- -
- 100%
- +
С отвращением отодвинув её, я принялся рыться в бумагах. Счета, чертежи, записи наблюдений, написанные бисерным, неразборчивым почерком отца… Смысл ускользал, но общее впечатление было ясно: это были изыскания человека, одержимого поиском точки соприкосновения плоти и механизма, жизни и искусственного импульса. Попадались и более странные заметки: «Частота резонанса склепа – 7.83 Гц… совпадает с частотой земного пульса. Не случайность?», «Инъекции суспензии вольфрама и ртути подопытным №3-№7 дали устойчивое свечение сетчатки, но привели к распаду личности за 72 часа», «Шёпот в восточной башне усиливается в новолуние. Источник – не воздуховоды. Возможно, проекция?».
Я чувствовал, как холодный пот струится по вискам. Безумие здесь не витало в воздухе – оно было вбито в каждый лист, в каждый винтик на этих столах. Я ускорил поиски, отбрасывая в сторону папки и свитки. И тогда, в ящике стола, запертом, но ключ от которого торчал в скважине, моя рука наткнулась на нечто иное.
Это была пачка плотной, дорогой бумаги цвета слоновой кости. Я вытащил её. На верхнем листе, отпечатанном изящным, но вычурным шрифтом с завитками, красовалась надпись:
«ПОЧТИТЕЛЬНО ПРИГЛАШАЕМ ВАС ОСЕНИТЬ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ
ЕЖЕГОДНЫЙ БАЛ РЖАВЫХ МАСОК.
В ознаменование непрерывности традиции и памяти о нерушимых узах меж родами Штальбурга.
Состоится в ночь полнолуния в особняке «Обсидиановый Утёс».
Маски и костюмы, вдохновлённые духом прогресса и эстетикой преходящего, обязательны.
Отсутствие рассматривается как разрыв оных уз со всеми вытекающими последствиями».
Ниже стояла печать – совместный герб Вейлов и Ван Деренов. Даты были проставлены от руки: мероприятие должно было состояться через две недели. Под пачкой чистых бланков лежала стопка уже заполненных приглашений, адресованных самым знатным, богатым и, что важно, влиятельным семействам города, а также нескольким крупным промышленникам и банкирам из столицы. Последнее имя в списке заставило меня вздрогнуть: «Лорду Аластару Гримли, председателю Компании Северных Железных Дорог». Отец вёл игру на самом высоком уровне.
Я откинулся на спинку его стула, и она жалобно заскрипела. «Бал Ржавых Масок»… Смутные воспоминания детства всплыли в памяти: я, спрятавшись за балюстрадой второго этажа, наблюдал, как внизу, в бальном зале, под тусклым светом коптящих газовых рожков, кружатся призрачные фигуры в костюмах, напоминающих то ли двор XVIII века, то ли обломки машин. Маски их были из полированной меди, латуни, испещрённой искусственной ржавчиной, и чёрного, матового стекла. Музыка доносилась из огромного, многоголосного механического оркестриона, чьи перфорированные ленты издавали жалобные, фальшивые звуки. Это было зрелище одновременно пышное и глубоко упадническое, праздник, лишённый всякой радости, исполненный лишь мрачной, театральной обязательности. Традиция, уходящая корнями в какое-то давнее соглашение между нашим родом и Ван Деренами – соглашение, о сути которого мне никогда не говорили.
И вот теперь, глядя на эти изысканные бланки, меня осенило. Мысль, жестокая в своей практичности, родилась в мозгу, отравленном атмосферой этого кабинета. Продать особняк втихомолку, через маклеров, было бы долго и невыгодно. Но собрать здесь, под одной крышей, весь цвет общества – тех, у кого есть деньги, власть и, главное, болезненное пристрастие к эксцентричным, мрачным зрелищам… Это был идеальный аукционный блок. Я представлю дом во всей его готической, техногенной «славе», позволю им проникнуться его уникальной, ядовитой атмосферой. А затем, на пике впечатлений, объявлю о его продаже. Желающие найдутся – либо как охотники за редкостями, либо как те, кто жаждет приобщиться к тайнам рода Вейлов. Это был циничный, отвратительный план, достойный моего отца. И он был совершенен.
«Да, – прошептал я в тишину кабинета, и мои слова были поглощены тяжёлым воздухом. – Бал состоится. В последний раз. Мы проведём его с размахом. А потом… потом я сожгу эти проклятые портреты и уеду навсегда».
