Абсолютная альтернатива

Первым явился некто Беляев, как оказалось, мой военный министр. Он сообщил, что начальник генерального Штаба генерал-адъютант Алексеев, срочно вызывает меня в Могилев.

Мне в руки передали ту самую первую телеграмму. В спешке или растерянности, я не обратил на неё внимания. Первый министр правительства, которого я опять же впервые увидел в новой императорской ипостаси, интересовал меня больше принесённой им непонятной бумаги. Министр производил печальное впечатление. Беляев совершенно не походил на руководителя могучего военного ведомства во время жестокой войны. Скорее, он напоминал повадками хорошего секретаря, толкового, но не способного принимать самостоятельных решений. Спустя минут десять не дождавшись от меня интереса, Беляев откланялся и ушёл.

Вторым визитёром являлся более занятный субъект — некий господин Протопопов, министр внутренних дел. Высокий импозантный мужчина, со щегольскими усами и несколько нервной манерой ведения разговора, этот розовощёкий хлыщ произвёл на меня впечатление совершенно обратное «беляевскому». Если первый казался образцом исполнительности при полном отсутствии ума и инициативы, то второй являлся весьма деятельным и грамотным малым, вот только качеством преданности совершенно не обладал. Протопопов почти не слушал меня (меня, Императора!), подобострастно кивал, бросался велеречивыми оборотами, однако полностью игнорировал задаваемые вопросы.

Вглядываясь в черты его лица, довольно пухлого, несмотря на стройную, почти тощую фигуру, я спрашивал себя, обращаясь одновременно и к своему носителю Николаю: неужели это действительно министр внутренних дел в стране, балансирующей на самом краю революции? Работа с кадрами, очевидно, была поставлена Николаем Вторым ни к чёрту.

Всё же, в отличие от Беляева, Протопопов хотя бы владел информацией о текущей обстановке в империи. Когда я сообщил ему о телеграмме Генерального штаба, переданной военным министром десять минут назад, Протопопов взорвался словесным потоком. По словам министра внутренних дел, в Петербурге в ближайшее время не следовало ожидать чего-то особенного. Социалисты вроде Ульянова-Ленина или Троцкого были разогнаны жандармерией как тараканы и прятались либо за границей, либо слишком далеко от столицы, и угрозы для государственных устоев не представляли. С терроризмом было покончено решительными мерами военно-полевых судов ещё при Столыпине и о страшном времени, имевшем место несколько лет назад, когда бомбы взрывались в подъездах жилых домов, а министров правительства стреляли в театрах из револьвера, никто не вспоминал.

В подобной расслабленной обстановке, по мнению Протопопова, главное, что надлежало делать царю, как Верховному Главнокомандующему вооружёнными силами — отдать внимание фронту. Война, и только война является главной точкой приложения сил и деятельности Государя!

— Алексеев требует, чтобы я прибыл в Ставку немедля, — сообщил я в заключение своему главному «полицейскому», — Ваше мнение, насколько я понимаю, — ехать. Вы уверены, что в столице всё спокойно и мой отъезд не является несвоевременным? – Спросил я вполне конкретно, вспоминая чёткую информацию, предоставленную виртуальной энциклопедией, о падении Российской империи и революции, которые должны были потрясти Петроград буквально на днях.

— Если вы отправитесь немедля, то будете в Ставке уже следующим утром, Ваше Величество, — ответил Протопопов, привычно игнорируя мой вопрос. — А по поводу столицы не беспокойтесь. Все обстоит прекрасно, и нет решительно никаких поводов для волнений. Решительно — никаких. Если что-то изменится, Вы будете немедленно извещены!

Каков молодец, подумал я, прекрасно зная, что в ближайшие дни город вздрогнет от революционного взрыва. Мне только казалось или царя действительно выпихивали из столицы? С другой стороны, оставаясь в Зимнем дворце, прямо в центре густонаселённого города, я не знал на кого могу положиться: Беляев и Протопопов, по крайней мере, положительных эмоций не вызывали. Из этих соображений путь в Ставку Верховного главнокомандования, казался логичным решением. В обстановке я не разбирался, людей, на которых мог бы рассчитывать не знал. Мне было приказано выжить, и значит, нужно скорей бежать из столицы, пока события, описанные в каиновском «подарке» не накрыли меня с головой.

