Абсолютная альтернатива 2

Псалом 9

«У России есть только два союзника: ее армия и ее флот».

(Александр III)

11 марта 1917 года.

Финский залив

Свинцовые волны Финского залива яростно бились о бронированные борта, их серые языки лизали клёпаные стальные пластины, оставляя на морозном металле соляные узоры. Каждый новый вал, поднимаясь из пучины, казался мрачнее предыдущего – тяжёлые, как судьба холодной и необъятной страны, они разбивались о корабельные обводы с глухим стуком, рассыпаясь мириадами ледяных брызг.

Над этой бурной стихией простиралось бездонное небо, чёрное, как смоль, усеянное бесчисленными точками звёзд и мрачным ликом Луны. Её бледный свет, мёртвенный и недобрый, не встречая препятствий в безоблачной выси, обрушивался вниз, заливая палубы и лица матросов призрачным сиянием и тенями.

На востоке, грязной струной, накрывающей линию горизонта, виделся Петроград. Город прятался в сизой дымке, подёрнутый низко стелющимися испарениями заводских труб и пожарищ. Оттуда, с берега, доносились глухие, неясные звуки – то ли гул толпы, то ли отдалённые винтовочные выстрелы. То ли бред и галлюцинации, начинающие сводить меня с ума от напряжения и бессоницы.

В обратной стороне, к закату, разворачивалась совсем другая картина. Перед взором моим, широко раздаваясь в сторону к северу и к югу, сверкая под лунным светом, развёртывался дивной лентой безбрежный водный путь. Он манил мой взгляд в суровый Финский залив и далее, к Балтийскому морю, где за свинцовою гладью стояли Хельсинки с его прибрежными гранитами, грозный Свеаборг, почти мифические для меня Аландские острова и далёкий шведский Стокгольм. Контраст был разительным. Там, на западе, воды оставались свободными ото льда Но перед нами, на востоке, ледяные поля уже сковывали поверхность, их белые, живые, дышащие морской свежестью торосы вздымались, как полевые редуты, преграждая нам путь в главную гавань России.

Я стоял на покатой палубе броненосца, ощущая под сапогами зыбкую, почти живую дрожь стального исполина. Доски, покрытые утренней испариной Балтики, блестели, отполированные десятками тысяч солёных брызг. Воздух был насыщен густым и влажным дыханием морского простора. Он обволакивал лицо освежающей пеленой, оседая на ресницах мельчайшими бриллиантовыми каплями, смешиваясь с утренним холодом, ещё не растопленным спрятавшимся за горизонтом солнцем. Внизу, у самого борта, слышалось грозное плескание волн.

Минуты текли одна за другой, ночь неумолимо сменялась рассветом и над моей головой, в постепенно светлеющем небе, степенно затухали последние мерцающие тусклые звезды Их умирающий свет смешивался с первыми робкими лучами солнца, ещё не показавшемся из бескрайней линии вод, но уже заявлявшем о своём праве. Эти лучи, создавали на поверхности морской глади причудливую игру бликов – то серебристых, то золотых, то вовсе немыслимого оттенка, который, казалось, существует лишь в этот волшебный миг перехода от тьмы ко свету.

Где-то за кормой, в дымке начинающегося рассвета, дерзко парили чайки. Они кружили над водой, описывая в воздухе сложные пируэты, то взмывая вверх, то камнем падая к самой поверхности, где волны лениво перекатывались, сверкая в первых лучах входящего в силу солнца.

Одна особенно смелая птица зависла прямо надо мной, раскинув крылья, бросая вызов встречному ветру. Ветер этот, становившийся все сильнее, играл с её перьями, заставляя то и дело корректировать курс, но птица, казалось, наслаждалась этой борьбой, летя вперёд, но в тоже время оставаясь на том же месте, сдвигаемая обратно порывом ветра. Она парила то выше, то ниже, то вдруг резко меняла направление, демонстрируя совершенное владение телом и воздушной стихией. Её пронзительные крики, то одинокие, то сливающиеся в хор с сородичами, одновременно чистые и резкие, как звук разбитого стекла – словно предупреждали меня о чем-то очень важном. Её тень скользила по палубе, на мгновение коснувшись моих ног, затем исчезла в блеске утреннего света. Чайка летела так низко, что я мог разглядеть каждое перо на её крыльях, каждый изгиб её стремительного силуэта - над грозными глыбами броненосцев.

