Ничего или водяной пар

Цикл книг «Ничего или водяной пар».

Книга первая: «Температура свертывания крови».

Пролог

Люди, мечтающие о вечной жизни, богачи, учёные, это никому из вас не надо. Это очень тяжёлое бремя: просыпаться ежедневно столько дней подряд, есть одну и ту же еду. Даже путешествуя по всем странам мира, за немалый срок всё успеет надоесть. Жить как жил и не иметь возможности хоть что-то поменять, ведь за двести с лишним лет ты пробовал практически всё. Что хорошего люди нашли в индивидуальном бессмертии, ведь чаще всего бессмертием хочет обладать лишь один индивидуум, а не распространять это значение на всех разумных?

Бессмертие — это как подписка на бесконечный сериал, где все сезоны, кроме первого, — сплошные драмы. Ты смотришь, морщишься, думаешь: „Ну вот опять…“ — а отменить подписку не получается. И главное — никаких титров в конце.

По началу ты думаешь, что это сон, хороший и приятный сон, из разряда тех, когда тебе снится богатство, слава, роскошная жизнь. Сны, где ты обоюдно влюблён, где тебе всё можно. А на деле – пустота в душе, ужасные сны, где ты теряешь близких, себя, всё, что тебе важно и дорого. Абсолютная пустота в душе, зияет дыра, а в ней ничего.

А что такое «ничего»?

Отсутствие звуков?

Нет, это вакуум.

Отсутствие смысла жизни?

Нет, это отсутствие сознания. Если взять в сравнение то, что есть, и то, чего нет, очень простой пример.

Вода – это источник пищи, источник утоления жажды, и ещё вагон и маленькая тележка для чего нужна вода, H₂O. А в сравнении с этим, что такое водяной пар? Тот же H₂O, но только в его газообразном состоянии, испарился, и из него ничего не сделать, ни приготовить, ни напиться, с ним ничего не сделать. Водяной пар уже ушёл в воздух и уже представляет собой другой химический элемент. После такого начинаешь понимать, что такое «ничего». Это уже часть воздуха, это просто пар, устремляющийся к небу. Вот что такое «ничего».

Самое обидное, что в данной истории этим «ничего» был я, существо, прожившее более двухсот лет и от самого себя не оставившее того, кем оно было раньше, того меня уже не было.

Да-да, если ты бессмертен, это не значит, что ты не умираешь. Возможно, ежедневно, возможно, ежечасно, возможно, когда уходит близкий тебе человек. Когда меняешься сам, когда тебя меняют и подстраивают под себя другие люди.

Ты не умираешь сам, умирает часть тебя. Ты уже не тот ребёнок, что в 7 лет пошёл в школу, не тот, кто в 14 впервые узнал, что такое секс, не тот, кто в 18 стал свободен от мнений своих родителей, не тот, кто в 24 почувствовал самостоятельность, обзавёлся семьёй. В 30 лет, когда едешь на дачу на шашлыки с друзьями, в 50 лет, когда шашлыки тебя уже мало волнуют и ты едешь на ту же дачу полоть сорняки, в 60, в 70 лет, когда ты уходишь на пенсию, в то время, когда тебя радует простой диалог, просто с кем-то новым поговорить – для тебя уже хороший день.

Умирает время в тебе, часть твоей жизни. С каждым годом, месяцем или днём ты меняешься, меняешься настолько, насколько это возможно и невозможно. Уснул одним, а просыпаешься другим.

В 18 тебе не нужна забота родителей, которая была так необходима в детстве, в 20 тебя не интересуют игрушки, что так будоражили мозг в 12, в 24 ты не думаешь о девушках как об элементе удовлетворения своих сексуальных потребностей, в 30 ты не думаешь обо всех развлечениях, о которых думал в 18. В 40 ты хочешь мотоцикл, квадрокоптер и ещё кучу бесполезных вещей, в 60, в 70 лет ты хочешь только одного – здоровья, и больше тебе ничего сильно не нужно. Ты сам остаёшься живым, но постоянно частично умираешь.

