Чистые сердцем

Когда Гриня, тщательно проверив каждую деталь, кивнул Алексею, тот поставил подпись на договоре. Управляющий и Пашнов обменялись рукопожатием.

– Ах да, совсем из головы вышло! – вспомнил Александр Викторович. – Пётр Семёнович просил передать, что будет рад самостоятельно доставить всё приобретённое вами.

– Благодарю вас, это прекрасная новость, – ответил Алексей. – До свидания. Надеюсь, мы продолжим наши деловые отношения. Обязательно ждите от нас фирменных окороков.

Компания вышла из конторы и направилась к своему тарантасу. С чувством выполненного долга и лёгкостью на душе они расселись по местам и тронулись в обратный путь.

Пока тарантас медленно проезжал мимо одного из кирпичных цехов, у ворот стояла кучка рабочих, покуривая в перерыве. Один из них, широкоплечий детина в замасленной робе, презрительно хмыкнул и громко, чтобы услышали, сказал:

– Вон, гляньте, какая важная задница! И пешком-то пройти не могут, боятся замарать свои барские ножки в нашей земле. А как с этой земли оброки драть да нашим трудом наживаться – это запросто!

Его товарищи громко и грубо засмеялись. Второй рабочий, заметив Гриню, сидевшего рядом с кучером, ехидно выкрикнул:

– А тебе-то каково барчука обхаживать? Видать, хорошо пристроился! Одежонку его поношенную носишь, важной птицей себя возомнил!

Гриня, обычно сдержанный в таких ситуациях, на этот раз не вытерпел. Он повернулся к обидчикам и спокойно, но твёрдо бросил:

– Заткнитесь.

На мгновение воцарилась тишина, а потом рабочие разразились новым хохотом.

– Ой-ой-ой! Гляньте, заговорил! – передразнил его второй мужик. – А что ты сделаешь-то? Барин твой, небось, наказал рот без спроса не открывать?

Алексей слышал всё с самого начала. Уже с первой, презрительной фразы рабочего в его сознании чётко и ясно возник план действий: нужно остановить тарантас, выйти, и твёрдо, но без высокомерия, ответить. Он знал, что должен это сделать.

Но почему-то он медлил.

Внутри него боролись противоречивые чувства. С одной стороны – жгучее чувство несправедливости и желание защитить друга. С другой – странная, почти парализующая неуверенность. Он был барином, и его слово имело вес, но именно этот вес сейчас давил на него. «А что, если я только усугублю ситуацию? Скажут, что барин приехал и строит из себя господина. Унизят Гриню ещё больше через меня».

Мысль о том, чтобы применить силу – ту самую, непонятную мощь, что вчера помогла ему остановить Прохора, – даже не возникала. Она пугала его ещё больше. Использовать её в такой стычке казалось кощунственным, как выстрелить из пушки по воробьям.

Его бездействие, эта краткая, но роковая заминка, позволила насмешкам перерасти в оскорбления, а затем и в прямой вызов, брошенный Грине.

– Остановиться! – громко, властно, не оставляя места для возражений, приказал Алексей.

Возница дёрнул вожжи, и тарантас резко замер. Отец Матвей, сидевший рядом, тут же обернулся к нему, на лице его читалась тревога.

– Алексей, подожди...

– Всем оставаться здесь! – перебил его Алексей, его голос звучал сталью, а во взгляде, который он бросил на спутников, была такая непреклонная воля, что даже у Прохора, готового ринуться за ним, вырвалось лишь сдавленное: «Барин...»

– Я выйду один, – отчеканил Алексей, уже отворяя дверцу. – И только попробуйте меня ослушаться.

Он спрыгнул на землю и, не оборачиваясь, направился к группе рабочих, чей смех замер, уступив место удивлённому и настороженному молчанию.

– Здравствуйте, господа рабочие, – раздался спокойный, но чёткий голос Алексея. – Вот и я, тот самый барин, что в повозке сидел. Кто хочет мне что-то сказать – прошу, только в глаза и не утаивая. Не в толпе стоять и выкрикивать, а мне лично.

