нашу группу в 1956 году и участвовал в создании испанского вещания нового Китая. Все мы считали его возвращение из-за границы проявлением патриотизма. Внутри группы и международного отдела отношения тогда были хорошими. Там работало немало зарубежных китайцев, вернувшихся на родину; их ценили и уважали. Ян Линьчан и я поступили на службу в 1955 году, а ваш отец — в 1956-м. При присвоении разрядов мы получили двадцать второй, а он — семнадцатый, то есть на пять ступеней выше. Мы с Яном, кроме основной работы, круглосуточно обслуживали иностранных специалистов как переводчики; вашему отцу из-за здоровья разрешили ограничиться восьмичасовым днём. Поэтому мы общались с иностранцами теснее, хотя отца тоже часто приглашали на встречи с важными зарубежными гостями. У меня сохранились две фотографии, на которых мы сняты вместе с ним, чилийским поэтом Пабло Нерудой и бразильским писателем Жоржи Амаду. Гун Цзинмэй фактически руководила группой. Насколько я помню, она была прямолинейной, не слишком образованной, говорила грубо и громко и плохо ладила с иностранными специалистами. В 1957 году, во время кампании по исправлению стиля, мы проводили собрания и собирали мнения. На одном из них ваш отец высказал предложения о работе и сказал, что при необходимости мог бы временно заменить Гун Цзинмэй. Я присутствовал и не понимал, зачем он это сказал: руководить группой мог только назначенный партией человек. Позднее состоялось собрание с критикой вашего отца, и я тоже в ней участвовал.

В начале 1958 года на коротком собрании нам объявили решение вышестоящей организации: вашего отца признали «правым» и понизили в должности. Я был молод и не вполне понимал последствия, но на душе стало тяжело. Я не мог поверить, что вернувшийся из-за границы китаец является врагом. Теперь мне кажется, что ваш отец не считал свои слова ошибочными: вероятно, он лишь хотел сказать, что способен при необходимости взять на себя руководство. Мы же исходили из того, что руководителя назначает партия и им может быть только её член. В обычных условиях подобное высказывание молодого специалиста закончилось бы объяснением и несколькими словами критики. Но кампания против правых усиливалась, и на него необоснованно навесили ярлык, который привёл к несправедливому обращению. Наша страна прошла трудный путь, допуская отклонения и серьёзные ошибки. Многие пострадали, некоторые заплатили жизнью. Останься ваш отец жив, его судьба могла бы сложиться иначе. Но его уже не вернуть. Если вы будете проводить поминальную церемонию, прошу возложить от моего имени цветы в память о патриотично настроенном зарубежном китайце.

И Пан Бинъань, и Ян Линьчан состояли в Коммунистической партии. После преследования моего отца оба продвинулись по службе и получили назначения за границу. Пан Бинъань был заместителем директора, затем директором международного отдела агентства «Синьхуа», позднее стал вице-президентом агентства и делегатом XII съезда КПК. Он говорил, что партия в своём развитии допускала «отклонения и даже ошибки», а жестокие политические преследования сравнивал с тем, как «мать иногда причиняет боль собственным детям». В его изложении Мао и партия выглядели почти невиновными. Такое, на мой взгляд, типично коммунистическое лицемерие вызывало у меня лишь презрение.

В пятом номере китайского журнала «Зарубежная коммуникация» за 2012 год Пан Бинъань опубликовал статью «Как новый Китай открыл двери испаноязычному миру», где подробно описал историю испанской редакции с момента её основания. Он перечислил китайских и испанских сотрудников, но намеренно не назвал моего отца. В январе 2013 года в телевизионном ток-шоу «Борьба» Пан сказал: «Экспериментальное вещание на испанском началось весной 1956 года, а официальное — в сентябре. Сначала нас было всего трое: двое молодых сотрудников и один переводчик с русского, а также пять испанских специалистов из Москвы». Под «двумя молодыми сотрудниками» он имел в виду себя и Ян Линьчана, под переводчиком — Яо Юэсю. Гун Цзинмэй, не знавшую испанского, он тоже не упомянул. Имя отца вновь исчезло из рассказа. В личном письме Пан выражал скорбь по «патриотичному зарубежному китайцу», а публично вычеркнул его из истории. Для меня это стало ещё одним примером человека, который говорит разным людям разные вещи. Именно такие люди преуспевали в эпоху лжи и нравственного разложения.