Знаете, когда тебе 213 лет и не такие мысли уже были, особенно когда при тебе умирали твои же дети, ведь не часто мы слышим термин осиротевшие родители. Как бы грустно эта история ни звучала, она есть, и, к сожалению, жива в нашем мире. Но хочу я рассказать немного о другом, о себе.

После сказанного

У меня появилось время, и я решил рассказать свою историю. Мне вечно 25 лет, но я в заточении, и завтра в очередной раз меня попытаются лишить жизни. Я расскажу, как жилось мне двести лет назад и как жилось две недели назад. А как я попал в клетку времени, ведь время — не линия, не круг, не спираль. Оно — сеть, где каждая нить — выбор, каждая ячейка — потеря, каждый узел — воспоминание, которое не даёт тебе стать паром, уносящимся в небо, я поведаю немного позже.

Часть 1. «Пепел»

Глава 1.

Родился я в 1812 году, в одной из околомосковских губерний, сын гренадера, вернувшегося с войны в апреле 1813‑го.

С трёх лет отец учил меня быть сильным и храбрым. В те годы многие боялись новых войн и строго муштровали детей. К своим неполным семнадцати годам я стал отличным наездником, владел приёмами кулачного боя и стрельбой из мушкетов, а в метании предметов мог дать фору даже отцу.

К счастью, крупных конфликтов не случилось — лишь локальные стычки, в которые наши части редко призывали. До двадцати пяти лет жизнь текла спокойно. Я стал военным, обучался в лучших кадетских корпусах, получил хорошее образование: выучил французский, знал произведения отечественных авторов.

Особенно любил Гоголя. Именно у него я почерпнул мысль: чем больше страданий, тем глубже творчество. Но для меня это касалось жизни. Я не был писателем, но верил: испытания закаляют дух. Пушкин же, несомненно, заложил основы русской письменности и способствовал развитию культуры.

Порой меня считали странным. Целыми днями я занимался саморазвитием: читал, тренировался в стрельбе и фехтовании. В моём возрасте ровесники уже женились и растили детей, а я оставался одинок — зато чётко понимал себя и своё окружение. Я мог уйти на холм смотреть закат и, погрузившись в мысли, встретить рассвет. Моя натура была романтичной, но я не терял связи с реальностью — в отличие от Дон Кихота.

Я готовился ехать в Москву, поступить на службу, прославить нашу фамилию. Ведь что есть жизнь, если тебя не вспомнят потомки? Если о тебе не напишут биографию? Сейчас я понимаю: это была наивность. Жизнь — не предрешённость. Человек становится героем не по рождению, а через выбор. Порой всю жизнь живёшь неправильно, а в последний момент совершаешь подвиг.

Романтика хороша в меру. Всегда нужно помнить: судьба может всё изменить в секунду.

Это отступление — взгляд спустя годы. Вернёмся к тому времени.

Я собирал вещи. Ехал надолго, на неопределённый срок, поэтому готовился тщательно. Дни шли ровно и спокойно.

Но в один миг всё перевернулось.

На деревню обрушился град. Не обычный — а бушующее пламя, которое ничего не щадило. Градины не таяли: по цвету и структуре они напоминали лёд, но были чем‑то иным. Плазменные шары? Сгустки энергии? Спустя почти двести лет я могу лишь предполагать.

Тренировки с отцом не прошли даром. Я действовал чётко: бегал, укрывался, кувыркался, словно под артиллерийским обстрелом. Было ли это везением, подготовкой или судьбой? Не знаю. Но отец не успел… Возраст взял своё. Я не заметил, как остался один. Вокруг кричали люди, выла скотина, а всё вокруг полыхало. Деревушка была небольшой, но площадь охваченного огнём казалась бесконечной.

