Ничего или водяной пар

«Постой», — голос Василия прорвался сквозь пелену. — «Ты весь в крови. Ты живой?»

Я посмотрел на него. Живой? Да. Но сколько меня осталось в этих телах, в этой крови, в этом снегу? Бессмертный, а душа рвётся на части.

«Раз ты со мной говоришь, — хрипло ответил я, — значит, не мёртвый», — ухмыльнулся я, но он не оценил моей шутки. — «Я поищу врача».

«Не нужно», — резко остановил его я, — «Пойдём к тебе и поговорим».Сначала он ошарашенно смотрел на меня, но под моим взглядом кивнул, и мы пошли. Он был умным мужиком, и как только закрылась дверь в его спальню, он выпалил: «Я же видел, как тебя резали, как ты лежал уже мёртвый! Почему ты весь в крови? На тебе не должно быть и живого места, а ты здесь со мной, цел и невредим. Почему?!» У него сдавали нервы, он метался по комнате, ожидая моего ответа. «Выпить есть?» — спросил я. Алкоголь мне не даст никакого эффекта, а его успокоит. Понимая, что мой организм может, я использовал психологические приёмы, чтобы успешно налаживать общение. Сначала он смотрел на меня непонимающим взглядом, потом пошёл, достал штоф водки и пару чарок, разлил и молча смотрел на меня. Понимая, что он ждёт от меня объяснений, я взял чарку, чокнулся с ним, мы выпили, и я спросил: «Что ты видел?» «Всё», — коротко ответил Вася. Для понимания я уточнил: «Кто ещё видел всё?» «Никто», — уже более спокойным голосом ответил он. Этому я был действительно рад. Василий — мудрый и понимающий человек, и он будет первым, кому я скажу всё; а если бы к нему добавилось ещё несколько зевак, проще бы было притвориться мёртвым.

Я рассказал всё: с самого начала, с момента нападения на мою деревню, про разговоры, моё падение и путешествие, про фокусы с алкоголем и баловство с пальцами. Он слушал молча, с серьёзным видом, не пытаясь перебить. «Ну и завела тебя жизнь в дерьмо, парень. Я с таким не сталкивался, могу помочь тебе чем смогу: советом и материальной помощью. Если решил мстить, то мсти и не давай спуска своим врагам, кем бы они ни были, и вот». Он встал, приподнял матрас и выдал мне плотный свёрток. «Нет, не нужно», — попытался сказать я, но Вася с жестким напором сказал: «Если бы не ты, эти деньги у меня давно бы отобрали, поэтому они по праву твои. Я никому не скажу всё, что знаю о тебе. У меня будет одна просьба: ты проживёшь ещё много лет, я уверен, хоть раз зайди ко мне на могилу». Он пихнул мне деньги, которые я не хотел брать, и сказал: «На твоём месте я бы поехал в Ревель, с войны там любят русских». Он по-отечески обнял меня и ушёл. Переварив информацию, я ушёл, пытаясь узнать, как попасть в Ревель, а сейчас — Таллин.

Часть 2. “Пламя”

Глава 1.