И Ян, и Пан подчёркивали, что мой отец занимал более высокий служебный разряд и пользовался особыми условиями. Возможно, это внимание лишь усилило опасность: как говорится, чем выше дерево, тем сильнее ветер.

В Коммунистической партии встречались и порядочные люди, готовые говорить правду. Чжоу Хун, прежде возглавлявшая русскую редакцию, а затем переведённая в испанскую, сказала мне по телефону: «Я недолго работала с вашим отцом: меня перевели туда в марте 1957 года. Но он произвёл на меня сильное впечатление. Худой, светлокожий, в очках. Переводчиков тогда не хватало, он много работал и был очень способным. У руководительницы группы были плохие отношения с испанскими специалистами, а ваш отец занимал по отношению к ним более спокойную и доброжелательную позицию. Я считаю, что его предложения по работе были разумными». Я спросила, почему же его объявили «правым». Чжоу Хун ответила: «Из-за конфликта с руководительницей группы. Именно она настаивала на таком решении. Помню, в партийной ячейке обсуждали, следует ли причислить к “правым” ещё одного зарубежного китайца, но я категорически возражала, и этого не произошло. Обсуждали ли там дело вашего отца, я не помню». Она добавила: «Сверху тогда сильно давили, но и у руководителей групп было много власти. Они докладывали начальству, а решения могли принимать без серьёзного расследования». Я заметила, что кампания против правых дала партийным работникам возможность сводить личные счёты. «Именно так, — согласилась она. — Не только эта кампания: все политические движения позволяли мучить и использовать людей. О том времени трудно говорить. Это была огромная катастрофа, через которую прошли все». На мой вопрос о реакции коллег на смерть отца она ответила: «Мы очень горевали, но никто не смел сказать об этом вслух». Я была искренне благодарна этой женщине за правдивость и доброту.

Я также поговорила по телефону с Яо Юэсю, переводчицей с русского, которую перевели в испанскую редакцию. Вначале она сильно волновалась. По её словам, в ту эпоху не менее полумиллиона интеллектуалов по всей стране объявили «правыми», и ей было страшно возвращаться к этим воспоминаниям. У неё было слабое здоровье, и при любом волнении повышалось давление. Её младшего брата, которому было всего двадцать пять, тоже объявили «правым». Когда она стала задавать вопросы о его положении, кто-то предупредил: «Будьте осторожны». Частые болезни помогли ей пропустить многие собрания и избежать худшего. Наконец она заговорила о моём отце:

Позже я услышала, что Чэнь Жункана объявили «правым», но не знала, куда его отправили. Я больше его не видела; было ясно лишь, что он оказался в каком-то ужасном месте. Из-за болезней я работала с перерывами и вернулась на радиостанцию на полный день только в начале 1960 года. К тому времени в испанскую редакцию перевели новых сотрудников, а испанские специалисты уехали домой. Затем меня направили в португальскую редакцию, и о Чэнь Жункане никто не говорил. В начале 1961 года кто-то из испанской группы — уже не помню кто — тихо сообщил мне, что Чэнь Жункан умер от болезни. Я была потрясена. Но тогда люди не позволяли себе даже думать об этом, а если думали, то не показывали. К тому же меня саму постиг тяжёлый удар. Мой младший брат и ваш отец разделили почти одну судьбу: обоих объявили «правыми», отправили на трудовое перевоспитание, и оба примерно в одно время умерли на ферме. Горе из-за брата совершенно сломило меня; я уже не могла вынести ещё и чужую боль. Это была трагическая эпоха, о которой мне трудно вспоминать. Несчастья следовали одно за другим, но внешне всё оставалось спокойно. Никто не произносил ни слова, и смерть вашего отца тихо стёрли, будто её никогда не было.

