Корейский коридор. Валгалла

Торговые ряды нового Центрального Сеульского рынка делились, так сказать, на чёткие «тематические зоны», каждая из которых имела свои неписаные особенности, уникальные товары и жестокие внутренние законы. Ряды не были размечены официальными табличками, но любой местный житель безошибочно ориентировался по характерным запахам, звукам и особой атмосфере.

Ближе ко входу и «таможенному посту», под самыми дырявыми и обветшалыми тентами, гудел, источал пар и дым так называемый «пищевой клин», зажатый между сходящимися торговыми улочками: здесь продавались тощие холщовые мешочки с тусклым рисом; крохотные, бесценные комки серой соли в газетных свёртках; сухие, пахнущие йодом водоросли, разложенные длинными прядями прямо на грубых столах; неведомо откуда взявшийся спустя тридцать лет явно «промышленный» порошок из сои; брикеты лапши без упаковок; квашенная капуста ким-чи в огромных вонючих чанах, маринованная лоба, сушёные грибы; скользкая свежая рыба, выловленная в Хангане и прочих ближайших сеульских реках; несвежая морская рыба, привезённая судя по всему очумелыми храбрецами откуда-то со стороны мёртвого порта Инчон; и множество прочих товаров, которыми можно было утолить голод, либо, напротив, если ты богат – в смысле «сыт»! – сделать своё скудное питание хоть чуть более изысканным. Продукты питания лежали в потёртых пластиковых лотках, на пожелтевших газетах, обрывках бумаги, грязных тряпках, на разрезанных канистрах из-под бензина, на круглых крышках от стиральных машин и даже на отломанных об колено экранах макбуков – раньше невероятно дорогих, но ныне ставших совершенно бесполезными.

Торг здесь шёл тихо, почти шёпотом, без лишних слов и жестов: за «чистое», «свежее» или «редкое» брали втридорога, за «с гнильцой» или просроченное лет на тридцать – отдавали дёшево, но только если покупатель был готов рискнуть и завтра попросту не проснуться. Пробовать продукты на вкус, по понятным причинам, здесь категорически запрещалось.

Чуть глубже в лабиринте рынка, за лотками с полусгнившей едой, начинался оглушительный «металлоломный» ряд, звучавший как безумная, разноголосая кузница или мастерская судного дня: навязчивый скрежет ножовок по металлу, глухой, отрывистый стук молотков по арматуре и жестяным листам, сухие, злые щелчки кусачек. Здесь, в этом царстве ржавчины, продавали всё, что могло резать, колоть, копать, бить или служить твёрдой валютой для обмена: красную медь, дрянную жесть, тусклый алюминий; толстые прутья, тяжеленные цепи, острые уголки; болты, гайки, шурупы всех калибров; дверные петли, скобы, крючья, проволоку, мощные пружины и даже толстые, скрученные тросы из лифтовых шахт. Прямо на месте, под присмотром хмурых мастеров, точили на скрипучих брусках самодельные ножи и тонкие стилеты, правили топоры и увесистые молотки, переделывая их из «бытовых» в смертоносные «боевые», выковывали шила и гнули звериные крючья для ловушек. Витринами служили снятые капоты и двери бесполезных нынче машин, а вместо ценников – делали зарубки на грубых деревяшках, ибо писать было нечем да и не на чем.

«Лекарственный» ряд, располагавшийся сразу за грохочущим «металлоломным», держался тихим особняком. Товар здесь считался не просто ценным – порой он не имел цены вообще, оцениваясь лишь человеческой жизнью. Здесь, на грязных полотнищах, россыпью в керамических плошках и запылённых стеклянных склянках лежало подлинное и утраченное навсегда наследие погибшего мира: таблетки, ампулы, порошки, пилюли, засохшие мази. А также бинты, туго перемотанные и стянутые проволокой; одноразовые шприцы, воткнутые в пластиковые ведёрки, словно карандаши в стакане; потрёпанные фонендоскопы, увеличительные лупы, зубные щётки, хирургические скальпели, бесчисленные загадочные инструменты из кабинетов дантистов. Антибиотики, обезболивающие, антисептики, капли, спреи и даже редкий инсулин в потемневших от времени пеналах. Рядом всегда, как тень, крутился кто-то из «понимающих» – бывший врач с потухшим взглядом, бывший санитар или просто ловкий шарлатан, который был способен или уверенно заверял, что способен по цвету, запаху или форме угадать, какая пилюля тебя не убьёт сразу. Гарантий, конечно, здесь никто не давал, но, что главное, – никто в этом аду их никто и не требовал.