Прибыть в Ставку, неспешно и обстоятельно изучить ситуацию, разработать последовательность действий, определится с противниками и друзьями, расставить приоритеты. И только затем — отвечать. Зимний — это сердце России, однако Могилев — сердце армии. Если окружить себя лесом штыков, как бы не развернулись события в Петрограде, двух преданных батальонов мне хватит, чтобы раздавить… Вот только что раздавить? Толпы бастующих и демонстрантов? Российскую Думу? Заговор царских родственников? Я не знал даже этого. Путь в Могилев казался лучшим решением, хотя бы для того, чтобы определиться с врагами.

Армия ждала меня там. Армия, которая никогда не подводила русских царей. Надеюсь, не подведёт и сейчас.

Решив воспользоваться приглашением генерала Алексеева, я отпустил министра внутренних дел, и вызвал к себе Воейкова, царского адъютанта.

— В Могилев? — офицер широко раскрыл глаза. — Но сборы государыни и детей займут не менее суток. Свита не извещена, а спешное отбытие автомобильного кортежа и двух рот конного конвоя по ночному Питеру произведёт много шума.

— Тогда отыщите мне неприметный конный экипаж, — распорядился я, – отправимся без лишней помпы. Протопопов заверял, что я могу быть в Могилеве уже следующим утром. Значит — я должен быть там в это время.Я задумался на мгновение, постучав пальцами по резному подлокотнику кресла.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — Воейков лихо щёлкнул каблуками, и я заметил, как золотые аксельбанты на его плече вздрогнули от этого резкого движения.

— Погодите, Владимир, — остановил я царского адъютанта. — До Могилева ведь не меньше тысячи вёрст? — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Мы что, полетим на аэроплане?Когда он уже повернулся к выходу, меня осенило. И я задал вопрос, который не успел прояснить у Протопопова, и который меня живо интересовал:

— Помилуйте, Государь! — Адъютант взглянул на меня удивлённо. — На Царскосельском вокзале под парами стоит ваш личный бронесостав.Лицо Воейкова выразило искреннее изумление.

Ровно через час, наскоро попрощавшись с Семьёй, отказавшись от конвоя и Свиты для ускорения своего движения, в неприметной карете я выскользнул из дворца в холодную февральскую ночь. Императрица закатила скандал по поводу столь скорого и столь необычного способа путешествия, но помня о том, что она жена Николая Второго, а вовсе не моя, я с лёгкостью отбил все упрёки. Мягким нравом царица Александра Федоровна не отличалась, и, насколько подсказывали мне весьма скудные знания по европейской истории, именно склонность Царя к исполнению её истерической воли во многом способствовала разложению русского государства. Впрочем, в последнем утверждении я не был уверен доподлинно, поскольку не мог судить об Александре Фёдоровне по нашему поверхностному знакомству. Женой, как мне казалось, царица была отменной. Она родила Николаю пятерых прекрасных детей, бросила ради него родину и родителей, друзей и даже родную речь. Уже одно это могло сделать ей честь как матери и супруге. Так что подверженность Николая Второго её влиянию я искренне оправдывал и понимал, — подарив мужу всю свою жизнь, она вполне заслуживала подобного отношения.

Впрочем, всё это не было сейчас важным. Важным для меня был — только бунт.

***

Царский поезд ожидал Николая Второго на Царскосельском вокзале — самой старой станции Санкт-Петербурга. Старейшая железная дорога России проложила первые свои рельсы именно отсюда, соединив столицу империи и Царское Село — местопребывание императоров. Той же цели Царскосельский вокзал служил и сейчас.

На запасных путях, укрытых от посторонних глаз витыми прутами чугунного забора, закрытых наспех сколоченными деревянными щитами, стоял императорский бронепоезд. Говорят, красота оружия способна заворожить мужчину. При этом обычно подразумевают клинки сабель или самолёты, мощь танков или чеканку на пистолетах, гордые силуэты линкоров или отделку эфесов шпаг. Сейчас передо мной стояло нечто совершенно иное.