Удивительно, но могучий Балтийский флот, основа мощи и морского величия Российской Империи ежегодно впадал в вынужденную спячку. На пять долгих месяцев грозная армада линкоров и крейсеров превращалась в беспомощного спящего великана.

Свинцовые воды Балтики постепенно теряли свою подвижность, их поверхность покрывалась сначала тонкой, дрожащей плёнкой, которая день за днём нарастала, крепла, пока не превращалась в монолитное ледяное поле. Оно простиралось без конца и края – от западных границ Ботнического залива, где шведские шхеры первыми встречали ледяное дыхание зимы, до самой Невской губы на востоке, где волны словно застывали в последнем порыве, так и не добравшись до гранитных набережных Петрограда. Толщина этого природного панциря порой достигала трёх аршин – целых два с лишним метра! – а торосы, вздымавшиеся при сжатии льдов, напоминали фантастические ледяные горы, какие-то неведомые хрустальные хребты. Они стояли, сверкая в низком зимнем солнце и перекрывая пути для судов.

В мирные, размеренные годы существовал особый, почти сакральный ритуал перехода к зимней спячке. Как только заканчивалась летняя навигационная кампания – обычно в те золотые сентябрьские дни, когда воздух становился прозрачным, а листья на деревьях окрашивались в багряные тона, или в самом начале октября, когда первые заморозки уже серебрили траву, - корабли начинали свой последний в году поход.

Они медленно втягивались на Большой рейд Кронштадтского порта - главную колыбель русского флота. Огромные броненосцы, ещё пахнущие порохом последних учений, становились на якорь, их могучие орудия зачехлялись брезентом. Команды, шумные и оживлённые ещё вчера, теперь методично разгружали запасы из трюмов – бочки с солониной, мешки с сухарями, ящики с боеприпасами – всё это отправлялось на береговые склады.

Казалось, что даже сами корабли, эти стальные исполины, на пять месяцев впадали в спячку. Они стояли, укутанные снежными покрывалами, их очертания становились мягкими, размытыми в постоянной зимней дымке. Лишь изредка, когда жгучий зимний шторм обрушивался на рейд, броненосцы вздрагивали, скрипели якорными цепями, напоминая, что под снегом и льдом всё ещё бьётся стальное сердце, готовое пробудиться с первыми лучами весны.

Но война - перевернула этот многовековой уклад. Теперь корабли бороздили холодные воды до последней возможности, до того самого момента, когда лёд начинал буквально скрежетать по обшивке, когда винты с трудом пробивали себе путь в уже почти сплошной ледяной каше. Иногда это продолжалось до самого конца ноября – корабли выходили в море, когда по календарю уже давно должна была наступить зима.

Однако наступал час – обычно в конце ноября или начале декабря, – когда даже самая отчаянная воля адмиралов, самая горячая решимость капитанов и экипажей разбивалась о непреложный закон природы. Воды вблизи Петрограда сковывала ледяная броня – сначала тонкая и хрупкая, но с каждым днём всё более прочная, непробиваемая. И Балтфлот – символ русского морского могущества – снова засыпал, чтобы проснуться только с первыми весенними ручейками тающего льда, стекавшими с его палуб в чёрную балтийскую воду.

Вопреки возможным ожиданиям, в этом не было особой беды. Хотя с точки зрения престижа великой державы казалось досадным, что могучий океанский флот России вынужден простаивать в портах, в практическом отношении зимнее оледенение вод у столицы не оказывало существенного влияния на ход морских операций. Как объяснил мне сопровождавший меня адмирал Нилов, скупой на слова, но искушённый в стратегии, военное применение российских морских сил в текущем конфликте изначально предполагало преимущественно оборонительные действия – защиту рубежей и базирование согласно оперативным планам, разработанным в период с 1907 по 1914 годы. Эти планы, рождённые в недрах Морского генерального штаба, трезво учитывали реальный баланс сил на Балтике и не предусматривали масштабных наступательных операций.