Он стоял перед ними, и мужики, только что такие уверенные, невольно притихли. Парень был молод, лицо юное, но по нему никак нельзя было сказать, что рос он в барских покоях, среди гувернёров да французских книжек. Во всей его осанке – прямая спина, широкие плечи, привыкшие к работе руки – чувствовалась не барская изнеженность, а суровая, мужская выучка. Лицо было спокойным, но не мягким. Взгляд – вот что смутило и обезоружило их больше всего. Он не был злым, не был надменным. Он был... твёрдым. Ясным и не по годам взрослым. Таким взглядом смотрят люди, которые с детства знают цену своему слову и несут ответственность не только за себя. Таким взглядом мог бы смотреть на них молодой, но опытный мастер, знающий себе цену. В нём читалась не злоба, а холодная, требовательная правота, перед которой их грубая бравада вдруг показалась мелкой и постыдной.

Неловкая пауза затянулась, но ненадолго. Один из рабочих, тот самый детина, что начал перепалку, сделал шаг вперед. Упирая руки в бока, он вызывающе окинул Алексея взглядом.

– А чего ж не повторить-то? – он хмыкнул, оглядываясь на товарищей, ищущих поддержки. – Говорю, ножки свои барские в нашей грязи марать боитесь! На тарантасе по заводу разъезжаете, словно на параде!

Его голос, сначала уверенный, к концу фразы снова набрал силу, подпитываемый одобрительным гулом сзади. И этого оказалось достаточно.

Как стая, почуявшая, что вожак вступил в бой, остальные рабочие тут же оживились, найдя в себе смелость.

– Верно! Господа важные! – подхватил другой, тощий и вертлявый.

– Ишь ты, как вырядился! – крикнул кто-то из толпы.

– Поди, и не знаешь, как лопату в руках держать! – раздался ещё один голос, под общий хохот.

На мгновение Алексей снова оказался в центре хамоватого хора, но теперь он стоял на земле, лицом к лицу с теми, кто всего минуту назад чувствовал себя безнаказанным за его спиной.

На перепалку уже сбегались другие рабочие с соседних участков. Со всех концов завода тянулись люди в замасленных робах, с любопытством и мрачным удовлетворением в глазах. Всегда интересно посмотреть, как мужик барина унижает – словно свой, родной гнев выходит наружу, находя наконец мишень.

Образовалась плотная толпа, в центре которой стоял Алексей, а перед ним – набравшийся смелости заводила. Шёпот, одобрительные выкрики и ехидные комментарии создавали гулкий, враждебный фон.

– Давай, Ванька, расскажи ему про барскую жизнь! – крикнул кто-то из толпы.

– Пусть знает, как мы тут в грязи ковыряемся! – подхватил другой.

Ситуация стремительно накалялась, превращаясь из словесной перепалки в нечто более опасное и непредсказуемое. Алексей оказался в кольце любопытных и озлобленных лиц, чувствуя, как с каждым мгновением растёт напряжение.

Все ожидали, что сейчас барин, с покрасневшим от унижения лицом, бросит какую-нибудь гневную фразу вроде «Вы не представляете, кто я такой!» и поспешно ретируется в свой тарантас.

Но Алексей сделал нечто совершенно противоположное и потому ошеломительное. Он... рассмеялся. Не истерично, не нервно, а спокойно и даже с некоторой долей искреннего веселья. И при этом продолжал так же уверенно стоять в центре этого враждебного круга, словно наблюдал за забавным, хоть и немного глупым, спектаклем.

Этот смех прозвучал как удар хлыста. Он обезоружил толпу лучше любой угрозы. Насмешки и выкрики стихли, уступив место растерянному молчанию. Мужики смотрели на него с недоумением, пытаясь понять, что же такого смешного этот барчук увидел в их гневе. А Алексей, выдержав паузу, наконец перестал смеяться, и его лицо снова стало серьёзным, но уже без и тени страха или злобы.

– С самого детства помню, – начал Алексей, и его голос, спокойный и доверительный, заставил толпу притихнуть, – когда отец впервые меня наказал... Я тогда отцу Матвею, наставнику моему, вон он в тарантасе сидит, все нервы вытрепал. Но не бойтесь, выходить он не будет – а то я смотрю, вас тут достаточно собралось, а так он выйдет, и вдруг перевес будет на нашей стороне.

В его голосе явно прозвучал сарказм, и по толпе пробежал сдержанный смешок.

– На чём я остановился? Ааа, он, человек Божий, настолько не мог справиться со мной, что как-то не вытерпел, и просто вырвалось у него: «Иди ты в задницу!» – Алексей мастерски передразнил возмущённый шёпот священника.