Я стоял почти голый, в рванине. Один рукав тлел, другой отлетел во время акробатики. Не моё везение меня спасло — реакция. Из всех выжил лишь я.

Огонь утих. Вокруг было светло, как днём. Всё горело, но странное свечение подхватило меня и понесло вверх. «Вот и конец», — подумал я. Но нет.

Деревянные дома горели быстро. В луче света я поднимался долго — сейчас думаю, это было намеренно. Дома догорели, вверх клубился дым. В этой мгле я летел к небу, не зная, что ждёт.

Тогда я впервые их увидел. Точнее, не увидел — всё тонуло в бархатной тьме. Той самой, которую я представлял, чтобы уснуть: абсолютная тьма, без единого проблеска.

Я был беспомощен. Остатки одежды лоскутами висели на мне. Спас меня кожаный ремень и охотничий нож за поясом. Как только почувствовал твёрдую поверхность, рванул нож из ножен. В кромешной темноте, не видя ничего, я махал им, чтобы никто не подошёл.

И тут услышал голос. Слов не разобрал, но метнулся на звук и воткнул лезвие по рукоять. Кто‑то взвизгнул и упал. Я хотел продолжить, но вдруг не смог пошевелиться. Голубая завеса окутала меня, сковывая движения. Я чувствовал руки и ноги, но шевелил ими с огромным усилием. Силы покидали меня.

— Ты показал выдающийся результат, — произнёс голос по‑русски. Он не был жестяным — обычная речь человека, выучившего язык. Перед сложными словами были паузы, ударения падали не туда.

— Как… как… гвоздь, вбитый в цель!

— Спасибо, — буркнул я. — Только гвоздь обычно не сопротивляется.

— Ты показал выдающийся результат, — произнёс рептилоид, тщательно выговаривая слова.

— Как… как… гвоздь, вбитый в цель!

— Спасибо, — буркнул я. — Только гвоздь обычно не сопротивляется.

— Наш род ищет тех, кто достоин унаследовать силу предков, — продолжил ящер. — Вы доказали, что способны нести эту мощь. Согласны ли вы принять дар и стать частью нашего наследия?

Злость вскипела во мне. Я хотел закричать: «Пошли вы…», но лёгкие сдавило. Каждое слово приходилось вытягивать с усилием. Вместо отказа сорвалось:

— Да, конечно. Как гаечный ключ — пока не сломается…

Мысль «Я согласился!» мелькнула — и я отключился.

Очнулся в светлой комнате, не связанный. Лежал под грудой одеял, голый, и пытался вспомнить, что произошло. Всё упиралось в это «да». Больше — пустота.

Встал. Надо обдумать: я не связан, согласился на их предложение — значит, не пленник? Проверим дверь.

Сделал шаг — дверь ушла вбок. И я впервые увидел его.

Смесь варана и птеродактиля: прямоходящий ящер с шестью конечностями, рудиментарными крылышками на спине. Крылья были маленькими, не шевелились. В детстве я слышал сказки про драконов. «Да уж, попал так попал», — мелькнуло в голове.

Отвращение к твари боролось со здравым смыслом. Я подавил ярость и почти с поклоном произнёс:

— Добрый вечер.

— Мы приветствуем вашу особь на корабле. Вы у нас около двадцати пяти минут земного времени. Операция прошла успешно. Сейчас мы над остатками вашего поселения, вскоре возьмём курс на нашу древнюю базу — место нашего происхождения, — отчеканил ящер.

Манера говорить, как у робота, обо всём произошедшем, и упоминание деревни укололи меня в самое сердце. Я бросился на эту тварь. Острые зубы и когти полосовали меня, но мне было безразлично: я уже поддался ярости боя и лупил эту ящерицу обо всё, что мог.

Это могло затянуться, но в тот момент, когда я ударил вараньей головой о какой‑то пульт, в полу открылся люк, и мы начали падать. Я посмотрел вниз, вверх, взглянул по сторонам, понимая, что сдохну через несколько секунд, и сказал:

— Помогут ли тебе твои крылышки, птеродактиль? — и заржал.