В годы перед Великой войной мировые империи охватила настоящая «дредноутная лихорадка» – бешеная гонка морских вооружений, когда каждая уважающая себя держава считала делом чести обзавестись эскадрами стальных гигантов. Россия, несмотря на свою относительную экономическую слабость по сравнению с другими ведущими морскими гигантами, – например, такими как Британская и Германская империи (чьи технические и финансовые возможности значительно превосходили российские), а главное – в силу традиционной ориентации на сухопутные театры военных действий, а не на завоевание господства на море, тем не менее не могла остаться в стороне от этого всеобщего безумия.

Верфи страны работали на пределе возможностей, поглощая колоссальные ресурсы и человеческие силы. Особую роль в этом процессе сыграл адмирал Иван Григорович – человек незаурядного административного таланта. Ему удалось не только завоевать доверие Государя и Государственной думы, но и добиться беспрецедентного финансирования военно-морских программ. Щедрые ассигнования на флот текли полноводной рекой, а морское ведомство демонстрировало поистине феноменальную эффективность в их освоении.

Сердцем оборонительной системы на Балтике стала Центральная минно-артиллерийская позиция – гениальное в своей простоте решение, ставшее краеугольным камнем всей стратегии Балтийского флота. Эта смертоносная линия протянулась через Финский залив между Ревелем (будущим Таллином) и Гельсингфорсом (будущим Хельсинки). Её северный фланг опирался на мощные укрепления Порккала-Удд, южный – на грозные форты крепости Петра Великого сиречь сам город Ревель. Пространство между этими точками представляло собой настоящий лабиринт смерти – тысячи мин, расположенных в тщательно рассчитанном порядке, создавали непроходимый барьер для любого вражеского флота.

Дополнением к этой системе служили «Передовая позиция» у Моонзундского архипелага, перекрывавшая подходы между островом Даго и полуостровом Гангэ, и «Тыловая позиция» по меридиану острова Гогланд. В совокупности эти оборонительные линии образовывали эшелонированную систему защиты, делая прорыв к столице империи практически невозможным. Ни один вражеский корабль не мог даже приблизиться к водам Невской губы, не рискуя быть уничтоженным.

Русские адмиралы превратили Петроград в неприступную морскую крепость – этот факт признавали даже наши противники. Однако, слушая объяснения Нилова, я не мог избавиться от скептических мыслей. История не раз демонстрировала, что самые совершенные оборонительные системы оказывались бесполезными перед лицом нестандартных решений и внезапных стратегических поворотов. Уверенность в непробиваемости нашей обороны напоминала мне знаменитые французские укрепления против Бисмарка, которые так и не пригодились в 1870 году.

Кроме того, вся эта грандиозная система создавалась для защиты от классического морского противника – линейных кораблей и эскадр. Но война, которую мы вели, постепенно превращалась в нечто иное – в конфликт, где традиционные представления о морской мощи теряли прежнее значение. Подводные лодки, авиация, новые виды вооружений – всё это требовало переосмысления устоявшихся догм.

И потому, глядя на карту с нанесёнными оборонительными позициями, я не мог принять эту систему как нечто незыблемое. Как человек, знакомый с ходом истории, я понимал: ни одна крепость, сколь бы совершенной она ни была, не может считаться неприступной. Особенно когда под угрозой оказывается не просто город или база, а сама империя, стоящая на пороге невиданных потрясений.

Но если традиционные военно-морские силы теряли свою актуальность, то что оставалось в моём распоряжении?

В начале двадцатого века существовало два технических средства, способных перемещать крупные военные силы быстро и на дальние расстояния – железная дорога и флот. Первое оказалось не доступно, что делало выбор необычайно простым.

Навигация в Финском заливе согласно данным Нилова заканчивалась в ноябре и начиналась в апреле (примечание автора: речь идёт о марте по старому стилю; третье марта, когда осуществляется десантная операция, соответствует нашему 15 апреля; навигация в Финском заливе в наши дни начинается 20 апреля). Но только для боевых кораблей. Гражданские суда кочевали между Питером, Ораниенбаумом, Ревелем, Кронштадтом и Гельсинфорсом в марте и даже ранее.