– Ох, как мне это слово понравилось! Не слышал я такого раньше, и ведь как звучало!

Он сделал театральную паузу.

– Отец вечером приходит и спрашивает: «Ну что, Лёшка, как успехи?» А я ему: «Пап, иди ты в задницу!».

На этот раз смеялась уже добрая половина собравшихся, а улыбки появились практически у всех.

– Отец аж засвирипел, рвал и метал. И с следующего дня объявил: встаю рано утром и иду батрачить на поля. – Алексей махнул рукой, будто перечисляя бесконечный список. – И косить, и за скотиной убирать, и дрова колоть... Этих наказаний было столько, что не счесть.

Его голос стал теплее, задумчивее.

– И знаете, как я полюбил мужичье? Они со мной кашей делились, да такой вкусной, с костра. Приходишь уставший, а на полянке котёл огромный. Как нажрешься – и спать под берёзку, ненадолго... – Он грустно усмехнулся. – Только мужичье-то потом, после работы, отдыхать шли – спать, а то и выпить. А меня кто от моих уроков освобождал? Никто. Сиди, учись, хоть и руки дрожат, и карандаш удержать не можешь. Вот так я с мужичьём всю свою жизнь и провёл.

Алексей обвёл толпу внимательным, понимающим взглядом.

– А смешно, что теперь эти мужики мне же говорят, будто я земли боюсь. Ну, меня – ладно... Но Гриню за что? Друга моего. Не барина , который таким же мужичьем и является.

– Вы уж, наверное, думали, что с кулаками на вас полезу, – Алексей усмехнулся, и в его глазах плеснулся озорной огонёк. – Да незачем мне. Не вижу смысла таким образом доказывать, что вы не правы. Хоть и кулачным боем, не побоюсь этого слова, мастерски владею.

Он словно невзначай сжал кулак, и по толпе пробежал одобрительный гул. Мужики уважали силу, особенно когда о ней говорили без хвастовства.

– Помню, даже за мотыгу подрался, – продолжил Алексей, и его лицо озарилось улыбкой при воспоминании. – Лет двенадцать мне было. А причина-то пустяковая – заточил я её до бритвенной остроты, любую целину как масло режет. После обеда прихожу – а её нет!

Тут уже никто из мужиков не смог сдержаться. Громкий, понимающий хохот прокатился по рядам. Для каждого из них это было как своё, родное воспоминание – пропавший инструмент, общая деревенская боль.

Хохот постепенно стих, и один из рабочих, тот самый детина, что начал всё, выступил вперёд. Его лицо стало серьёзным, а в глазах исчезла насмешка, уступив место усталой горечи.

– Да не за это мы тебя, барин, дразнили, – проговорил он, и в его голосе слышалась не злоба, а давняя, накипевшая усталость. – Не можем мы более... Батрачим реально. С утра до ночи, а конца-краю не видно. А в карманах – ветер.

Он обвёл рукой территорию завода, и его слова подхватили другие, выкрикивая свои обиды, которые копились, вероятно, годами:

– Заплата на заплате, а не одежа!

– Детишки по сусекам крохи собирают!

– Хозяева жируют, а мы – как скотина!

– За любую оплошность – штраф, ползарплаты как не бывало!

– Работаем до седьмого пота, а своим углом обзавестись – несбыточная мечта!

Это был не организованный протест, а стихийный выплеск той боли и несправедливости, что сидела в каждом из них. Они смотрели на Алексея уже не как на врага, а скорее как на того, кто, может, донесёт их правду до тех, кто её не видит и не хочет видеть.

– Что же, – голос Алексея прозвучал твёрдо, но без упрёка, – давайте разберём. Но выслушайте до конца. И ересь мне про то, что «не так всё» и «не эдак» не несите – как я вам говорил, с мужичьём я рос и всё это видел своими глазами.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул по лицам рабочих.

– Денег у вас нету? Это вы женам своим рассказывайте. А то, что после получки всем цехом идёте и пропиваете всё до копейки – это я сам видел не раз. И не только выпивка, а ещё и в «орлянку» играете до последней рубахи, да к женщинам тем самым идёте, что у трактира дежурят.

Мужики зашумели, пытаясь возразить, но Алексей поднял руку, требуя тишины.