Жил я в Ревеле уже два года, начал учить языки: немецкий, французский (хоть я его и знал со времен получения моего образования, но надо было вспоминать мелочи), английский и, ради себя, латынь — кто знал, что мне может пригодиться в моей долгой жизни. Работал наёмным солдатом, собирал деньги. Из-за нынешнего уровня прогресса я не мог объяснить, как функционирует мой организм, и описать способности. Не знал, как я могу добраться до тех, кто это со мной сделал; пока я понимал одно: сила в деньгах, и чем больше я их соберу к будущему, тем больше у меня шансов на мою сатисфакцию. Так прошло ещё пару лет, моя внешность никак не менялась, я мог себя состарить лишь отращивая бороду, но это не сильно мне помогало, да и не любили многие этого. За эти несколько лет в Европе приходилось менять жильё, подруг, и я решил уехать обратно в Россию. Поехал на Урал, потом ещё глубже в Сибирь; ещё лет пять работал егерем в Сибири, ушёл в Индию, причём своим ходом, нашёл первый попавшийся монастырь — оказался в одном из “филиалов” тибетских монастырей — и провёл там пятнадцать лет, там не смотрели на возраст, там было важно состояние духа, поэтому на то, что я внешне не менялся, не смотрел никто, принял буддизм, но только ради видимости, был пострижен налысо, носил оранжевую робу. Ходил только босиком, хотя это было не обязательно, но мне хотелось закалить себя и свой характер, даже в таких мелочах. Учился боевым искусствам. Жил неделями на одной воде, попытался стать монахом, но мои религиозные взгляды, после встречи с пришельцами давно стали атеистическими. Потерял смысл после пяти лет. И ещё десять изучал себя и тренировался. Понял важные вещи: за всё время моих скитаний я никак не изменился визуально, только росли мышцы и крепло тело, стал мастером единоборств в самом противоречивом стиле – кунг-фу, знал несколько языков, были свои минусы, чтобы не вызвать подозрений, я не мог оставаться долго на одном месте. Осталось разобраться, куда держать путь дальше. У меня есть цель, для цели нужны средства, чтобы были средства, нужна работа, и желательно высокооплачиваемая. Умиротворение буддизма и спокойствие монахов не сделали меня смиреннее: я умел убивать, а порой и хотел, и мне нужно было что-то связанное с этим. Одна из самых старых профессий мира. Убийца или проститутка? Ответ был очевиден, осталось понять, куда мне поехать. Уйдя из монастыря — также пешком и без обуви — шагая вблизи одной деревушки, я услышал крики и стрельбу. Спокойная жизнь, которой я жил долгое время, дала мне накопить много ярости, и я рванул на звуки.

Подбежав к домам и присев на корточки, я аккуратно выглянул из-за угла дома. Картина была следующая: горы трупов, в общей массе человек сто; женщина с детьми стоят на коленях, рядом с ними — крепкий, коренастый азиат с большим ножом. В метрах десяти — ещё один мужчина, полный, рыхлый, тоже на коленях перед тремя вооружёнными людьми. Китайский я тоже учил, но давался он мне сложно, и я пытался разобрать диалог. В итоге получалось, что мужчина, стоящий на коленях, задолжал денег за работу. За какую — я не понял: учитывая количество диалектов в китайском языке, я был рад понять хоть что-то. Из оружия у меня был простой деревянный посох и камни под ногами. Взяв камень поострее, я попытался придать себе вид старика: накинул капюшон, сгорбился так, чтобы моего лица не было видно, и тихо вышел из-за угла, используя посох вместо клюки. На меня не обратили внимания. Я почти подошёл к мужчине на коленях, как меня стали звать и угрожать (если я их правильно понял), но это явно было не приглашение попить чай. Меня взяли за плечо, я дёрнулся, метнул камень в лоб того, кто стоял у женщины с детьми, взмахнул посохом, вырубил того, кто меня схватил, лёгким движением ноги вырубил ещё одного и, схватив того, кого считал за главного, повалил и коленом прижал голову к земле.