Благодаря ледоколам!

Сутки до описываемых событий.

Поздний вечер 10 марта 1917 года.

Ревель, гавань Балтийского флота

При мысли о ледоколах воображение сразу рисовало величественные картины: могучие стальные исполины, медленно, но неуклонно пробивающие себе путь сквозь бескрайние ледяные просторы Арктики. В мысленных образах эти морские титаны, сверкающие свежей краской и блеском металла, наползали на многометровые торосы, раскалывая глыбы величиной с дом чудовищной тяжестью своих корпусов. За тушами разрубающих лёд гигантов, как верные спутники, тянулись вереницы торговых судов, доверчиво следующие за своими гигантами-поводырями сквозь царство вечного холода...

Однако реальность в Ревельской гавани оказалась куда прозаичнее. Адмирал Нилов с едва заметной улыбкой показал мне несколько невзрачных судёнышек, больше напоминавшие захудалые буксиры или переоборудованные рыбацкие шаланды, чем грозных покорителей льдов. Их корпуса, выкрашенные в красный цвет ниже ватерлинии и покрытые облупившейся чёрной краской выше, выглядели потрепанными и прямо-таки «повидавшими» жизнь. Рулевые рубки, похожие на ржавые лифтовые кабины, и кособокие трубы, уныло торчащие в сером небе, завершали этот образ несчастных трудяг ледяного моря. Однако, при всей своей внешней неказистости, в этих приземистых конструкциях чувствовалась какая-то особая, накопленная годами выносливость. Они стояли у причала, словно старые боевые кони, сохранившие силу и сноровку несмотря на возраст и потрепанную сбрую.

По пути в Ревель адмирал Нилов, обычно скупой на слова, неожиданно разговорился, поведав удивительную историю. Оказывается, первый на планете Земля морской ледокол появился именно здесь, на Балтике и был создан как раз для увеличения срока навигации по Финскому заливу. Своим рождением первый ледокол планеты был обязан русскому предпринимателю и судовладельцу Михаилу Бритнёву. В далёком 1864 году его небольшой пароход «Пайлот» подвергся необычной переделке - корабелы Кронштадта срезали нос судна под незначительным углом к линии киля, создав тем самым принципиально новый тип судна - получившийся образец мог наползать на лед и ломать его своей тяжестью.

Эта гениальная в своей простоте идея, как выяснилось, имела глубокие исторические корни. Бритнев вдохновлялся формами старинных поморских торосных лодок, веками использовавшихся поморами – средневековыми русскими мореходами северных морей - для преодоления ледовых полей. Получился своеобразный симбиоз традиционного опыта и новых технологий - типично русское решение, лишённое излишней вычурности и помпезности, но дешёвое, эффективное и практичное.

И вот, 22 апреля 1864 года первый в истории ледокол – как раз тот самый переоборудованный Бритнёвым «Пайлот» - впервые вышел на ледовые испытания в Финский залив. Этот скромный рейс из Кронштадта в Ораниенбаум положил начало новой эре в мореплавании. Маленькое, неказистое судёнышко, больше похожее на речной пароходик, чем на будущих гигантских покорителей Арктики и Антарктики, неожиданно открыло человечеству путь к освоению прежде недоступных ледовых просторов.

Глядя на стоящие в гавани ледоколы, я не мог отделаться от мысли о парадоксальности русского гения - способности создавать великое из, казалось бы, самого простого и непритязательного. Эти трудяги-ледоколы, лишённые внешнего лоска, воплощали в себе, как мне казалось, практическую смекалку и упорство, характерные для русского характера. В их облупленных бортах, в копоти труб и скрипе лебёдок было больше подлинного величия, чем в самых современных дредноутах. Потому что они не просто «плавали» или как говорят моряки «ходили» по морю - они побеждали стихию, делали возможным то, что ещё вчера считалось недосягаемым даже для более крупных, мощных и дорогих кораблей. Кстати, осенью того же 1864 года знаменитый в будущем русский адмирал Макаров не просто так писал по этому поводу:

«Маленький пароходик совершил невозможное, –

расширил время навигации осенью и зимой на несколько недель!»