Мать рассказывала, что отец жаловался: руководительница Гун Цзинмэй не знала испанского и часто отсутствовала, но любое решение требовало её одобрения. Рабочие материалы приходилось переводить для неё на китайский, а её указания — обратно на испанский для иностранных сотрудников, и это сильно замедляло подготовку передач. На собрании в мае или июне 1957 года отец предложил несколько способов упростить работу и сказал, что в отсутствие Гун Цзинмэй готов временно выполнять организационные обязанности. Вероятно, именно этот эпизод Пан Бинъань позднее описал как попытку отца «стать руководителем группы». В те дни Мао призывал говорить свободно, без оговорок и страха возмездия, провозглашал, что «пусть расцветают сто цветов и соперничают сто школ», и предлагал помогать партии исправлять стиль работы. Но вскоре, выманив критиков наружу, он начал кампанию против правых и уничтожил тех, кто поверил его призыву. Молодые люди без опыта партийных кампаний, такие как мой отец, стали невинными жертвами.

После того собрания отец продолжал работать как обычно и, по-видимому, не ждал беды. Но с началом кампании против правых Гун Цзинмэй организовала его публичную критику: его обвиняли в защите «ложной демократии капиталистического общества» и сопротивлении партийному руководству. Осенью 1957 года, под конец рабочего дня, к матери подошёл сотрудник и сказал: «Вашего мужа собираются объявить правым». — «Почему?» — спросила она. — «Потому что он критиковал Гун Цзинмэй. Похоже, решения уже не избежать». У матери задрожали руки. На следующий день появились большие рукописные плакаты с обвинениями: «Чэнь Жункан — антипартийный, антисоциалистический…» Мать затерялась в толпе и прочитала каждый; эти слова надолго врезались ей в память. Янь Бао однажды пришёл на радиостанцию, увидел плакаты и ужаснулся. После этого он больше не решался поддерживать связь с отцом. Первое обвинение сводилось к тому, что отец якобы выступал против партийного руководства, считая, что человек, не владеющий языком, не может руководить специалистами. Подобные обвинения тогда предъявляли многим. Вторым была защита «формальной демократии» капиталистических стран. Когда дело представили наверх, заместитель директора Управления радиовещания и глава международного вещания Вэнь Цзицзе не согласился с обвинениями. Однако его собственное положение из-за внутрипартийной борьбы было неустойчивым, и помочь отцу он не смог. В итоге отца объявили «правым». Позднее и самого Вэнь Цзицзе признали антипартийным элементом и «правым» — в том числе за попытки защищать обвинённых, среди них Чэнь Жункана. Перед смертью Вэнь описал эту историю в книге «Первый реабилитированный “правый”».

Борьбой с «правыми» руководила партийная группа, а повседневную работу выполняла канцелярия парткома. Как начальник отдела внешних связей и член партийной группы, я узнал от руководителя канцелярии, что в нашем отделе служит более двухсот человек, многие долго жили за границей, поэтому отдел признан особо важным. При установленной норме в пять процентов от нас требовали выявить не меньше десяти «правых».

Я спросил: «Разве можно заранее устанавливать число “правых”?» Мне ответили: «Я лишь выполняю указание Центрального комитета. Если получится шесть процентов — возражать не стану; если меньше пяти, придётся добавить». Тогда я серьёзно сказал: «Вы участвовали в кампании проверки кадров во время войны с Японией и должны помнить её уроки. Тогда семьдесят процентов сотрудников агентства “Синьхуа” и газеты “Цзефан жибао” назвали шпионами. После расследования выяснилось, что, кроме нескольких дел, требовавших дополнительной проверки, шпионов среди них не было. Позднее перед несправедливо обвинёнными извинились, но отношения уже были разрушены, а люди деморализованы. Та кампания имела ограниченный масштаб. Если теперь правящая партия повторит такую ошибку по всей стране, последствия будут огромны».