Может, я и не победил, и скоро превращусь в мокрое пятно на земле, но я сделал что мог, и это не могло меня не радовать.

Глава 2.

Но моя смерть так и не наступила. Я долго летел вниз и упал. Было очень больно; не знаю, как это описать, с чем сравнить. Возможно, по пику боли это сравнимо с ритуальным убийством у викингов — «Кровавым орлом». Подробно описывать я это не буду; это единственное, что пришло на ум, когда я думал о нечеловеческой боли. Мне кажется, я сломал каждую кость в своём теле; даже не сломал, а какие-то из них практически превратились в пыль. Не знаю, возможно ли это, но ощущения были именно такие. Как ни странно, спустя мгновение после падения я смог встать. Ничего не понимая, кроме одного: я живой. За этот день, скорее за эти часы, минуты, я уже устал удивляться и огляделся.

Всё вокруг горело, доски с треском обваливались. Я стоял на пылающих углях родного дома. Как интересно: ведь я мог упасть куда угодно. Я пробыл на корабле некоторое время, он мог изменить свою дислокацию, да и забирали меня совсем из другого места. Думая о патетике и софистике, я пытался понять, что делать дальше; только непрерывная работа мозга не давала мне сойти с ума. А вокруг были только смерть, хаос и разруха. Взглянув вверх, я ничего не увидел. Я огляделся более пристально, вспомнив о том, что изначально я падал не один, но никого и ничего не увидел. Я осел наземь, обхватил руками голову и, слишком сильно уйдя в свои мысли, задремал.

Видимо, ненадолго — разбудило меня жжение в ноге. На ней лежало огромное полено; мой дом до конца сложился. Всё ещё будучи в непонимании, я удивился тому, что на мне ни царапины. Этому я ещё буду долго удивляться, а первое время ещё и баловаться с этим. Но в данный момент надо было думать, что делать дальше.

Вокруг ничего живого; хотелось дать волю эмоциям и заорать, но, осадив сам себя, дав себе оплевуху, я принялся за дело. Пошёл искать гостки пепла или другим останкам тел, что были моей семьёй или теми кто был мне близок, и пошёл искать лопату.

Даже будучи крещёным, я не верил в Бога, а моя семья верила, вся деревня верила, поэтому забив на собственные убеждения, я постарался максимально подробно сделать ритуал священника, сюда вряд-ли кто-то приедет в ближайшее время, тем более это не будут представители духовенства.

В одном из менее разрушенных домов я нашёл лопату и штаны. Хотелось хоть как-то скрыть наготу, которая до этого момента меня никак не смущала. Ведь бегать голым по мертвой деревне — это одно, а хоронить близких — это другое.

Копал я недолго, часа два. Те горстки пепла, которые смог найти, что остались от моего дома и моих близких, не занимали много места. Молитв погребения я не знал, прочитал «Отче наш» — этому учили везде, — трижды перекрестившись, и зарыл эту братскую могилу, соорудил из крепких палок крест, водрузил его, упал на колени и заорал, наконец, дав волю своим эмоциям. Прошло пару минут, и мне на лицо начало капать, потом и вовсе начался сильный ливень. Поорав минут пять, захлебываясь дождевыми каплями, я встал и посмотрел на заливающий небо на востоке солнечный свет. Выплескивал свои эмоции не только я, но ещё и небо. Как и говорил, я романтичен, но не писатель, но вдруг с губ начали срываться слова:

Тьма? Это не конец.

Боль? Это мой венец.

Падал, вставал, опять падал,

Теперь я знаю — я не слаб.

Туман? Он мне не преграда.

Мишень? Пусть целятся — не надо.

Я иду. Цель ясна.

Кровь свёртывается. Война.