– По одежке своей вы, конечно, интересны. Её вам выдают, деньги за неё не просят. А не выдавали бы – свою бы портили, а оно вам не надо. Да и какая разница, в чём мне было когда-то в поле идти? – Он усмехнулся, глядя на свои когда-то стёртые в кровь ладони.

– А штраф... Вот это интересно. Всё пропито, а выпить охота – ну и используете спирт-сырец, что для лаков да смол берёте. А он для этого не гождается. Вот вам и штраф. И что вы мне на это скажете?

Алексей стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Его слова, жёсткие и бескомпромиссные, но звучавшие без барского высокомерия, а с пониманием человека, который знал эту жизнь изнутри, повисли в воздухе. Мужики молчали, потупив взгляды. Привычные отговорки больше не работали.

– Нравится вам выходить да кричать, – продолжил Алексей, и в его голосе зазвучали нотки жёсткой, но справедливой укоризны. – И кричать-то кому? Повозке? Смелы вы, ничего не скажешь.

Он обвёл толпу тяжёлым взглядом, давая своим словам проникнуть в сознание каждого.

– Управляющего вашего я видел, разговаривал с ним. Видно – управленец такой, что заботится о своём деле. И о рабочих своих, – Алексей сделал смысловую паузу, – а вы тут его грязью поливаете, вместо того чтобы с ним по-человечески проблемы свои решать.

– Александра Викторовича-то мы в обиду не дадим, – вдруг раздался голос из толпы, и один из рабочих, постарше, с сединой в бороде, сделал шаг вперёд. – Стараемся служить ему честно. Он человек правильный, это верно.

В его словах прозвучала искреннее уважение к управляющему, и несколько других мужиков поддержали его одобрительным гулом. Общий настрой толпы начал меняться – от враждебного к задумчивому и даже немного пристыженному.

– А тогда что вы здесь стоите, да языком моло́тите с барчуком? – вдруг громко и со смехом крикнул Алексей, и в его глазах снова запрыгали озорные искорки. – А ну, марш на работы, слюнтяи!

Его слова, прозвучавшие не как барский приказ, а почти как дружеский поднач, вызвали среди рабочих смущённый смех и оживлённое движение. Толпа начала быстро расходиться. Мужики, ещё минуту назад готовые к конфронтации, теперь уходили, перебрасываясь шутками и покачивая головами – кто с досадой, кто с невольным уважением к этому странному барину, который сумел и правду в глаза сказать, и по-своему их понять.

– Вы уж простите нас, барин, – сказал тот самый мужик, что первым начал разговор. В его голосе теперь звучало не вызывающее любопытство, а искреннее уважение. – Вы сами-то кто будете? Откуда вам про нашу жизнь знать?

– Алексей Пашнов, – ответил он просто. – Из имения, что в шестидесяти верстах от Иркутска.

– Ну, давайте, барин, – кивнул мужик, и на его лице появилась уважительная улыбка.

– Пашнов? Я не ослышался? – раздался удивлённый голос позади тарантаса.

Алексей обернулся. Возле конторы завода стояли двое: управляющий Александр Викторович и незнакомый мужчина. Незнакомец был одет в строгий тёмно-синий сюртук чиновничьего покроя, под которым виднелся безупречно белый крахмальный воротник. В его осанке, в том, как он держал трость, и во внимательном, оценивающем взгляде чувствовалась привычка к власти и порядку. Это был человек из министерства, тот самый столичный чиновник, приезд которого заставил всех нервничать. Он не сводил с Алексея пристального, изучающего взгляда.

– Все верно, Алексей Васильевич Пашнов, – подтвердил Алексей, слегка смущённый таким вниманием.

– Вы же точно сын Василия Петровича Пашнова! – воскликнул незнакомец, и его строгое лицо внезапно озарилось широкой, искренней улыбкой. – Да, конечно, точно! Я же вижу – глаза не могут меня обманывать.

Он решительно шагнул вперёд и энергично пожал Алексею руку.

– Как же я рад с тобой познакомиться! Ну Вася, сына уродил, – расчувствовался чиновник, с одобрением окидывая Алексея взглядом. – Богатырь!

– Очень рад, – смущённо произнёс Алексей, чувствуя себя немного ошеломлённым таким горячим приёмом.