Собеседник с трудом выговорил, что вернётся и доложит о моих возражениях.

Но норма была установлена вышестоящим руководством. Когда позднее меня самого объявили «правым», в заключении партийной группы записали, что в начале кампании я «сопротивлялся борьбе с правыми». Приведу несколько примеров.

Чэнь Жункану было тридцать лет. Он долго жил во Франции, а после возвращения работал переводчиком в зарубежном вещании. Во время кампании его предложили объявить «правым». Я спросил: «На каком основании?» Руководительница группы ответила: «Он нападает на партию за бюрократизм». — «Но партия сама признавала бюрократизм ещё до кампании по исправлению стиля. На кого же он нападает?» — «Он противопоставляет нам лицемерную демократию капиталистических стран и обвиняет нас в отсутствии демократии». — «В чём именно выражается нападение?» — «Он выступает против меня, руководителя группы». Я возразил: «Разве несогласие с руководителем — это антипартийная деятельность? Разве не предписано особенно осторожно относиться к зарубежным китайцам и не навешивать ярлыки без веских оснований?» Мне ответили: «Правило действует только в течение первых трёх лет после возвращения, а он живёт здесь дольше». — «Насколько дольше?» — «На одну неделю». Я сказал: «Даже если прошла неделя, не торопитесь. Посмотрим, как будут развиваться события». Но после многочисленных собраний и обвинений Чэнь Жункана всё же признали «правым». Его отправили на принудительные работы в деревню, и чуть больше года спустя он умер.

Цянь Миньци, двадцатичетырёхлетнюю студентку Народного университета и редактора-стажёра, хотели объявить «правой», потому что её мужа уже признали «правым» в Министерстве иностранных дел, а она пришла туда плакать и протестовать. Я спросил: «Высказывала ли она сама какие-либо “правые” идеи? Как отреагировала на большие плакаты с нападками на партию?» Ответ был: «Никак». Я сказал: «Нужно понять, была ли это лишь эмоциональная реакция на судьбу мужа или у неё действительно есть политические убеждения, которые вы называете правыми. Это разные вещи». Но после долгих споров её всё равно объявили «правой».

Шао Яньсяну тогда было двадцать четыре года, он работал редактором отдела внутреннего вещания Центральной народной радиостанции. В начале ноября Мэй И уехал в Москву на празднование сорокалетия Октябрьской революции, и руководство кампанией против правых в управлении временно поручили мне. Отдел предложил отнести Шао к «правым», а решение требовало моего согласия. Я знал, что он пришёл на радио ещё шестнадцатилетним, до окончания Китайско-французского университета, был талантлив и писал стихи. Поэтому спросил, в чём обвинение. Мне ответили: «В его стихах есть антипартийские мысли». Я прочитал тексты, признанные антипартийными, и увидел обычную сатиру. Некоторые печатались в приложении «Чили» к «Китайской молодёжной газете»: например, стихотворение высмеивало покупателя, который намеренно мучает продавца, прикрываясь правилом «товар можно брать и менять сколько угодно». Остальные были в том же духе. Я не понимал, как это можно считать нападением на партию, и на всякий случай обратился к Линь Моханю, руководителю отдела литературы и искусства Управления пропаганды. Выслушав меня, он тоже решил, что Шао не следует объявлять «правым». Однако через двенадцать дней меня отстранили от этого дела, и я больше не мог вмешиваться. Вскоре я узнал, что Шао всё-таки получил ярлык «правого».

На самом деле к осени 1957 года отец прожил в Китае лишь два года — с осени 1955-го. Не знаю, ошибся ли Вэнь Цзицзе, написав в книге о трёх годах, или неточные сведения ему передала руководительница группы Гун Цзинмэй.

8 марта 1957 года. Слева направо, первый ряд: мои родители; справа налево: Гун Цзинмэй, Ян Линьчан; задний ряд, в центре: Пан Бинъань; справа от него спереди: Яо Юэсю; и несколько других испанских экспертов, имена которых мне неизвестны.