Стоя в одних штанах, в копоти, гари, весь в земле, я пытался думать дальше; видимо, эти неумелые строки высосали из меня все здравые мысли. «Пламя и пепел», — сказал я, сплюнул и пошёл вперед, оглянулся в последний раз, посмотрел на место, бывшее моим домом, и сказал без злобы и обиды, уже уставшим голосом: «Вы зря пришли на эту землю, она не принадлежит вам и никогда не будет. Это наша земля, наша планета, моя земля и планета. Я вас накажу, чего бы мне это ни стоило».

Глава 3.

Шёл уже третий день, как я уходил из своей деревни, и я изучал свои возможности. Голод и жажда меня убивали, но медленно, и я возвращал себе умершие органы моментально, и из-за этого миг смерти был коротким, но всё равно неприятным; после этого я оставался бодрым и свежим, только мой внешний вид менялся: росли борода, волосы и ногти. Выйдя на тракт спустя десять дней, я наконец-таки дошёл до какой-то деревушки. Нашёл постоялый двор. Будучи едва похожим на человека — чумазый, лохматый, без единого намёка на то, что я платежеспособен. Черттовски хотелось поесть, попить; смерть, пусть и быстрая, была крайне болезненной. Больше всего мне хотелось смыть с себя всю гадость, что облепила моё тело, разум и душу.

Заходить я не хотел ни в таком виде. Обойдя заведение, через забор я увидел служебную дверь и остался ждать. Мне повезло: спустя минут двадцать оттуда вышел коренастый мужчина и достал трубку. Это было не дешёвое удовольствие, и я понял, что вряд ли это обычный работник, а скорее всего — хозяин двора. Окликнул его; в его взгляде было презрение, но он подошёл, и я смог рассмотреть его поближе: хорошая одежда, сшитая на заказ, борода до пояса, он выглядел как зажиточный купец, но одна деталь меня всё же порадовала. Добрые глаза — это всегда очень хорошая черта; ощущение, что он мне поможет, оказалось ближе, чем я думал.

Подойдя, он тоже пристально осмотрел меня и спросил: «Что случилось, сынок?» Это «сынок» ещё больше меня к нему расположило; я не хотел врать, но какие-то вещи всё-таки следовало оставить при себе. Я рассказал, откуда я, что была сильная буря, сверкали молнии, мою деревню, мой дом спалило, один лишь я чудом уцелел; сказал, в какой это стороне, если захочет проверить. По мне, это был примерно похожий рассказ про то, что случилось. Боюсь, если бы я начал говорить про пришельцев и другие подробности, меня бы сдали в дом для умалишённых. Не знаю, поверил он мне или нет, но ответил так: «Вон там сарай, на сено ляжешь, сейчас тепло, не простынешь; колодец сажень двадцать от сарая, иди помойся, еду тебе принесут в сарай, отдохни пару дней, и мы потом с тобой ещё раз поговорим, вижу, тебе надо прийти в себя». Не дожидаясь моего ответа, он подмигнул мне и ушёл, так и не выкурив трубку.