Лик бронепоезда подавлял. Железное тело тяжкого, жирного, неподъемного чудовища, дышало чем-то древним и изначальным, несмотря на то, что с момента изготовления обвесов стального гиганта минуло, возможно, едва полгода. Возможно, личный царский бронесостав был вооружён проще, нежели его собратья на линии фронта. Возможно, он был не столь опасен для вражеской пехоты и артиллерии, и не подготовлен к ведению непосредственных боевых действий. Однако он брал другим, — пусть прозвучит это глупо, — неописуемой красотой! Гвардейский красавец, окрашенный в жгучее чёрное, обшитый броневыми листами, ощерившийся улыбками пушек и пулемётов, он был просто неописуем.

Но кое-что в нём смущало. В самом центре состава, за бронированным локомотивом и двумя широкими стальными платформами, царский поезд включал два вагона небесно-голубого цвета. Наш экипаж остановился именно перед ними, и самые ужасные мои опасения подтвердились. Опознавший царя через окно и совершенно ошалевший от неожиданности офицер охранения, выбежавший из флигеля вместе с двумя стрелками, как кузнечик подскочил к дверце конного экипажа и распахнул её передо мной.

— Рады приветствовать Ваше Величество! — барабанной дробью отчеканил он. — Прошу проследовать в вагон-салон!

Горькая усмешка скользнула по моим губам. Разумеется, мой любезный реципиент изволил разъезжать в вагонах цвета небесной лазури. Безусловно, в те давние времена, когда век ещё не перевалил даже за свою первую четверть, голубой цвет не был запятнан теми пошлыми ассоциациями, что налипнут на него десятилетия спустя. Но суть заключалась не в том. Два голубых вагона, словно нарочито кричащие своей безмятежной яркостью и почти театральной мирностью, попросту разрушали поразительное впечатление, производимое несокрушимым и грозным бронесоставом — исполинским порождением войны, чья мощь, грозная стать и суровая гармония должны были внушать человекам лишь трепет. Увы, но к длинному списку недостатков несчастного Николая, помимо плохо поставленной кадровой работы, я мысленно прибавил ещё и полное отсутствие вкуса.

— В карете ещё двое, – бросил я офицеру, кивнув в сторону экипажа. — Будьте любезны, помогите им выбраться.

Офицер, чинно исполняя приказ, заглянул внутрь — и едва не лишился рассудка. Ему, вероятно, доводилось видеть многое на своём веку, но вот чтобы в личном экипаже Его Императорского Величества сопровождающие особы бесцеремонно почивали, оглашая округу богатырским храпом, попирая все мыслимые нормы приличия и всяческий этикет… Такое зрелище – он явно видел впервые.

— Устали, – предупредил я его недоумённый взгляд и снисходительно махнул рукой в сторону вагона. — Тащите обоих в салон.

***

Когда тяжёлая дверь бронированного вагона захлопнулась за мной, отсекая суету внешнего мира, я впервые за долгие часы почувствовал, как измученное тело моё обретает передышку. Скинув с плеч шинель, я повесил её на медный крюк, вбитый в стальную переборку. Фуражку сдвинул на затылок, потом и вовсе снял — ладонь провела по влажному лбу, стирая следы усталости, словно пытаясь стереть и само время, что неумолимо давило на виски. Здесь, в этой железной утробе, закованной в броню, среди мерного гула колёс и лёгкого дрожания пола под ногами, я наконец остался наедине с собой.

Ни Каин, притаившийся в теле Фредерикса, ни докучливая императорская семья с её бесконечными тревогами, ни лживые или медлительные министры русского правительства — более не окружали меня. А окружала меня – тишина. Не абсолютная, конечно. Чудовищно большой бронепоезд жил своей жизнью. Где-то лязгали заслонки, незнакомые люди перекликались незнакомыми голосами — но эти далёкие звуки на меня не давили, не требовали ответов, не пугали неведомыми угрозами. Я смог, наконец, дышать.