Передо мной сейчас стояло три ледокола, наследника легендарного «Пайлота», первенца ледокольного флота: «Ермак», «Волынец» и «Тармо».

Каждый из них был уникальным творением инженерной мысли, воплощением человеческого упорства.

«Ермак» возвышался над остальными, словно скала, брошенная в воды залива. Его мощный корпус как и корпус прадедушки – ледокола «Пайлот» – имел характерный «ледовый подзор», специальным скос в носовой части, позволяющий наползать на ледяные поля и продавливать их своей массой. Три паровые машины суммарной мощностью десять тысяч лошадиных сил дрожали внутри него, передавая на винты невероятную мощь. Борта «Ермака», покрытые слоями свежей краски поверх старых вмятин, хранили шрамы от ледовых схваток - следы от столкновений с арктическими айсбергами Ледовитом океане и отметины от сжатия льдов в Финском и Ботническом заливах.

Рядом с «Ермаком» спрятался «Волынец», менее габаритный, но не уступающий в выносливости. Его конструкция была проще – две трубы вместо трёх, более скромные обводы корпуса. Но зато какие машины! Два вертикальных силовых агрегата тройного расширения работали с точностью швейцарского хронометра. Его носовая часть, усиленная дополнительными рёбрами жёсткости, могла часами «рассекать» даже трёхметровые торосы, не показывая признаков усталости.

Чуть поодаль стоял финский «Тармо» – его название, означавшее «Сила духа», полностью соответствовало характеру. Более лёгкий, чем русские собратья, он компенсировал это невероятной манёвренностью. Корпус «Тармо», спроектированный специально для балтийских условий, имел уникальную яйцевидную форму, позволявшую выскальзывать из ледовых тисков. Две паровые машины по пять тысяч лошадиных сил каждая разгоняли его до четырнадцати узлов на чистой воде - невероятная скорость для ледокола!

Но истинное великолепие открывалось за ледоколами – на рейде, как на параде, выстроились стальные красавцы Балтийского флота – знаменитые линкоры «Слава» и «Андрей Первозванный», «Император Павел I» и ветеран Цусимского боя, неподражаемый «Цесаревич». Чуть далее, в сторону к бескрайнему водному полю, сверкали стальными бортами новейшие «Гангут» и «Полтава», «Петропавловск» и «Севастополь». По обе стороны от чудовищных туш линкоров курили в небо лёгкими прозрачными дымками крейсера, эскадренные миноносцы, плавучие краны, минные заградители, транспорты. Тут и там, между могучих гигантов прятались баркасы и паровые катера.

Непенин, в гости к которому спешили мы с Ниловым, находился в чине вице-адмирала. В отличие от Нилова он являлся не царедворцем, а руководителем страшной военной силы, именуемой русским Балтийским флотом. Чтобы осуществить задуманное, нам следовало явиться к нему.

Обдумав ситуацию, я решил не телеграфировать о прибытии заранее. Отставки последней недели миновали вице-адмирала, и я надеялся, что фокус, который прошёл с Бонч-Бруевичем, получится и с Непениным. Командующего Балтфлотом нельзя было считать откровенным заговорщиком как Рузского или Алексеева, но он принял отречение царя, как сделали Иванов или великий князь Николай Николаевич, – об этом не стоило забывать. Таким образом, позиция вице-адмирала могла внушать шансы, но могла оказаться западней.

«Царский» автомобиль, до этого лишь занимавший место на бронепоезде бесполезным балластом, наконец-то был задействован по назначению, доставив меня к воротам порта. Я резко распахнул дверцу и спрыгнул на припорошенный снегом асфальт. За мной последовал Воейков, но я остановил его жестом и попросил вернуться в кабину. Ни пропусков, ни паролей у нас не было, а потому заморачиваться с формальностями я желания не имел. Перед нами возвышалась будка контрольно-пропускного пункта, увенчанная двуглавым орлом, чьи позолоченные короны уже потускнели от времени.