– Боже, что же это я, забыл представиться! – воскликнул незнакомец, с комичным ужасом хлопнув себя по лбу. – Я – Дмитрий Семёнович Зарский, чиновник особых поручений при Министерстве. С твоим отцом, поручиком Пашновым, мы служили вместе, в 77-м воевали с турками. Я командиром роты был, а он моим заместителем. Как война закончилась, так и разошлись наши пути, больше не виделись. Только переписывались пару раз, да и всё.

Дмитрий Семёнович повернулся к управляющему:

– Спасибо вам, Александр Викторович. Беседа рабочих с Алексеем Пашновым в принципе мне всё разъяснила. Вижу, что в порядке у вас всё. Подпишу завтра все необходимые документы.

Затем он снова обратился к Алексею, и в его глазах запрыгали весёлые искорки:

– А ты, Алексей, если домой собираешься, батю своего извести, что мы на днях к вам приедем. Как доехать, я думаю, узнать будет не трудно. Ждите нас послезавтра. Возьму с собой семью – жену и дочь.

Сказав это, Зарский дружески похлопал Алексея по плечу и, кивнув на прощание, направился обратно в контору в сопровождении несколько ошеломлённого, но явно довольного Терехова.

Алексей же остался стоять возле тарантаса, пытаясь осмыслить этот неожиданный поворот событий. Поездка в Иркутск оказалась куда насыщеннее, чем он мог предположить.

Компания была ошеломлена таким огромным количеством событий в Иркутске, но теперь все мысли были устремлены вперед – нужно было спешить домой, чтобы успеть подготовиться к встрече важных гостей.

Глава 9. Санкт-Петербург. 1905 год.

Григорий шел по знакомой дороге к Духовной академии, и на душе у него было светло и радостно. Он уже привык к этому пути, к этим стенам, и сегодняшний день сулил нечто особенное. Ведь епископ сам пригласил его, да еще и попросил совета – ему нужен был его, Григория, взгляд на некоторые вещи. Эта мысль согревала Распутина больше, чем утреннее солнце.

Он вспоминал их последнюю встречу, теплый прием, участие во взгляде владыки. И пусть в сердце еще тлели угли старых обид и сомнений к верховному духовенству, сейчас они отступали перед чувством востребованности, перед надеждой, что его слово, его понимание веры могут быть кому-то нужны.

Он ускорил шаг, с нетерпением думая о предстоящей беседе.

На этот раз монах-привратник встретил его сухим, без особого энтузиазма поклоном. Григорий, чувствуя натянутость, мягко улыбнулся и обратился к нему с теплотой:

– Брат Иоанн, я очень горжусь и уважаю людей, кто так ревностно исполняет свой долг. Прошу, не держите на меня зла. Я не мог поступить иначе. – Он помедлил, давая словам проникнуть в сердце монаха, а затем продолжил: – Как говорится в притче: «Путник, идущий в гору, не гневается на камень, что преграждает дорогу. Ибо камень лежит там не по злой воле, а по воле Того, Кто гору сотворил. Мудрый путник обойдет его с миром, ибо знает – и камень на своем месте служит».

Распутин хорошо понимал простую истину: отношения с любым человеком, каким бы незначительным он ни казался, стоит поддерживать в мире и добром согласии. Никогда не знаешь, чья помощь или молчание окажутся решающими в час испытаний.

– Ничего, проходите во двор, – ответил брат Иоанн, и хотя голос его по-прежнему звучал сдержанно, суровые складки вокруг рта смягчились. – Владыка сказал, что будет ждать вас там.

Монах отступил в сторону, пропуская Григория. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах, обычно строгих и отстранённых, теплилась искорка – не просто удовлетворение, а тихая, почти стыдливая радость от услышанных слов.

Двор Духовной академии был прекрасен в своей строгой, возвышенной гармонии. Пространство, окруженное монументальными стенами из красного кирпича, напоминало скорее уединённый монастырский клирос, нежели обычный городской двор.

В центре, на ухоженном зелёном газоне, возвышался старый, раскидистый дуб, под сенью которого стояли деревянные скамьи для размышлений и бесед. От главного корпуса к жилым флигелям вели мощёные дорожки, а вдоль стен, в тенистых уголках, цвели сирень и жасмин, наполняя воздух тонким, сладковатым ароматом.