Я взял пачку приглашений и несколько важных, на мой взгляд, документов о праве собственности. Решение придало мне призрачной силы. Я был уже не пассивной жертвой обстоятельств, а архитектором собственного освобождения. Пусть дом шепчет, пусть портреты следят – через две недели всё это станет чужим кошмаром.
Возвращался я тем же путём, но уже с большей уверенностью в шаге. Однако, проходя мимо открытых дверей в бальный зал, я не удержался и зашёл внутрь. Огромное помещение тонуло во мраке. Моя свеча выхватывала гигантские зеркала в рамах из чёрного дерева, покрытые толстым слоем пыли, отчего отражения в них казались призрачными, дымчатыми. Ряды стульев стояли вдоль стен, укрытые белыми саванами. На низкой эстраде в углу зияла чёрной пастью конструкция того самого оркестриона – я увидел трубы, барабаны, запутанный механизм с валиками. Один из валиков, перфорированная лента, свисал до пола, будто высунутый язык. И посреди паркета, неровно, будто в падении, лежала маска. Я подошёл и поднял её. Она была из тонкой, когда-то отполированной латуни, но теперь покрылась тёмными, ядовито-зелёными разводами окиси. Прорези для глаз были узкими, щелевидными, придавая лицу выражение холодной, бездушной жестокости. С внутренней стороны маски, на месте соприкосновения со лбом, был приклеен крошечный кусочек засохшего, пористого материала – похоже, губки. Я невольно поднёс её к носу и почувствовал слабый, едва уловимый, но отчётливый запах – смесь ладана, металла и чего-то сладковато-гнилостного, как давно забытые лекарства. Отвращение заставило меня бросить маску обратно на пол. Она ударилась о паркет с сухим, звонким стуком, который отдался эхом под пустым потолком.
Я поспешно ретировался, захлопнув за собой высокие двери зала. Теперь, с приглашениями в руке, я чувствовал себя несколько уверенней, но усталость и нервное напряжение брали своё. Я снова поднялся в свои покои, запер дверь на ключ и, скинув сюртук, погасил свечу, погрузив комнату в полную тьму. На сей раз физическое и психическое истощение взяли верх. Глаза мои закрылись, и я провалился в сон почти мгновенно.
Но сон этот не был отрадой. Он был продолжением бодрствования, его кошмарной квинтэссенцией.
Мне снилось, что я снова в галерее портретов. Но теперь она освещена мерцающим, неестественным светом, исходящим от самих картин. Краска на них потекла, как будто холсты растаяли от какого-то внутреннего жара. Масляные потоки стекали по стенам густыми, медленными ручьями, цвет которых был невыразимо отвратителен – багрово-чёрный, с прожилками ядовитой зелени и мерцающего, как ртуть, серебра. И из этих потоков, из самой субстанции распада, доносился шёпот. Сначала тихий, потом нарастающий. Это не были слова, но я с ужасом понимал их смысл. Они повторяли одно и то же: «Наследник… Займи место… Заверши круг…».
Я пытался бежать, но ноги прилипли к полу, который стал липким от стекающей краски. Я смотрел на портрет отца. Механизм в его руках начал вращаться, шестерёнки щёлкали и скрежетали, а его глаза, эти горящие масляные точки, ожили и следили за мной. И тогда краска с его портрета хлынула особенно сильно, не вниз, а вперёд, из рамы, и превратилась в длинную, чёрную, склизкую руку, которая потянулась ко мне, чтобы схватить…
Я проснулся от собственного крика, зажатого в горле. Сердце колотилось, как птица в клетке, всё тело было покрыто липким, холодным потом. В ушах ещё стоял тот кошмарный шёпот. Я лежал, не двигаясь, пытаясь отдышаться и осознать, что это был лишь сон. Комната была погружена в абсолютную темноту, ту самую, что бывает лишь в глубине пещер или в забытых склепах. И в этой темноте, сквозь отзвуки собственного ужаса, я услышал нечто иное. Реальное.
За дверью моей комнаты, в пустом коридоре, раздался шорох. Не скрип половицы, а именно шорох – длинный, шелестящий, явный и недвусмысленный. Шорох тяжёлой, возможно, шёлковой или парчовой ткани, волочащейся по деревянному полу. Он приближался. Очень медленно. Очень осознанно. Он остановился прямо за моей дверью.