«Оружейный» уголок на рынке Ганга Топоров особо не афишировали, но он имелся и, на взгляд Рика, был тут самым живым, интересным и активным местом. Огнестрельных стволов тут, разумеется, открыто не водилось. Зато «ходили» патроны россыпью в жестяных коробках, пустые магазины под разный калибр, бесчисленные неработающие стволы – как покрытые рыжей коррозией, так и нарочито отполированные до слепящего блеска. И всё это, теоретически, годилось к использованию в качестве запчастей для настоящего, «стреляющего» оружия, либо для несложной переделки в таковое. Например, в случае замены ствола, большая часть таких «пукалок», на взгляд Рика, могла бы снова начать стрелять. Умельцев, способных привести испорченное за тридцать лет оружие в боевое, то есть «стреляющее» состояние, в Сеуле, на взгляд Рика, даже сейчас было немало. Вопрос заключался скорее во времени – после Пробуждения минуло всего два месяца, в течение которых все власть предержащие – то бишь местные бандиты-головорезы – были плотно заняты иными неизмеримо более важными делами, нежели налаживание фабричного производства: грабежом, убийствами, дележом оставшихся запасов. Однако, после возможного восстановления электричества – пусть даже локально, в пределах одной единственной засекреченной мастерской, подключения станков, налаживания добычи и производства серы, селитры, металлов – пусть даже путём переплавки имеющегося в городе в неограниченных количествах металлолома – вопрос с огнестрельной уникальностью Кэмп-Грей, вне всякого сомнения, будет снят. Сеульцы смогут не только резать, но и стрелять друг в друга. Разумеется, при условии, что сама глубоко неуважаемая Риком база Кэмп-Грей не подомнёт этот увлекательный, но страшный процесс воссоздания военной промышленности исключительно под себя.

Как бы там ни было, Рик с профессиональным, оценивающим вниманием изучил скудный ассортимент предлагавшихся к продаже патронов. Калибра для Кольта Питона, разумеется, не нашлось. Другого рабочего ствола в открытой продаже – тем более. Вероятно, если таковые «живые» стволы и появлялись на рынке, Топоры немедленно изымали их у торговцев и либо припрятывали сами, либо «сдавали» в качестве дани в Кэмп-Грей.

Разочарованный, но не утративший бдительности, Рик продолжил свой неспешный осмотр. Торг между тем, в оружейной части рынка, кипел весьма активный, причём с каким-то с особенным, хищным азартом. Покупали и продавали тут в основном «настоящее» холодное оружие, предметы серьёзные и смертоносные: опасные, с мрачным блеском армейские штык-ножи, изящные морские кортики, а также почти бесчисленный ассортимент ножей охотничьих – от монструозных гигантов, напоминавших скорее короткие мечи с грубыми гардами, до ловких и вёртких выкидных ножей и ножей-бабочек. В отличие от «металлоломной» зоны рынка, где кустарное оружие в основном точили, починяли либо переделывали подручный бытовой хлам в короткие топорики, молотки, дубинки, биты и «боевые арматурины» для нужд примитивной самообороны, в оружейном ряду эти же предметы выглядели качественнее, серьёзнее и дороже. Например, здесь в продаже, гордо разложенные на бархатных обрывках, имелись весьма грозные и внушительные по внешнему виду боевые топоры с широкими лезвиями, боевые молоты с шипастыми навершиями и тяжеленные боевые булавы – и те и другие, как правило, рассчитанные на двуручный хват, а также… доспехи.

Доспехи нового пост-апокалиптического Сеула, конечно, не походили на изящные средневековые рыцарские латы, поскольку в основе своей переделывались из обычных армейских либо полицейских кевларовых бронежилетов, да шлемов, начиная от жёлтых гражданских строительных касок до настоящих, увесистых противопульных шлемов полицейского спецназа с забралами. Однако это были именно «доспехи» – усиленные стальными пластинами нагрудники, кирасы и даже кузнечный новодел – некое грубое подобие кольчуг из скрученных проволочных колец.