Поев и помывшись, я шёл поблагодарить главу постоялого двора, которого звали Василий, и сказать, что хочу помочь ему, ответить услуга за услугу, но он меня не слушал: выделил мне простенькую одежду из своего гардероба, ходил и занимался своими делами. Будучи одетым, я сел за один из столиков и принялся ждать. Прошло несколько часов, пока не началась обычная пьяная драка. Всё бы ничего, если бы не тот факт, что драка переросла в грабёж: из кухни выбежал крепкий малый с тесаком, чтобы успокоить трёх мужиков с ножами, что требовали деньги. Его зарезали, быстро и хладнокровно; грабители знали, на что идут, и не боялись убивать. Драка напоминала балет: три танцора с ножами, один с тесаком и я — как дирижёр, который решил вмешаться. Подскочив, разбил взятой с соседнего стола бутылкой голову одного из грабителей, двух других положил в рукопашном бою; холодное оружие — это большое преимущество в трактирной драке, если умеешь им пользоваться. А они умели, но на дворовом уровне, а моя военная подготовка и пройденная война давали мне широкий спектр преимуществ. При хороших условиях я бы и пять таких положил. А учитывая мои новые способности, то не знаю, сколько человек смогли бы меня остановить. Завсегдатые начали расходиться, персонал убирал трупы и причиненный ущерб, Василий командовал, я зашел за стойку с напитками и налил себе что-нибудь покрепче. Закончив раздавать указания, владелец трактира обратил на меня внимание и сказал: «Я чувствовал, что если помогу тебе, ты поможешь мне, спасибо. Не хочешь ли остаться и поработать у меня?» Смотря как выносят тело повара, что так храбро вышел из кухни один на троих, я спросил: «Поваром?» Несмотря на трагичность ситуации, Василий улыбнулся и ответил: «Это был мойщик посуды, если хочешь, определим тебя на его место». «Он улыбнулся, но в глазах мелькнула усталость — как у человека, который слишком часто терял то, что строил годами. „Это пятая попытка за полгода, — тихо сказал он. — Раньше я надеялся на удачу, теперь — только на тебя». Я не стал долго думать, мне нужно было очень о многом подумать и решить мой дальнейший путь, а передышка с возможностью изучения себя мне бы очень помогла: «Я согласен», — коротко ответил я. Дальше мне показали, где моё место для сна, и ещё раз поблагодарили все сотрудники этого замечательного места.

Итак, пока я помогал по хозяйству и периодически выкидывал разнообразную публику, произошла ещё одна попытка грабежа; из гостей и работников никто не пострадал, в отличие от нападающих. И у заведения появилась «дурная» репутация для грабителей.

Хорошо общался с сотрудниками и завсегдатаями: после закрытия сидели, выпивали и болтали. Все поражались моему умению пить, ведь я не пьянел. Не знаю, что именно это было: организм блокировал этанол, попадающий в кровь, считая его вредной бактерией или чем-то ещё. Но мои сбережения всегда увеличивались благодаря спорам на то, кто кого перепьёт, хотя это быстро кончилось. Изредка удавалось затеять спор с кем-то из заезжих; жил весело и интересно.

Моя способность не пьянеть была не единственной. Очень часто, особенно вначале моего проживания на этом постоялом дворе, беря нож, я уходил к реке и проверял себя и свой организм. Вначале было страшно, и я ограничивался только порезами, которые затягивались быстрее, чем я убирал нож. Дня через три любопытство взяло верх, и я рубанул себе палец. Было чертовски больно, еле сдержался, чтобы не заорать, но с того момента, как я захотел зажать рукой рот, чтобы не закричать, и донести её до лица, палец уже был на месте — прошло всего лишь мгновение.

Я тренировался ежедневно, и с каждым днём тело откликалось всё быстрее. Раны заживали на глазах, усталость не приходила — но иногда, ночью, я ловил себя на мысли: Что, если однажды оно перестанет? У меня больше не было усталости и одышки; опять же, не знаю всех причин — более быстрая циркуляция воздуха и крови в организме, тогда это было слишком сложным для понимания. При этом мышечная масса росла, если я хорошо питался. Тоже странно: если я не ем и не пью, то умираю, но организм выращивает новые органы; однако если заниматься и не есть, то эффекта не будет. Слишком много вопросов и практически нет ответов.

Ещё я пробовал не спать какое-то время. Я продержался неделю, начал видеть галлюцинации, бредить, нарушалась координация. Понимая, что меня это убьёт, я всё-таки лёг спать, ведь умирать — это больно.

Шло время, я думал, что мне делать с этими возможностями и как найти тех, кто сделал это со мной и моей семьёй. Прошло уже два года, я никак не менялся. Я понимал: ещё года три, и это будет странно для окружающих — что я не старею. Подумав, я решил: если действительно я никак не буду меняться больше пяти лет, оставаться в одном месте нельзя и пора уже думать о том, что делать дальше.