Я замер, кровь стыла в жилах. Мой взгляд, привыкнув к темноте, устремился на дверь, к щели под ней. Никакого света там не было. Но шорох платья повторился. И затем – тихий, едва слышный стук. Не кулаком, не ладонью. Скорее, это был звук, будто костяной сустав или кончик трости один раз, мягко, коснулся дубовой панели.
Прошла вечность. Шорох возобновился. Теперь он удалялся, медленно, не спеша, по коридору в сторону главной лестницы. Звук становился всё тише, пока окончательно не растворился в ночной тишине дома.
Я не спал до самого рассвета, сидя на кровати, вцепившись в одеяло, и слушая, как в стенах тикает тот самый невидимый метроном, отсчитывая секунды до наступления нового дня – дня, в котором мне предстояло начать подготовку к Балу Ржавых Масок, последнему акту в истории «Обсидианового Утёса». Но теперь я знал, что дом не намерен просто так отпускать свою добычу. Его обитатели, будь то призраки, воспоминания или нечто худшее, уже вышли на охоту. И шорох платья в пустом коридоре был лишь первым, вежливым предупреждением.
Рассвет в городе не был триумфом света над тьмой, но лишь сменой оттенков мрака. Свинцовое небо не просветлело, а лишь приобрело грязно-серый, унылый цвет, словно пепелище после гаснущего пожара. Лучи, что отваживались пробиться сквозь вечный смог, были слабы и болезненны, не принося тепла, лишь подчёркивая убожество и запустение окружающего мира. Я встретил этот новый день, не сомкнув глаз после ночного кошмара и зловещего шороха за дверью. Тело ныло, веки отяжелели, но в сознании, отравленном бессонницей, горел холодный, ясный огонь решимости. План, созревший в ночи, был моим единственным якорем в этом море безумия.
Одевшись, я сошёл вниз, где в угрюмой, обшитой панелями из тёмного дуба столовой меня ждал убогий завтрак, поданный глухой миссис Бригс. Яичница была резиновой, тост – чёрствым, а кофе имел вкус и запах промозглой земли. Я ел мало, а взгляд мой постоянно блуждал по комнате, выискивая новые признаки распада или – что было страшнее – скрытого наблюдения. Портрет какого-то сурового предка в парике висел над камином; в потускневших глазах его, казалось, застыло вечное неодобрение, и я не мог отделаться от ощущения, что положение его головы слегка изменилось с прошлого вечера, будто оно повернулось, дабы лучше видеть недостойного потомка.
Миссис Бригс, женщина тучная и почти слепая, двигалась по комнате, шаркая ногами, её дыхание было тяжёлым и свистящим. Когда она ставила передо мной графин с мутной водой, я решился задать вопрос, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и естественно.
– Миссис Бригс, вчера поздно вечером… или даже ночью… вы не слышали, чтобы кто-то ходил по коридорам на втором этаже? В западном крыле?
Она подняла на меня свои мутные, покрытые плёнкой глаза, в которых плавало полное непонимание.
– Что, сэр? – просипела она. – Ходил? Нет, сэр… Я сплю крепко. Как сурок. После того как покойный барин… ушёл, в доме тихо. Совсем тихо. Кроме скрипа. И стука в трубах. – Она помотала головой и, что-то бормоча себе под нос, зашаркала обратно в сторону буфетной.
Её ответ не принёс успокоения. «Совсем тихо» – вот что было ложью, явной и бесспорной для меня. Дом был полон звуков, но, видимо, лишь для тех, чьё восприятие он счёл достойным искажения.
Закончив с этим безрадостным приемом пищи, я направился в кабинет отца с твёрдым намерением разобрать бумаги и приступить к практической стороне своего плана. Однако по пути меня остановил мистер Кроу. Он возник передо мной в холле столь же внезапно и бесшумно, как и накануне, словно материализовался из самой тени высокой вазы с засохшими папоротниками.
– Мистер Каэл, почта, – произнёс он, протягивая серебряный поднос, на котором лежали несколько конвертов и, что важнее, свежий номер местной газеты. Она была сложена, но заголовок на первой полосе бросался в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ТРАГЕДИЯ В ЗЕЛЁНОМ ЦАРСТВЕ».
– Благодарю, – кивнул я, беря газету и игнорируя письма. – Сегодня мне потребуется экипаж. Мне нужно в город, к нотариусу и… к некоторым поставщикам.
– Экипаж будет готов через час, сэр, – отозвался Кроу, и в его голосе, казалось, прозвучала едва уловимая нота… удовлетворения? Или предвкушения? – Следует ли ожидать вашего возвращения к ужину?