Также в большом количестве в оружейной зоне продавался, на взгляд Рика, разнообразный милитаристский шлак и эрзац-оружие: полицейские шокеры на севших батарейках, самодельные арбалеты из автомобильных рессор с тетивой из троса, кривые самодельные луки, переделанные, видимо, из старых спортивных. Всё это Рика не заинтересовало ни капли.

Оказался на рынке и «электрический» закуток – пара грубых столов под очень широким, низким, непромокаемым и плотным тентом, вероятно, натянутым специально, чтобы драгоценные лоты были посуше. Тут, с почти религиозной бережностью, торговали пучками цветных проводов, предохранителями, кнопочными панелями и панельками, ручными динамомашинами-«крутилками», обломками инверторов, даже рациями и зарядками к давно неработающим телефонам. Электричество в новом Сеуле считалось почти что магией: за рабочий пауэрбанк можно было выменять еды на неделю, а за «живую» лампу на аккумуляторе – без раздумий получить нож в печень от собственного лучшего друга.

Электричество в Мегаполисе всё же было. Кое-где уцелели и работали автономные генераторы на дизельном топливе, ручные динамомашины, да и много чего ещё, бережно хранимого в тайниках.

Да, электричество было. Но было явлением крайне редким, невероятно дорогим и… э-э… элитным. Обычно все работающие электронные приборы и устройства, способные генерировать или хранить драгоценное электричество, безжалостно изымались главами гангов. Топоры, вероятно, решили эту грабительскую традицию изменить. Всё, что можно было забрать силой, они уже забрали. Ну а новые предметы можно было привлечь на рынок только добровольно – разжигая жадность и поощряя торговлю. В общем, Рик не заметил, чтобы работающие аккумуляторы из электрической зоны рынка тут же изымали прогуливающиеся между лотками бандиты. Судя по всему, на безвозмездную экспроприацию электроприборов у них тоже был установлен строжайший запрет. За исключением, разумеется, унизительного входного таможенного  сбора.

Вообще, весь товар на этом новом Центральном рынке выглядел так, будто сам огромный город методично распотрошили, вывернули наизнанку и разложили по клочкам: пучки медной проводки, выдранной из стен с кусками штукатурки; металлический пруток со свежими следами бетона; стеклянные шприцы и россыпи таблеток, высыпавшихся из истлевших упаковок; батарейки разного возраста и степени истёртости, проверяемые на заряд дикарским способом – облизыванием контактов; куски дерева, пластика и стекла, годные на заделку отверстий и дыр в полуразрушенных домах и, вероятно, оставившие такие же дыры в стенах домов, из которых их безжалостно изъяли; редкие, как алмазы, банки консервов тридцатилетней давности, каждую из которых продавец показывал в руках с таким трепетом, словно в ладонях у него лежало его собственное, ещё бьющееся сердце.

Здесь же, вперемешку с утилем, торговали и «красотой» – на лотках разнообразные зеркала, пластмассовые гребни, полупустые флаконы духов с призрачным запахом, даже какие-то выцветшие брендовые тряпки.

То тут, то там, в глубине рядов, мерцали призрачные остатки прежней, утраченной Кореи: искорёженная вывеска на «хангыле», клочок неона, запитаный от жужжащей самодельной динамомашинки, – и неровно моргающий в полумраке, словно больной, воспалённый кошачий глаз. С тоской напоминая о том, чего больше нет и, возможно, никогда уже не будет.

Отдельно, на самой границе тени и людского потока, ютился ещё один, особый «ряд» – ряд с услугами. Тут, за столиками с инструментами, предлагали ремонт прохудившейся обуви, грубый пошив или латанную починку одежды, пайку по металлу, стирку в мутной речной воде, глажку раскалённым утюгом на углях, личную охрану, столярные, строительные, кузнечные услуги и даже так называемый «поиск по руинам», под которым, по всей видимости, подразумевался опасный разбор завалов в указанном заказчиком месте. Рик криво и беззвучно усмехнулся про себя. Да уж, Корея есть Корея, и предпринимательский дух, этот цепкий инстинкт выживания любой азиатской нации, тут не истребить решительно ничем, даже гибелью цивилизации.