Солдаты конвоя, исполненные молчаливой и уверенной дисциплины, уложили Воейкова в изолированное купе, где его бледное, словно восковое лицо, почти слилось с царящим там полумраком. Графа Фредерикса же в надежде на скорое пробуждение, я велел бросить на роскошный диван своего вагона-салона.

За окном, в кромешной тьме, мелькали редкие огни деревень, словно звёзды в бескрайнем космосе из которого явился в наш мёртвый мир Каин. Колеса барабанили в рельсы и эта чёткая, почти гипнотическая дробь, монотонный и неумолимый ритм убаюкивали сознание. Мои мысли, освобождённые от необходимости что-то говорить, реагировать, предугадывать и сопоставлять, наконец-то понеслись вдаль — туда, где ещё оставались воспоминания, не отравленные новым миром..

Проведённое в карете время, я в основном, потратил на ознакомление с каиновской «энциклопедией». И теперь мог поклясться, что основные события предстоящих жестоких дней вызубрил наизусть. Как это ни глупо, знания энциклопедии никакой ясности не внесли. Доподлинно зная последовательность предстоящих потрясений, я и сейчас ничего в них не понимал. Возможно, Николаю Второму было даже легче ориентироваться в предыдущей версии реальности нежели мне с моими знаниями из будущего.

Например, энциклопедия не называла имён заговорщиков. Вероятно, этого не знали и будущие историки или же Каин намеренно от меня скрывал такие данные. Напротив некоторых дат указывались некоторые действия, совершенные тем или иным историческим лицом. О том, чём упомянутые лица занимались в промежутках, не говорилось ни слова. Гучков позвонил, Родзянко поехал, Протопопов признался, Алексеев телеграфировал, Николай отрёкся. Ни мыслей, ни мотивации описываемых поступков «энциклопедия» не приводила, и последовательную картину происходящего составить было невозможно. Более всего, разумеется, меня поражало то, что Николай отрёкся.

Отрекся… Но почему и зачем? Абсолютно ни одно из событий, описываемых в подаренном Каином информационном файле, не вело моего реципиента к отречению от престола.

Бунт — был. Восстание гарнизона — имело место, несомненно. Предательство родственников — возможно. Заговор Думы или аристократов — безусловно.

Однако ни забастовки рабочих в одном, отдельно взятом городе гигантской Империи, ни предательство родственников монарха, не являлись достаточными причинами для крушения государства и трёхсотлетней династии, а, если посмотреть более широко, то и для крушения всей тысячелетней Российской державы.

Или являлись?

Энциклопедия подтверждала, что в критический для русской истории период, массовые демонстрации и митинги проходили только в Питере. Ни в Москве, ни в Киеве, ни в других крупных и мелких городах бескрайней страны — выступлений населения виртуальный справочник не отмечал.

Энциклопедия подтверждала, что восстание солдат Петроградского гарнизона действительно имело место, как исторический факт, зафиксированный в сотнях источников. Но гарнизон включал всего сорок тысяч штыков, в то время как в распоряжении Николая Второго находилась чудовищная, самая большая в Европе двенадцатимиллионная армия!

Быть может, Каин предоставил мне ложные сведения, и в этом заключалась вся соль?

При подобных обстоятельствах отречение выглядело смешно, невозможно. Мало того — даже необъяснимо. Но ведь отрёкся же Николай, и это исторический факт!

Снова и снова перебирая в памяти статьи дарёной энциклопедии, я пришёл к простейшему выводу: все знания «файла» сводились, по сути, к короткой записке, к «Введению в корректировку», которое я прочитал в самом начале знакомства с подарком Каина. Огромный объём дарёной «библиотеки» был кратко изложен на его первой странице — широко расписанной, обросшей подробностями и деталями, — но с тем же смыслом и содержанием. Сделать какой-либо вывод о причинах или мотивации приближающегося переворота, опираясь на «энциклопедию», не представлялось возможным. Хаотические перечисления поступков и высказываний тех или иных видных деятелей русского общества и даже членов правительства давали обширную пищу для общефилософских размышлений, но ни на йоту не приближали к пониманию причин царского отречения и последовательности событий, которые к нему привели.