– Да, – коротко бросил я и, не в силах более сдерживать любопытство, развернул газету прямо там же, в мрачном холле, при тусклом свете, падающем из высокого витражного окна, изображавшего, как я лишь сейчас заметил, не библейскую сцену, а аллегорическую картину: Прометей, прикованный к фабричной трубе, с орлом, выклёвывающим из его печени клубки дымящихся проводов.
Статья о трагедии была помещена ниже сенсационного заголовка, но занимала добрую половину полосы. Я начал читать, и слова складывались в повествование, от которого по спине пробежал холодок, не имевший отношения к сквозняку в холле.
«В ночь с субботы на воскресенье страшное бедствие постигло одно из чудес нашего города – частный ботанический сад и оранжерею поместья Ван Дерен. Пожар, вспыхнувший, по предварительным данным, в центральном павильоне, за считанные часы уничтожил уникальную коллекцию экзотических растений, собранную покойным владельцем, сэром Люциусом Ван Дереном, трагически погибшим в этом инциденте. Тело сэра Люциуса не было обнаружено спасателями…»
Я пробежал глазами описание тушения пожара, беспомощных усилий городской паровой помпы, растерянности соседей. Но далее текст стал приобретать странный, тревожный оттенок.
«…Особое недоумение у пожарных и прибывшего на место инспектора вызвал характер возгорания. По словам очевидцев, пламя было неестественно яркого, почти изумрудно-зелёного цвета и распространялось с необъяснимой быстротой, будто питалось не древесиной и листвой, а чем-то иным. Запах, стоявший над поместьем, описывается как „сладковато-едкий, вызывающий головокружение и тошноту“. Но самым загадочным остаётся состояние… или, вернее, отсутствие ряда растений. Некоторые ценные экземпляры, по утверждению дочери хозяина поместья, не сгорели, а будто… испарились, оставив после себя лишь груды пепла странной, кристаллической структуры и оплавленные участки грунта. Сам сэр Люциус, по словам близких, в последние месяцы был крайне замкнут и поглощён некими экспериментами, о которых отказывался распространяться. Существуют неподтверждённые слухи, что в ночь пожара из поместья доносились не только звуки трескающегося стекла и рушащихся конструкций, но и… странный гул, исходивший якобы из-под земли. Полиция рассматривает все версии, включая несчастный случай и умышленный поджог, однако…»
Я перестал читать. Сердце заколотилось чуть быстрее. Зелёное пламя. Сладковато-едкий запах. Испарившиеся растения. Гул из-под земли. Это были не просто детали трагедии – это были штрихи к картине безумия, зеркально отражавшего то, что я видел в кабинете отца. «Одержимость», «эксперименты» … Слова из статьи эхом отзывались в записях сэра Малькольма. Соседи. Союзники по какому-то тёмному, забытому договору. И оба – закончили свою жизнь в огне и тайне. Отец – в тишине своего склепа, но разве я знал наверняка, как он умер, Люциус – в зелёном пламени своих оранжерей.
Я должен был ощутить тревогу, страх, предчувствие. Но вместо этого мою душу охватило странное, ледяное безразличие. «Какое мне дело до безумных затей какого-то затворника Ван Дерена? – подумал я. Его пожар – его проблема. У меня своих достаточно. Это просто совпадение, жуткая городская басня, раздутая газетчиками.» Я с силой сложил газету и отбросил её на поднос. Шум от этого жеста прозвучал неприлично громко в тишине холла.
– Печальные новости, – сухо заметил я, обращаясь к Кроу, который, как я заметил краем глаза, стоял неподвижно в нескольких шагах, наблюдая за моей реакцией.
– Действительно, сэр, – ответил управляющий своим безжизненным тоном. – Сэр Люциус был… оригинальным человеком. Его утрата оставила пустоту. Особенно на предстоящем Балу. Он был его неизменным инициатором и душою.
В его словах снова прозвучал тот же скрытый укор: Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.
– Что ж, бал состоится без него, – жёстко парировал я. – И пройдёт так, как я решу. Вы позаботитесь о том, чтобы все подготовительные распоряжения, оставленные моим отцом, были исполнены. И найдите мне в городе надёжного агента по продаже недвижимости.
На мгновение в глубоко посаженных глазах Кроу, казалось, мелькнула искра холодного любопытства, будто он наблюдал за поведением интересного, но опасного насекомого.
– Как прикажете, сэр. Агент будет найден. Распоряжения относительно Бала уже отданы. Повара, музыканты, служба – всё нанято. Остались лишь… личные приглашения.