Она пряталась за грязными, колышущимися на ветру ширмами из замусоленного брезента и выцветших рекламных баннеров, потому что даже здесь, казалось бы, на самом дне падения человеческой нравственности и морали, предпочитали не смотреть на работорговлю в открытую, хотя каждый знал, что здесь находится и чем именно здесь торгуют. «Товар» молча осматривали покупатели, щупали мускулатуру, грубо заглядывали в рты, оценивая состояние зубов и дёсен – словно немой скот на самом мрачном аукционе говорящих животных. Над этим проклятым сегментом рынка висел особый, невыносимый запах – не столько телесный смрад, сколько тошнотворный смрад всепроникающего унижения и леденящего отчаяния, проникающий глубже любой физиологической вони.Ну а дальше, без всяких вывесок и без слов, в зловещей тишине, начиналась зона, где торговали живыми людьми.

Ещё дальше, в самом дальнем, тёмном углу рынка, отделённом растянутой сеткой-рабицей и хмурыми вооружёнными охранниками, располагались совсем уж ненавистные всему живому «мясные лотки»: грубые деревянные нары, на которых, подобно обречённым тушам в бойне, сидели или лежали связанные, обычно изувеченные и полуживые люди – в основном женщины и худые подростки. Впрочем, встречались и мужчины-калеки, хромые, безглазые, лишённые кто пальцев, кто кистей рук или частей ног. Но все – с безнадёжно склонёнными в немом и животном ужасе головами.

По всему рынку, подобно трудолюбивым муравьям, между прилавками сновали носильщики – измождённые, но удивительно проворные молодые мужчины в лохмотьях, таскающие за верёвочные поводки самодельные корзины на колёсиках от старых чемоданов. Их движения были быстрыми, но скользящими и осторожными, словно они ежеминутно ожидали подножки или внезапного удара в спину. Тут же, чуть поодаль, стояли такелажники покрепче – переносчики тяжестей на дальние расстояния, грузчики и такси в одном лице; на их загрубевших плечах были накинуты стропы от тачек или небольших тележек, сбитые в основном из старых, но прочных автомобильных ремней безопасности.

Рис здесь называли «пеплом» за его серый, безжизненный цвет. Порцию еды – «паем». Чистую воду – «стеклом», банку съедобных консервов – «святой». Годные таблетки, ампулы, шприцы, а также работающие лампы, батарейки и электроприборы – почтительно именовали «белыми». Все остальные, сомнительные товары – «чёрными».На рынке, насколько успел заметить Рик, имелся и свой жаргон, и собственные, причудливые единицы меры.

Глубже в местный, только начинавший своё становление жаргон Рик вдаваться не стал. Времени не было, да и острой необходимости пока он не чувствовал.

Единицы расчёта, как он уже уловил, тоже были свои, рождённые новой реальностью. Мелочь считали «щепотками» – щепотка риса, соли, сахара, перца или сушёных водорослей. Крупнее шли «стакан» (имелся в виду объём, а не конкретная посуда) и «пакет» (любой найденный пакет, стандарт определялся на глаз). Деньги из старого, мёртвого мира не значили ровным счётом ничего. Расчёт вели «едой», «временем» или «кровью»: стакан риса за щепотку соли, нож за рабочую батарейку, услуга за миску жидкой похлёбки. Сами услуги мерили «временем»: «ночь под крышей», «сопровождение до такого-то ганга или района».

Вот так, неспешно шатаясь между рядами, Рик провёл на рынке почти три часа. Тусовался то там, то здесь, пытаясь реально вникнуть в процесс. Свой собственный товар – как оказалось, весьма ходовой, ведь консервы с ламинарией и кофе с чаем были здесь редкостью, – Рик распродал очень быстро, буквально за первый же час. Оставил себе лишь несколько пакетиков на возможные взятки и подарки. Остальное время просто присматривался, слушал и болтал с кем придётся.

Удивительно, но на этом рынке отчаяния и безысходности оказалось даже своё подобие «кафе». Что сначала смутило Рика, но в принципе, после некоторых размышлений, показалось вполне естественным – ведь должны же были торговцы и явившиеся сюда за товарами покупатели где-то есть и хоть как-то поддерживать силы. Общественного транспорта – как и частного транспорта, естественно, – в городе давно не было. И чтобы добраться на рынок из своего логова или ганга, требовалось чапать по опасным улицам своими ножками как минимум несколько утомительных часов.