Прошло четыре года, как я жил у Василия, пока мне никто ничего прямо не говорил, но я слышал разговоры о том, что я не изменился никак и нормально ли это. Вот тут понимая, что вопрос о том, что надо как-то менять дислокацию встал особенно резко, но тут судьба дала мне шанс, хотелось бы сказать подарила, но не думаю, что это мог быть подарок.

Одним из зимних вечеров я выгонял со двора очередного дебошира, который сильно перебрал и начал лезть ко всем с кулаками. Вышвырнув его лицом в сугроб, я затем поднял его и пинком отправил в сторону дома. Стал возвращаться в заведение и решил посмотреть, идет ли он вообще, и увидел конницу. Судя по одежде — обычные люди, дюжина человек. Я начал всматриваться: они как раз были близко к тому пьянчуге, которого я только что выкинул; там еще шныряли люди: кто в гости, кто из гостей. Я вдруг увидел, как конный отряд ускорился и обнажил клинки; все, кто попадался на пути, теряли конечности. От их ударов люди падали замертво, некоторые в безмолвном крике; кто-то успевал увернуться, но попадал под копыта, неминуемо погибая. Увидев эту кавалькаду, несущуюся в нашу сторону, я почувствовал, как меня охватили злость и ярость. Кто-то опять хочет погубить место, где мне хорошо? Не позволю! Не думая, я бросился на задний двор, взял топор, забежал внутрь, взял свои ножны и гаркнул: «Запереться и никому не выходить!» И ураганом вырвался наружу. Как ни странно, все эти мои действия не заняли и минуты; разбойники, бандиты, убийцы — не знаю, как их назвать — еще только приближались. Почему сейчас зима? Вот бы сейчас и камни были под рукой. Я бережно положил ножны, взял ледышку и кинул в одного из них; попал — он слетел с седла и упал замертво. Взял свою шашку из ножен. У нас тут кузнец, черкес, у него были лучшие клинки. Метнул топор в самого рьяного всадника, тот тоже рухнул. Передо мной кружили десять всадников. Я отскочил на крыльцо, чтобы доставить им дискомфорт, но то ли они не знали конного боя, то ли решили, что им хватит сил убить одного, но они ошибались. Подходя нестройным строем по два-три человека, первые два не успели понять, как закончили существование. Видя это, остальные восемь начали брать меня в кольцо. Пока они не собрались, двоим я перерубил горло и одному резанул ногу. Но сейчас я стоял в кругу шести озлобленных убийц и рванулся вперед, стараясь защитить голову; отбивал, бил, резал. Пелена ярости окутала меня, но их было больше, и они меня задавили числом. Я был военным, но нас учили искусству холодного и огнестрельного оружия, а не рукопашной схватке; не был я знатоком единоборств, и в один момент толпой меня смогли повалить и начали резать. Кто-то сел на руки, кто-то на ноги — они просто хотели, чтобы я умер, но я жил, орал от боли и пытался вырваться. Шашку я все еще сжимал в руке мертвой хваткой. Кое-как мне удалось отрубить кому-то руку, после чего я смог подняться и начать контратаковать. Их осталось не так много, и они начали отступать, но я был охвачен яростью, кровавая пелена была перед глазами. Они стали целью моего мщения за то, что делали то же самое, что произошло с моими близкими. Они бежали, я догонял и убивал. По ощущениям всё длилось несколько часов, а как оказалось, вся заварушка не длилась больше трех минут: Я стоял над телами, сжимая шашку. Кровь стекала с лезвия, капала на снег — красные цветы на белом. В ушах шумело, будто море, а перед глазами всё ещё мелькали фигуры: Шаг. Удар. Поворот. Ещё один. Кровь на снегу. Дыхание рвётся. Я не устаю. Я не могу устать…