С одной стороны двора находилась небольшая, уютная часовня с золочёной главкой, с другой – виднелся вход в библиотеку. Воздух здесь был наполнен особой тишиной, нарушаемой лишь мерным звоном колокола с соседней колокольни и щебетанием птиц в ветвях дуба. Это место дышало миром, учёностью и молитвой, создавая ощущение отрешённости от суетного мира за стенами.

Среди цветущих клумб, медленно прогуливаясь с задумчивым видом, двигался епископ. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, а пальцы перебирали чётки.

Григорий тихо подошёл к нему и с почтительным поклоном поздоровался:

– Мир вам, владыка.

Епископ встрепенулся, и его лицо, как обычно, озарилось радушной улыбкой при виде Распутина.

– Григорий Ефимович, как я рад вас видеть!

Однако Григорий, обладавший редкой способностью чувствовать состояние души собеседника, сразу уловил: за этой привычной приветливостью скрывалось беспокойство. В глазах владыки читалась не просто задумчивость, а глубокая, сокрытая тревога.

Распутин понимал, что эта тревога возникла не на пустом месте. Он мягко, почти по-отечески, взял руку епископа и своим низким, бархатным голосом, обладавшим удивительной силой утешения, тихо произнес:

– Разрешите, отец, я вам прочитаю молитву.

Не дожидаясь ответа, он начал нараспев, вкладывая в каждое слово глубокую, идущую от сердца веру:

– Господи, даруй рабу Твоему Сергию мир душевный, силу в скорбях и ясность в помыслах. Освети путь его светом Твоим и не остави в час сомнений. Аминь.

– Простите меня, владыка, – продолжил Григорий, не выпуская его руки, – но я заметил, почувствовал всем нутром, как кричит ваша душа.

Епископ замер. Его глаза расширились от изумления, в них читалось не просто удивление, а потрясение от того, что этот человек смог так безошибочно и прямо коснуться самой сути его состояния. И тогда произошло странное: с плеч епископа будто свалился невидимый тяжёлый груз. Он выдохнул, и его осанка, прежде напряжённая, смягчилась.

– Спасибо, брат мой, – тихо, но с новой лёгкостью в голосе произнёс он. – Мне... мне действительно стало лучше.

– А теперь прошу вас, расскажите мне то, что вас так мучает, – мягко, но настойчиво сказал Распутин. – Я не желаю говорить ни о чём более, пока не разделю с вами вашу ношу.

Он произнёс это с подобающим участием, и его лицо выражало искреннее сострадание. Однако в глубине души Григория уже не было прежней бескорыстности. Теперь им двигало не только желание помочь, но и жгучее любопытство, а также тонкий расчёт. Он понимал: чем глубже будет его проникновение в тайны и заботы сильных мира сего, тем прочнее станет его собственное влияние. Эта мысль, тёплая и властная, уже пустила корни в его сердце.

– Да, я буду рад поделиться с вами своими тревогами, – ответил епископ, и в его голосе послышалась лёгкая облегчённость. – Но, пожалуй, давайте пока неспешно прогуляемся и побеседуем о чём-нибудь более отвлечённом. Я как раз жду архимандрита, инспектора академии, которого вы видели в прошлый раз. Как только он присоединится к нам, я расскажу обоим всё, что тяготит мою душу.

Они неспешно прогуливались по двору, вдыхая пряный аромат цветущего жасмина и свежесть скошенной травы. Беседа текла легко и непринуждённо, словно между старыми друзьями. Они расспрашивали друг друга о детстве, о первых шагах на духовном пути, вспоминали забавные случаи из семинарской жизни, смешные проделки однокашников и свои собственные ребяческие ошибки.

Однако, если смотреть со стороны, в этой, казалось бы, равной беседе была существенная разница. Епископ Сергий, чья душа только что облегчилась молитвой Григория, говорил с поразительной открытостью. Он с улыбкой рассказывал о том, как в юности путал тексты молитв, или как однажды, увлёкшись чтением, просидел до утра в библиотеке и проспал утреннюю службу.

Распутин же, напротив, был подобен глубокому озеру – на поверхности играла рябь общих фраз и уклончивых шуток, а всё существенное, все те острые углы и тёмные закоулки его прошлого, что и делали его тем, кем он был, оставались под спудом. Он мастерски создавал иллюзию откровенности, не раскрывая ни единой по-настоящему важной тайны своей души.