В это время полный, рыхлый мужчина, стоящий на коленях, откуда-то выхватил нож и вонзил в голову того, кого я держал. Я обомлел. После этого он быстро бросил оружие и поклонился мне. Потом меня позвали в дом, накормили и объяснили, что это было. Мужчина, чью семью я спас, был губернатором провинции, а тот, кого убил сам губернатор, был той ипостаси, но в соседней провинции, и они что-то не поделили; какой же сложный язык, я понимал крохи из тонн сказанного. После трапезы он позвал меня на аудиенцию и хотел поблагодарить за спасение. На своём ломаном китайском я ответил: «Я сделал это, потому что был должен, но я возьму оплату информацией». Он уважительно посмотрел на меня и кивнул: «Что ты хочешь знать, дитя севера?» Дитя севера — скорее не обидно, а приятно. «Мне нужна работа, за которую хорошо платят, и я могу делать то же, что сделал сейчас». Кивнув, он пошёл к своему столу, взял листок, дал мне и сказал: «Убей, я щедро заплачу». Иероглифов я не знал, поэтому я попросил помощи. Так я и стал частью «Триады»; казалось бы, они должны решать проблемы только в Китае, но я ездил по всему миру. Я был наёмником в разных странах, ездил где можно и нельзя, посещал уроки по единоборствам и владению разного вида оружия по всему миру. Во время революции в России был в Африке, внедрялся агентом в Северной Африке для действий в Синуйской кампании. Пропустил Первую мировую войну, находясь в Южной Америке, убивая главу картеля. В Россию я вернулся в апреле 1941 года. Вернулся в свою альма-матер. «Родина!» — заорал я, стоя на холме под Смоленском в тёплых лучах весеннего солнца. Но в июне того же года мои планы изменились. За время работы наёмником у меня накопилось изрядное количество золота. Я всегда просил платить мне золотом и местной валютой в размере 80% к 20%. 80% я брал золотом, а остальное — деньгами. Золото — это та валюта, которую я мог использовать в любое время и в любом месте. Хоть тогда золото не имело такой ценности, как сейчас, я понимал его ценность, и по приезду на родину, в СССР уже, я купил участок и дом в деревне вблизи Москвы и начал закапывать клады для своего будущего. А обычные деньги разных стран я не всегда мог поменять на нужную валюту. Я мог бы рассказать обо всех своих приключениях в качестве наёмника, но, к сожалению, это не имеет большого смысла: все дела были похожими друг на друга, я лишь чуть больше обучался, стал машиной для убийств.

Вернулся я на родину — ну как на родину, не в империю, а в СССР — примерно в мае 1941 года; только успел закончить свои дела, как началось нападение Германии на мою страну. Ведь после эпизода моей жизни, где произошло нападение на мою деревню и смерть всех моих близких, к нападениям, которые касались моей родины, я относился очень яростно. Я пошёл на фронт, как бродяга, без документов и чинов. В Бресте я отстреливался до последнего патрона, потом, в пылу бессознательной ярости, когда всех моих перебили, я пошёл в рукопашную схватку: даже не стал брать нож, душил, избивал, сворачивал шеи голыми руками — так прошло три дня. В момент небольшого отступления врага я ушёл в тыл, из одежды на мне оставались только разодранные штаны; я дошёл до перелеска, и меня вырубило. Такого со мной ещё не случалось: я ведь не чувствовал усталости, у меня не было одышки и не хотелось спать, но это произошло. Пришёл в себя, когда наши медики тащили меня в лес; в голове всё шумело, я пытался прийти в себя, но в голову лезли лишь строки:

Нет памяти, нет оправданий,

Есть смерть, а есть и желанья!

Есть жизнь, я за ней выживаю,

Есть день, где я возжелаю.

Иду к тому, чего я не знаю,

Проходит время, теряю память.

От жизни хочу лишь малость,

Хочу прожить, что мне осталось.

Пепел и пламя!

Этого мало.

Пепел и пламя!

Но с меня хватит!

Я шептал эти строки всё время, пока меня несли, сам я не мог подняться. Меня отнесли под тент к раненым. Я был рад, что я тут не один, но из моих никого. Меня положили, сил до сих пор не было, видимо, мои силы по поддержанию вечной жизни имели ограничения. Если учитывать, сколько раз за эти дни в меня стреляли, разрывали органы и наносили прочие увечья, мне многое становилось ясно. Мои способности имели ограничения, значит, я могу умереть, с этим следовало быть аккуратным, тем более на войне, и я отключился.

Меня отправили в московский госпиталь, ведь я пробыл без сознания несколько дней. В Москве мне дали медаль «За отвагу» и хотели перевести в тыл. Но к тому времени войска нацистов начинали приближаться к Москве, и я хотел быть на защите города.