– К адмиралу Непенину, – просто заявил я, наклонившись к окошку дежурного.

Матрос, до этого лениво разглядывавший какие-то бумаги, медленно поднял голову и бросил на меня недовольный взгляд. В его глазах сначала мелькнуло раздражение, затем недоумение, но после мгновенного узнавания по его скуластому лицу прокатилась вся гамма чувств, ведомая человеку.

Я никогда не узнаю, как этот человек относился к царю и самодержавию, читал ли Маркса и какими словами ругал войну, сидя за чаркой «смирновки» с товарищами по службе, однако при виде своего Самодержца, реакция не могла быть иной:

– Ваше Величество! – выпалил моряк и буквально вылетел из будки, сбивая фуражку о косяк. Его руки дрожали, когда он поднимал шлагбаум, а глаза не отрывались от моего лица, словно боясь, что видение исчезнет.

Вернувшись в автомобиль, я лишь кивнул в сторону порта:

– Куда?

– Третий этаж, канцелярия! – отчеканил боец, указывая на массивное здание из красного кирпича. – Вон там, Государь!

Здание штаба Балтийского флота в Ревеле возвышалось над территорией порта – тяжёлое и мрачное. Тёмно-красный кирпич его стен потемнел от морской сырости, а узкие окна с массивным каменным плетением больше напоминали крепостные бойницы, чем часть административного здания. Оно явно строилось в другие времена - для другой России, которая теперь трещала по швам.

Я вошёл внутрь. Вестибюль оказался пустым и слишком просторным. Шаги гулко отражались от голых бетонных плит, но это эхо странным образом лишь подчёркивало тишину, а не нарушало её. Воздух пах пылью, чернилами, металлом или потом. На стенах висели потускневшие карты, портреты давно умерших адмиралов, выцветшие от времени.

На третий этаж вела лестница, широкая, с коваными перилами. Чугун под пальцами оказался холодным и слегка липким от влаги. Под ногами негромко скрипели ступени. Двери в коридоре третьего этажа в основном были закрыты. Но из-за них доносилось множество звуков и голосов – обрывистых, напряжённых. Кто-то спорил, кто-то диктовал, стучали телеграфные аппараты.

Дверь в кабинет командующего была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Непенин сидел за столом, сгорбившись над бумагами. На столе – карты, рапорты, перечёркнутые списки. Он что-то писал, но, услышав шаги, резко поднял голову.

У входа в здание меня встретил ещё один КПП. А в коридорах первого этажа и на лестнице - множество служащих штаба. Но ни бойцы охраны, ни офицеры не посмели остановить Царя. А потому сейчас я ввалился к командующему флотом абсолютно нежданно.

Вице-адмирал смотрел на меня, не отрывая свой взгляд. Совсем недавно этот человек меня предал, отрёкшись от клятвы верности и призвав к отречению от престола. Однако сейчас, перед лицом своего сюзерена, даже мысль об измене не смела коснуться его сознания.

Не знаю, в чем заключалось тут дело. Большая часть российских жителей все же воспринимала самодержавие негативно, раздражённое поражениями в войне и внешней слабостью Императора. Однако даже в прошлой версии русской истории, известной мне из виртуальных статей, большинство революционеров и заговорщиков приходило в растерянность перед лицом «царствующего ничтожества», а конвоиры, охранявшие Императора после ареста, испытывали при нем робость и стыд, за исключением, может быть, последней, специально присланной большевиками команды цареубийц.

Разумеется, в этом не было заключено ничего мистического, и физически ощутимая каждым россиянином аура Самодержца объяснялась рациональными соображениями. Монарх не может быть просто человеком. Он является символом, олицетворением страны, её истории, её народа. Возможно поэтому ни один из злейших клеветников Николая, от Керенского до Свердлова, наедине с арестованным монархом, не смели бросать ему в лицо обвинений, провозглашаемых на митингах перед толпами.

Ибо ты можешь изменить своему Знамени, бросить на поле боя и под угрозой смерти – даже отдать врагу. Но ненавидеть его – никогда. Особенно, если оно смотрит тебе в глаза.