– Я займусь ими сегодня, – сказал я и, чувствуя потребность в действии, в бегстве из этих стен хотя бы на несколько часов, направился к выходу.
Экипаж, тот самый чёрный и неуклюжий, ждал у подъезда. Когда мы выехали за ворота «Обсидианового Утёса» и начали спускаться по холму в сторону дымящегося города, я впервые за долгое время смог по-настоящему вздохнуть. Воздух на улице был отравлен, но это была знакомая, простая отрава фабричных выбросов, а не сложный, психический яд дома. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь стряхнуть с себя ночные видения и дневные тревоги.
Но город, в который я въехал, не был местом успокоения. Это была воплощённая антиутопия, грохочущий, дымящийся механизм, перемалывающий жизни и души. Мостовые были засыпаны чёрной грязью, смешанной с угольной пылью. По улицам, мимо моей кареты, с рёвом и лязгом проносились гружёные вагонетки на паровой тяге, запряжённые в ряд, словно железные слоны. Повсюду виднелись строительные леса – возводились новые цеха, новые трубы, ещё выше и чудовищнее. Лица прохожих были закопчены, поникши, полны усталой злобы или пустого отчаяния. Всюду царил грохот: стук молотов из кузниц, шипение пара, рёв сирен, предупреждающих о смене смены, гул тысяч шагов по булыжникам. Это был ад, но ад знакомый, понятный, материальный – в противовес тонкому, неосязаемому ужасу особняка.
Я посетил нотариуса, мрачного старика в парике, который, взглянув на мои документы и печати, лишь кивнул и заверил, что формальности будут улажены к концу недели. Затем я отправился в контору маклера по недвижимости – самую дорогую, как уверяли. Владелец, щёголь в идеально выглаженном фраке, но с глазами хищной птицы, выслушал меня с вежливым вниманием, но когда я назвал объект – поместье «Обсидиановый Утёс» – его лицо дрогнуло.
– А… поместье Вейлов, – произнёс он, медленно отставляя в сторону перо. – Сложный объект, сэр. Очень сложный. Исторический, безусловно. Но репутация… гм… специфическая. Не каждый покупатель… – Он замялся, выбирая слова. – Видите ли, помимо естественной дороговизны содержания, есть определённые… слухи. Влияющие на ликвидность.
– Какие слухи? – спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ.
– О, пустяки, конечно, – махнул он рукой, но его взгляд стал избегающим. – Старые байки. Про места силы. Про то, что дом… не отпускает своих. Прошлые попытки продажи, ещё при жизни вашего почтенного батюшки, срывались при самых загадочных обстоятельствах. То покупатель внезапно сходил с ума, то находили его в окрестностях дома в состоянии, скажем так, крайнего психического расстройства. Говорят даже, что сама земля там… нездорова. После инцидентов с Ван Деренами по соседству, интерес к таким местам, простите, упал ниже плинтуса. Однако… – в его глазах зажглась искорка делового азарта, – если бы вы смогли провести там какое-то масштабное событие. Показать, что дом живёт нормальной жизнью, что он – экзотика, а не проклятие… Это могло бы изменить дело. Особенно если на событии будут влиятельные персоны.
– Именно это я и планирую, – холодно сказал я. – Через две недели там состоится бал. Самый влиятельный бал за последние годы.
Лицо маклера просияло.
– О! Это меняет дело! Кардинально! Дайте мне знать после события. Я подготовлю всё необходимое и начну… осторожные зондажи.
Я вышел из его конторы с противоречивыми чувствами. С одной стороны, план подтвердил свою состоятельность. С другой – откровения маклера о «репутации» дома и «нездоровой земле» лишний раз подтверждали, что безумие отца и трагедия Ван Деренов были не случайными эпизодами, а частью некой чёрной закономерности. Я решил больше не думать об этом. Цель была близка.
Последним моим визитом стала мастерская поставщика свечей и осветительных приборов. Я заказал для бала огромное количество восковых свечей, факелов и даже несколько новомодных газовых рожков – всё, чтобы разогнать привычную тьму «Обсидианового Утёса». Хозяин мастерской, весёлый толстяк с засаленным фартуком, принял заказ с готовностью, но, выписывая счёт, спросил:
– Это для того самого Бала Ржавых Масок в поместье Вейлов, не так ли?
– Вы в курсе? – удивился я.