«Чем больше бумаги, тем чище жопа» — так всегда говорят и говорили про российскую бюрократию. Я был здоров, но комиссован из-за травмы. Я перед ними и плясать был готов, но меня упорно отправляли в тыл. Тут включился в дело случай: я увидел одного из тех, кто давал мне заказы, когда я работал по найму. Он был уже генералом, в какой-то степени благодаря мне, и помог мне попасть в полк защиты Москвы.

Попал я в роту старшины Громова. У него не только была звучная фамилия, но и сам он был «громовым» — два с лишним метра ростом, а в плечах — метра полтора. Я думал, что обладаю нечеловеческими способностями, но этот человек меня поражал. Он бы и медведя завалил голыми руками. Сейчас не об этом. Нам раздали оружие и команды, ну как команды — команда была одна: «Стоять насмерть, позади Москва».

Поели, опрокинули фронтовые пятьдесят грамм, зарылись в окопы и стали ждать. Ждать пришлось недолго. Атака началась: палили танки, артиллерия, наступали солдаты. Наши ряды редели, все стояли насмерть, всё было как в Бресте. Я оставался один, но на этом направлении атаки мы их сильно потрепали, оставались танк и сотня человек. Меня бы убили раз восемь, если бы не мои способности, а в живых оставался наш прапор. При его габаритах он двигался молниеносно, быстро, чётко, без замедлений. Мы берегли патроны и стреляли точно по врагам: мой опыт позволял мне грамотно использовать боеприпасы, а Громов, видимо, умел воевать с пеленок. Патроны кончились, и мы с ним лежали в окопе под огнем противника. У врагов осталось человек сорок и танк. Мне было страшно: после Бреста я боялся умереть. А Громов встал, беря в руки нож, взял противотанковые мины ПМЗ-40 — по одной в каждую руку — и укрыл их за спину, чтобы детонаторы случайно не сработали от пуль, и хотел побежать на танк. Я вырубил его прикладом по голове, взял мины и побежал. Пули меня не убьют, и я добегу, а он — нет. Позади меня был мой прапор, лежащий без сознания, простые русские люди, моя страна, а впереди — остатки врагов. А ещё за мной была моя страна, империя, союз — да как её ни назови, за мной была моя родина, моя жизнь. В меня стреляли, пули входили в меня, я бежал, корпусом снося немцев, которые смотрели на меня с оцепенением. Вначале они сбросили меня со счетов, я уже должен был быть мертв, быть никем и ничем, водяным паром, но я жил, а они переставали стрелять. В метре от танка я приложил мины к себе и прыгнул на него. Я хотел взорвать танк и всех, кто укрывался за ним, и у меня получилось. Это мог быть уровень подвига Гастелло, но я-то выжил, в отличие от Николая Францевича. Подбил танк и человек тридцать, что скрывались за ним. Дальше встал абсолютно голый — мой организм смог регенерировать себя, а одежда — нет. Я снова был в ярости боя, побежал на ещё живых врагов. Без оружия, в чём мать родила, бежал и орал; в меня больше не стреляли, они начали убегать. И тогда на немецком — хоть когда-то пригодился в жизни язык, который я учил около сотни лет назад, — я крикнул: «Стоять! Я всё равно догоню, сложить оружие и лечь на землю!» Они послушно так и сделали, но тут был непослушным я: продолжая добивать их, я остановился лишь от оклика со спины. Повернувшись, увидел прапорщика, своего прапорщика, который стоял и, наверное, многое видел — всё-таки всерьез я бы не смог его приложить. Я подошёл к Громову, хотел что-то сказать, но в немом молчании я его понял. Он стоял и смотрел на меня как на героя. Это было не то, чего я ожидал, — ожидал я допросов: «Кто ты? Что ты?» И вдруг он сказал: «Ты отомстил за наших, спасибо». В минуты нашего разговора оставшиеся человек десять сбежали, ну и пусть, мы ещё успеем повоевать.