При всей обширности заключённой информации, «энциклопедия» оказалась не полной. Она подробно расписывала одни события и почти не затрагивала другие. Вероятно, Каин собирал «файл» на основе данных историков, изучавших события по искажённым воспоминаниям очевидцев, лживым мемуарам участников, пропаганде и новостям из газет. Реальных знаний о том, что произошло в эти дни, в его распоряжении не имелось!

Выводы мои не стыковались друг с другом. Откуда у Каина могло появится столько письменной информации о событиях миллионолетней давности? Я видел то, что Каин приносил в лагерь, возвращаясь с раскопок — но ни книг, ни документов там не было и быть не могло, ведь мемуары и газеты просто истлели за прошедшую бездну времени. И всё же, виртуальная энциклопедия полнилась именно письменными источниками, включая фотографии и электронные копии пожелтевших от старости бумажных листов. Объяснить я это не мог, а потому решил не забивать голову и сконцентрироваться на конкретных задачах.

В сугубо практическом смысле более всего раздражало отсутствие указания на конкретных участников заговора. По косвенным фактам можно было строить догадки, записывая в ряды предателей высокопоставленных лиц, однако уверенность, что так оно и есть, отсутствовала. Ну что ж, думал я, змеиный клубок придётся разматывать самостоятельно. Царь Николай, однако, размотать его не сумел. Сумею ли я — вопрос.

Разобравшись со своей «базой данных», я погрузился в анализ прочитанной информации. Снова и снова я перечитывал «Введение в корректировку», биографии участников, длинные перечни и перемешанные даты событий. И вдруг, злобно выругавшись, стукнул кулаком по столу. В море данных я просмотрел очевидное — то о чём знал уже в первый день пребывания в Фокальной точке: «Введение в корректировку» и «энциклопедия» описывали ровно семь дней фактических событий!

Выходило, что историю гигантской страны, историю самого человечества, перекроили всего за одну неделю. С четверга двадцать третьего февраля — точно по следующий четверг, второго марта, когда последовало отречение. Первый четверг — спокойное течение времени. Спокойствие на фронтах, спокойствие в стране. Неумолимо приближается победа над врагом, на ближайшие месяцы назначено наступление. Мирная столица, верноподданные солдаты.

И в следующий четверг — катастрофа. Гибель Империи, падение государственной власти, самой царской династии, цвета офицерства и интеллигенции, разрушение армии, предстоящее поражение в Мировой войне и тень шестилетней войны Гражданской..

Всего за семь дней?!

Ну что же, предсказанная Каином «критическая ситуация» и поставленная передо мной задача «выживания» читались вполне прозрачно. С волнением, я взглянул на отрывной календарь, затем на часы, висящие на стене. Гулко тикая, стрелки ускользали за полночь.

До падения Российской империи оставалось менее шести суток.

Их следовало прожить.

Псалом 3

«Ни к одной стране судьба не была столь жестока как к России.

На пороге победы, она рухнула на землю, заживо пожираемая червями».

(Уинстон Черчилль)

24 февраля 1917 года.

Первый час ночи. Железнодорожная линия Новгород-Могилёв

В то же мгновение, когда последний когда последняя мысль моих размышлений словно застыла в воздухе, я внезапно ощутил на себе чей-то пронзительный взгляд — острый, ядовитый, наполненный такой концентрированной ненавистью, будто раскалённая игла палача медленно вонзалась между моих лопаток в напряжённые от постоянной готовности мышцы. Этот взгляд жёг плоть, пронзал ткань мундира, заставляя каждый нерв на спине сжаться в болезненном спазме. Инстинктивно, с той животной резкостью, что пробуждается в человеке перед лицом смертельной опасности, я рванулся всем корпусом назад — так стремительно, что разрезанный моим телом и взметнувшимися рукавами рубахи воздух всколыхнул разложенные на столе бумаги, заставив их трепетать, как испуганных птиц…