– О, весь город говорит, сэр! – рассмеялся он. – Старая добрая традиция. Правда, после смерти старого сэра Малькольма многие думали, что бал канет в Лету. Рады, что вы его возрождаете. Только будьте осторожны со свечами в восточном крыле, сэр. Говорят, там сквозняки странные – пламя ведёт себя… неестественно. То почти гаснет, то взмывает до потолка. Мои работники, когда лампы там чистили, рассказывали… – он понизил голос, – будто огонь там иногда отбрасывает тени, которых… ну, которых в комнате нет.
Я велел ему просто выполнить заказ и не беспокоиться о сквозняках. Но его слова запали в душу. «Тени, которых нет» – это была уже открытая поэтика безумия, проникающая даже в умы простых обывателей.
Возвращался я в особняк уже затемно. Город, освещённый тусклыми газовыми фонарями и заревами заводов, казался ещё более чужим и враждебным. А когда экипаж вновь въехал в тёмную аллею, ведущую к дому, меня охватило чувство, будто я возвращаюсь в пасть чудовища, которое я сам, по своей воле, решил на время оживить для зловещего карнавала.
Кроу встретил меня в дверях. В его руке был не подсвечник, а маленькая, изящная визитница из серебра.
– В ваше отсутствие, сэр, были посетители, – сказал он, протягивая мне карточку.
Я взял её. На плотной, кремовой бумаге элегантным шрифтом было выведено: «Графиня Изабелла д'Энвер. Соболезнования и почтение». С обратной стороны было написано от руки тем же почерком: «С нетерпением жду возобновления наших давних связей на предстоящем Балу. Надеюсь, наследник столь же предан традициям, как и его отец».
– Графиня ждала? – спросил я, чувствуя, как по мне пробегает холодок. Имя было незнакомо.
– Около часа, сэр. Осматривала галерею. Проявила живой интерес к… пустой раме. Уверяла, что очень хочет увидеть её заполненной в скором времени. Она была… очень настойчива в своих расспросах о вас.
– Что вы ей сказали?
– Лишь то, что было уместно, сэр. Что вы заняты улаживанием дел и подготовкой к мероприятию.
Я сунул визитку в карман. Ещё один игрок на этой доске, ещё одна тень из прошлого отца. «Предан традициям». Фраза звучала как угроза.
Ужин я съел в одиночестве в библиотеке, пытаясь читать какую-то старую книгу по механике, но слова расплывались перед глазами. Мысли возвращались к зелёному пламени в саду Ван Дерена, к теням от несуществующих свечей, к настойчивой графине и её интересу к пустой раме. Я чувствовал, как паутина обстоятельств затягивается вокруг меня. Мой рациональный план продажи начинал обрастать иррациональными, пугающими деталями.
Перед тем как отправиться наверх, я зашёл в кабинет отца, чтобы забрать пачку приглашений для рассылки. Войдя, я замер на пороге. Ничего, казалось, не изменилось. Но моё внимание привлекла модель стеклянного сердца на столе. Когда я уходил утром, маятник внутри него был неподвижен. Теперь же крошечные шестерёнки медленно, с едва слышным тиканьем, вращались, заставляя стеклянные «предсердия» сжиматься и разжиматься в мертвенной, механической симуляции жизни. Я подошёл ближе, затаив дыхание. Внутри, среди шестерёнок, я заметил то, чего раньше не видел: микроскопический винтик, который, казалось, был сделан не из металла, а из тёмного, почти чёрного коралла или обсидиана. Он вращался медленнее других, и каждый его оборот сопровождался едва уловимым щелчком, который отдавался в тишине кабинета болезненным уколом в висок.
Я не тронул модель. Я взял приглашения и быстро вышел, захлопнув дверь. Тиканье механического сердца, однако, преследовало меня по коридорам, вплетаясь в уже знакомый ансамбль ночных звуков дома.
Той ночью я снова услышал шорох платья. Но на этот раз он был не за дверью, а дальше, на лестнице. И к нему присоединился другой звук – тихий, мелодичный, но от того не менее жуткий, звон. Будто кто-то в старинном платье, увешанный хрустальными подвесками, медленно, шаг за шагом, спускается вниз, в тёмные залы, где когда-то, возможно, и гремел тот самый Бал Ржавых Масок. Я лежал, не двигаясь, и слушал, как звуки таяли в глубине дома. И вновь мне на ум пришли слова газетной статьи, которые я тщетно пытался отбросить как несущественные: «…странный гул, исходивший якобы из-под земли».