Я осел на землю и прилёг здравый рассудок постепенно покидал меня. Громов подошёл ко мне. Я не хотел говорить, скорее даже не мог. Он подошёл ближе ко мне, всё ещё ожидая допросов я ждал, но он лишь сказал: «Я не знаю, кто ты, и знать не хочу. Просто рад, что ты за нас». “Спасибо”. Прошептал я одними губами и отключился.

Бессмертие – бессмертием, но организм не успевал так быстро восстанавливаться, ему нужен был отдых как и тогда под Брестом. Теперь не знаю, сколько выстрелов я смогу принять, сколько взрывов пережить, теперь было ощущение смертности, слабое, но было. Кто или что я такое? Неудачный эксперимент ящеров, или их ошибка? Бесстрашная машина для убийств, которая одним видом разворачивает вспять своих врагов или смертный с большими возможностями. Или просто ошибка вселенной, никто и ничто, пар над кипящим чайником. Ничего или водяной пар.

Глава 2.

Очнулся я в госпитале. Рядом суетилась медсестра. Рядом, за столом, сидел сотрудник НКВД — это было видно по форме, — и рядом был мой старшина. Видно было, что сидели давно: две пустые бутылки под столом и одна початая на столе, судя по запаху, с чем-то крепким, а раскосые глаза и веселые улыбки подтвердили мои догадки — весь день, а то и несколько. Госпиталь был почти пуст; к сожалению, выжило слишком мало человек. Не хотелось думать: слишком мало солдат, они в первую очередь люди.

На меня смотрели две пьяные, улыбчивые физиономии. Первое, что я сказал, пробудило у них приступ хохота: «А мне почему не наливают?» Вдоволь насладившись моментом, гражданин, работающий в НКВД, сказал: «Да ты герой, парень!» Парень… Мда, то, что мне больше сотни уже, — ай, неважно, мне же лучше. Сил пока было мало, я только смог приподняться и улыбнуться. А в это время Громов уже тянул мне стакан. Когда я потянулся его взять, меня и прапорщика по руке стукнула молоденькая и очень симпатичная медсестра: «Ему нельзя! Он только очнулся!» — возмутилась она. «Григорий, майор НКВД», — сказал он достаточно громко, чтобы девушка услышала. — «Он герой, как и его старший товарищ, им присваиваются новые звания, они очень способствовали защите столицы». Девушка посмотрела на него, махнула рукой, и я позвал её: «А что вы делаете сегодня вечером?» Прапорщик и майор заржали, при этом сказав: «А вы говорите — нельзя, может, сегодня вечером вы ему назначите упражнения для умеренной нагрузки?» Девушка стрельнула глазами, подмигнула мне и быстро удалилась. «Так, ваши звания: прапорщик Громов, вам присуждается внеочередное воинское звание за заслуги перед Отечеством — младший лейтенант. А вам — звание прапорщика», — продолжил он, глядя на меня. «Служу Советскому Союзу!» — отрапортовал я синхронно с Володей (так звали моего товарища, а ныне лейтенанта), который торжествующе смотрел на меня. «Владимир, мне кажется, что нашего героя сегодня надо оставить одного, а та девушка за ним приглядит». Они оба улыбнулись и ушли. Мгновением позже вернулся Володя и дал записку с адресом. Думая, почему меня не называют по имени, я вдруг понял… Я ведь попал на фронт без документов, меня все и называли «солдат», а имя у меня было, и первой, как меня зовут, узнала медсестра, и ночь была действительно хорошей, пусть и бессонной.