Вагон-салон, однако, оставался невозмутимо тих и безмятежен. В его золочёном пространстве, озарённом мягким светом электрических бра, по-прежнему находились лишь я да министр Двора, развалившийся на бархатном диване бесформенной грудой. Его грудь мерно поднималась и опускалась в такт глубокому забытью. Казалось, мои нервы, истерзанные постоянным напряжением последних дней, начали порождать фантомные страхи — древние фобии и подсознательный ужас каких-нибудь салических королей, что веками передавались по линии крови от монарха к монарху: это вечное, изматывающее ожидание смерти или измены, шёпот заговора за каждой портьерой, блеск кинжала в дрожащей руке фаворита, горьковатый привкус мышьяка в утреннем вине…

Пока мои напряжённые, бегающие глаза методично исследовали каждый угол салона, выискивая невидимого врага, граф Фредерикс внезапно очнулся. Его веки дрогнули, затем медленно раскрылись, словно тяжёлые занавеси в театре, обнажая взгляд, который растерянно блуждал по потолку, прежде чем остановиться на мне — мутный, вялый, словно затянутый дымкой долгого забытья, каким бывает взор человека, насильно вырванного из объятий глубокого сна.

— Живы, Владимир Борисович? — спросил я, и мой голос прозвучал чуть хрипло от недавнего напряжения, в то время как глаза всё ещё не отрывались от колеблющихся в такт движению поезда оконных штор.

— Так точно, — ответил мне граф, — но, где мы?

— А что вы помните из последнего? — поинтересовался я, наконец отводя взгляд от окна и внимательно изучая его лицо.Губы мои искривились в усмешке.

Министр Двора заметно стушевался.

— Помню смутно, — рассеяно начал он, и слова его лились медленно, как густой сироп, — кажется… заседание Госсовета… аудиенция Их Высочеств… приёмы… — Он поморщился, будто от головной боли. – Потом я отправился за Вашим Величеством, чтобы звать к ужину. Да! Потом… как провал… Не знаю.

«Значит, — подумал я, вспоминая события моего первого вечера во дворце, — Фредерикс являлся Каином примерно одиннадцать часов. А впрочем, кто может ручаться, что сейчас передо мной не Каин, который лишь искусно отыгрывает роль ничего не помнящего старика?»

— Мы следуем в Могилёв, — пояснил я просто, сделав сознательное усилие, чтобы голос звучал ровно, решив не мучить министра Двора лишними вопросами — если, конечно, передо мной действительно сидел мой преданный царедворец. — Вы заснули, и я не велел вас будить. Вы, должно признать, милостивый государь, крепко спите.

Выбор напитков в вагоне-салоне поразил бы любое воображение: хрустальные графины и тяжёлые бутылки с позолоченными этикетками выстроились передо мной безупречными рядами, сверкая в мягком свете электрических софитов барного шкафа. Однако при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что все марки были мне совершенно незнакомы — будто я попал в иное измерение, где даже историю виноделия переписали заново. Видимо, в начале двадцатого века представления об элитных напитках у высших аристократов — настоящих аристократов, а не тех кто считал себя таковыми в будущем — были совсем иными.

С лёгким раздражением я выбрал наугад бутылку — коньяк или, возможно, арманьяк. Не церемонясь, грубо вырвал пробку и наполнил большой хрустальный бокал до отметки в три собственных пальца. Золотистая жидкость переливалась в прозрачных гранях, играя янтарными бликами. Одним решительным движением я поднёс массивный бокал к губам и смачно, сквозь зубы вылакал, будто извозчик стакан самогона после изнурительной смены.

Граф Фредерикс наблюдал эту сцену с выражением беспредельного ужаса на лице. Его глаза, и без того немного выпуклые, казалось, готовы были буквально выскочить из орбит, а челюсть отвисла настолько, что вот-вот грозила отделиться от черепа. Последний русский монарх, как известно, крепких напитков не потреблял. Судя по искреннему шоку, застывшему на лице моего визави, передо мной был всё же настоящий граф Фредерикс, а не Каин. Ну и аминь.

— Быть может, присоединитесь? — спросил я с нарочитой небрежностью.

Граф судорожно помотал головой.

Тогда я схватил бутылку, бокал и тяжело опустился рядом на диван, заставив пружины жалобно застонать.