Утром, часов в пять, я вышел из госпиталя. Ложиться спать было бессмысленно, да и пока такой надобности не было. Посмотрев на карту, сверив адрес, данный Володей, я понял, что путь предстоял долгий; как обычно в такие моменты, я полностью уходил в размышления. Идти мне часа три-четыре. Поесть положила с собой Люба, девушка-медсестра. А я ведь называл имена многих, с кем общался, а своё так и не назвал. Это короткое отступление для рассказа о себе: как я и писал ранее, эту книгу пишу я, живущий в двадцать первом веке. Ситуация не особо меняется: судьба редко оставляет меня в покое, даёт день или год на передышку, а потом снова война. Пора представиться: Смоляк Алексей Иванович. Я прожил уже достаточно лет и частенько менял имена, но старался как можно чаще возвращаться к оригиналу. Даже Громов не знал, как меня зовут, ведь приходил я на службу без документов — для него была версия, что я погорелец. Слишком часто я скрывал своё имя, чтобы часто представляться. «Сынок», «солдат», «парень» — так было проще. О чём я думал в тот момент, когда по карте шёл из госпиталя, я не помню: я не суперкомпьютер и досконально не помню всего, что было за эти двести с лишним лет, поэтому где-то есть мои провисания и пустая болтовня из двадцать первого века.

Я подходил к адресу Володе, написанному мне на листке, и поднялся; это была коммуналка с общей кухней. Все двери, кроме одной, были открыты, везде пусто: кто-то ушёл на фронт, кто-то уехал в тыл — картинка была понятной. Подойдя к единственной запертой двери, я постучал; время было около девяти утра. Никто не ответил, я постучал громче и один раз даже пнул дверь. Гробовая тишина стояла в том месте, где почти всегда были звуки. Насторожившись, подёргал ручку, обошёл квартиры — никого и ничего. Подойдя к той самой двери, я вышиб её ногой. Передо мной была фантасмагорическая картина: огромный Громов лежал на диване, меньше его в два раза, да и комната была размером с самого Володю. На полу лежал Григорий; взглянув на стол, я увидел количество пустых бутылок и понял: заработались. Я не стал их будить, нашёл кувшин, наполнил его водой, поставил им на стол, нашёл яйца и пошёл на кухню. Где-то к часу дня я услышал мат из комнаты, взял бутылку водки, найденную в запасах Громова, и пошёл в комнату. «Там вода, тут водка, всего понемногу хлебни — и полегчает. Буди второго, ему тоже лекарство нужно», — сказал я. Но майор спокойно встал, отряхнулся, сделал глоток воды и сказал: «Ты уже здесь, замечательно». Новоиспечённый лейтенант смотрел на него с завистью, и я решил спросить: «У вас есть средство от похмелья?» Он лишь улыбнулся и продолжил: «Мне нужно уладить дела с бумагами, и я вернусь к вам. У меня есть задача — обеспечить наших партизан под Минском должным подкреплением, а вы — лучшие в своём деле. С подробностями я вернусь через несколько дней». Глядя на меня, он добавил: «К тому же ты там бывал». После чего он встал и вышел. А я остался с холодом на душе, ведь никто не знал, что я там был, никто. Хотелось сказать не «Минск», а «Брест» и выдать себя, нет, не пойдет. У меня было несколько вариантов: тот генерал, через которого я попал в войска, меня сдал, пусть и косвенно, дал не ту информацию; нет, невозможно; а как? Слежка НКВД? Нет, зачем я им нужен? Я всё время думал о том, что это могли быть они, пришельцы, и каждый раз, говоря себе «нет» и придумывая новые оправдания, подтверждал эту теорию.

Мои размышления прервал немой вопрос Громова, который почти к носу прижал мне бутылку водки. «А давай», — сказал я и опустошил всю бутылку до дна. «Мне надо тебе много о чём сказать, лейтенант, поэтому слушай и решай: идти со мной или идти в войска, здесь, под Москвой». И я рассказал всё, без утайки, все подробности. Он долго молчал, минут десять, потом, ставя на стол бутылку, которую я не нашёл, разлил нам и сказал: «Я не могу ответить тебе на вопрос своими словами, но я отвечу словами Есенина:

И потому, что я постиг

Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, —

Я говорю на каждый миг,

Что всё на свете повторимо».

Я не совсем понял, к чему эти слова, и вопросительно взглянул на него. «Понимаешь, наша жизнь — это цикл повторяющихся событий: ежедневно ты делаешь одинаковые вещи, но что отличает нас от животных? У них цикличное существование, заточенное на инстинктах, а у нас есть выбор, этим мы и отличаемся, ведь каждый выбор уникален. Хищник не способен на сострадание, он либо убьёт, либо умрёт сам, а ты можешь выбрать: жить или умереть, поесть или быть голодным, поругаться с любимой или принести извинения, а каждый твой выбор меняет тебя и твоё будущее. Я пойду за тобой, это мой выбор: с тобой шанс выжить и принести пользу Родине гораздо выше, хотя тут, скорее, я буду тебе обузой».

Он закончил свой монолог, а я стоял с открытым ртом. Типичный прапорщик, огромный мужик, стереотипный вояка, который обычно говорит: «Копай от того дерева и до обеда» — да, к такому меня жизнь не готовила. Выйдя из оцепенения, я пожал ему руку.

Мы не знали, когда нам ждать Григория, но, скорее всего, раньше завтра он не должен был появиться: работа с бумагами у нас всегда занимала больше времени, чем сражение, о котором пишут эти бумаги. «Чем больше бумаги, тем чище жопа», — так вроде говорят про бюрократов. Володя пошел в торговую точку, у него накопилось достаточно карточек, чтобы у нас был плотный ужин, и я попросил взять то, что мы могли бы взять с собой, может, ребят под Минском обрадовать. Я всё-таки решил прилечь и подремать; неизвестно, когда у меня получится это сделать на кровати, да что там на кровати, когда это получится сделать лёжа.

Громов вернулся через несколько часов и приготовил очень вкусный ужин. Я до сих пор ему поражался: люди его габаритов всегда были на передовой, а с его мозгами и умениями сидели в штабах. Он выбрал героическую смерть за страну, а не писать бумажки. Не хотел его спрашивать об этом, но был уверен, что ответ будет примерно таким. Мы сели на общей кухне, Володя объяснил, что это западная часть Москвы и многие просто бежали куда могли; я примерно попал в своих рассуждениях. Он достал бутылку водки, два стакана, налил, хотел что-то сказать, но я перебил: «Ты в курсе, что я не пьянею?» Он тихо матюкнулся и сказал: «Да уж, жалко тебя, ладно, я один не могу, давай за нас!» И мы чокнулись. Поели, собрали вещи — мы оба знали: НКВДшник придёт завтра, и хотели заранее подготовиться. Дальше пили и общались. Судя по его энтузиазму, он не поверил, что я не пьянею, и лил мне стаканы целиком; в ход пошли и вторая, и третья бутылки. Так и не опьянев, я взял у уже спящего лейтенанта папиросы и закурил в окно. Да, ночь будет тяжелой. И в первую очередь из-за Володи: пытаясь напоить меня, он сам наклюкался и спал за столом. Попытки разбудить ни к чему не привели. Я взял это тело и попер на кровать — какой же он тяжёлый! Бросил на кровать, взял из куртки папиросы и ушёл на кухню.

Мне нужно было подумать. Больше всего меня мучила фраза Григория про Беларусь: «ты же там бывал», тут что-то не так. Ещё мне было страшно: только моё падение из корабля пришельцев прошло нормально, дальше, как только я получал многократные смертельные увечья, мой организм выходил из строя на то или иное время. Мне больше не хотелось лезть под пули, я боялся смерти. Вернее, не так: я боялся умереть, пока не отомщу, хотя, может, гибель за свою страну и будет мщением? Не знаю, я скурил всё, что было у Володи. В голову шли неприятные мысли, я не хотел больше думать, зашёл в чью-то комнату и попытался уснуть.