Украина. Небо
- -
- 100%
- +
Анна только улыбалась в ответ той самой улыбкой, которую оттачивала годами, – милой, но ничего не обещающей.
– Неправда, – поправляла она, поправляя розовую прядь, – Я самый счастливый блогер но вовсе не в Москве.
– А где же?
– В этой вселенной. В космосе.
– Ого, выше нас только небо, а? – смеялись подруги, чокались с ней бокалами с просекко.
– Только небо, – кивала Анна. – Разумеется. Только оно одно.
И она верила в это.
В небо.
***
28 августа 2025 года ничем не отличалось от других.
Она проснулась в семь. Марк ещё спал. Сделала кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Москвой, подсвечивая шпили высоток так, что они казались нарисованными на рассветном небе.
Потом зашла во «ВК»:
«Доброе утро, мои розовые фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»
Тысячи лайков посыпались через минуту. Она улыбнулась, допила кофе и пошла будить Марка.
– Доброе утро, соня. Вставай, – шепнула, целуя его в плечо. – Сегодня у нас с тобой великий день!
– Сегодня? – сонно пробормотал он, не открывая глаз.
– Ну да. Ведь у нас вообще каждый день великий, ты разве не знал?
Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.
Ничего не предвещало.
Ничего…
Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи – шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовый Porsche и уехала в Лужники.
Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.
Спорт, как и гаджеты, как и друзья, как и съёмки – был важной частью её жизни.
Пожалуй даже – важнейшей.
Не для фигуры – для головы. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг – сейчас.
Но на самом деле, конечно, всё было глубже.
Спорт не был для Анна просто инструментом – ни для заработка, ни для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. И её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно бы говорили ей: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше, чем кажется.
Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Днепра, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать – работать тяжко, упорно и не жалея себя – всё обязательно сбудется. Абсолютно всё.
В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза – и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну Анной, даже когда всё остальное – подписчики, деньги, отношения – растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя – настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от Майданов и бархатных революций, от безумных терактов и не менее безумных ответных бомбёжек мирных городов.
И в то утро, 28 августа, она вошла в этот зал с тем же чувством, с каким заходила тысячу раз до этого. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.
Тренер – Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике, даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать семь поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Москва-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» – богатыми и красивыми. Платили хорошо, да и был «свой среди своих» – Илью уважали. Спортсмен!
Встретил у входа, кивнул.
– Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась – и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.
– А вес увеличим? – спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.
– Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!
И они принялись «добивать».
Разминка. Растяжка. Пустой гриф – на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.
– Ну что, готова? – Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. – Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.
– А давай!
Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.
– Дыши, не зажимайся! – голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, зотя стоял он совсем рядом. – Ещё два.
Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. В глазах чуть потемнело.
– Жим в становой потом? – выдохнула между подходами.
– Румынка сегодня. Становую в пятницу оставим. Всё по плану.
Снова вниз. Снова вверх. И вдруг…
Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не повела спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.
Штанга рухнула сверху – девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.
Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.
Илья был над ней через секунду, откинул штангу как тряпку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься – за её спину, за шею, за телефон.
– Аня? Аня, ты как? Аня!
Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой – рука не двигалась. Ногой – нога молчала.
Совсем. Как будто их не было вовсе.
– Я не чувствую своего тела, – сказала она.
Голос был ровный. Удивительно ровный и спокойный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.
Илья побежал звать помощь.
Скорая приехала через десять минут. Реанимация – через тридцать.
Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».
Но боли не было.
Совсем.
Глава 3. Одна
НИИ нейрохирургии имени Бурденко, Москва. Сентябрь 2025 года.
Сознание возвращалось кусками, как радиосигнал из зоны помех.
Первый раз – тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знала, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знала, есть ли у неё глаза.
Потом – звук.
Писк. Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор – она знает этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с медом.
Теперь она слышит его вживую.
Первая мысль: «Почему темно?»
Вторая: «Я не могу пошевелиться».
Третья – пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только голову.
Она пробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.
Ничего.
Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.
Она пробует снова. Мысленный приказ – чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»
Мышцы молчат.
Левая рука – то же самое.
Ноги – тишина. Глубокая, могильная.
Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Голова живая.
Она пробует открыть глаза.
Правое – темнота. Абсолютная. Как будто глаз закрыт, но она знает – он открыт. Веки двигаются, ресницы касаются чего-то, но изображения нет.
Левое – серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется.
Она моргает. Левым глазом – серая муть. Правым – чернота.
Снова моргает. Без изменений.
Это сон. Точно сон. Наркоз ещё не отошёл. Сейчас она проснётся, откроет глаза и увидит белый потолок палаты, капельницу, медсестру с добрым лицом.
Она пробует снова – руки, ноги, глаза. С тем же результатом.
Снова. И снова. И снова.
Тишина.
Она накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом – удушье. Потом – взрыв.
Сердце колотится так, что монитор заходится визгом. Сигнал тревоги – высокий, пронзительный. Она пытается закричать – из горла выходит только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.
Она задыхается.
Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.
Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо – игла. Холодная жидкость разливается по вене.
Темнота…
Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, как мозаика, которую собирает ребёнок – криво, не попадая краями в края.
Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что не видит.
И вдруг понимает главное: этому не будет конца.
Третье пробуждение – через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.
– Доченька…
Мама.
– Доченька, ты слышишь меня? Это я, мама.
Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается наружу.
– Слава богу, – мама плачет. Она слышит, как мама плачет. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и говорила: «Всё пройдёт, моя хорошая». – Слава богу, ты живая…
Мать берёт её за руку. За руку, которую Анна не чувствует. Вообще. Ни тепла, ни прикосновения, ничего. Только знание, что руку взяли, – откуда-то из головы, из памяти о том, как это должно быть.
– Мам, что со мной?
– Тихо, тихо, не говори, тебе нельзя…
– Что со мной?!
Мать плачет громче. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный, будто читает лекцию студентам.
– Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Вас привезли две недели назад.
Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами.
– У вас была спинальная ангиома, – говорит врач. – Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.
Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.
– Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. Гематомиелие.
Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.
– Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного – первого грудного позвонка. Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Это называется тетраплегия – паралич всех четырёх конечностей.
Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.
– Я никогда не буду ходить?
– Нет.
– Никогда не буду двигать руками?
Доктор сопит.
– Нет.
– Это… навсегда?
Врач молчит. Долго. Очень долго.
– Нервная ткань не восстанавливается, Анна. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, – погибло навсегда.
Она закрывает глаза. Левый глаз – серая муть. Правый – чернота.
– Сколько мне осталось?
В голосе врача мелькает удивление.
– Жить? О, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая и здоровая девушка.
Врач помолчал, подбирая слова.
– Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» – то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз – перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…
Он снова помолчал.
– Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели – они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете но остальным своим телом можете управлять.
Повезло…
В воздухе повисла пауза.
Анна и её мать молчали.
– Так что, – смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, – на среднюю продолжительность жизни обычного человека – разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса, пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить – он подумал, – ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.
Анна проглотила комок.
Пятьдесят лет. Не двигаясь.
– С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко. На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия – зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.
– Я ослепну?
– Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз – полная потеря. Левый – остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.
Анна молчала.
– Но и это ещё не всё… – продолжал врач.
Голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.
Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.
– На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования. Но…
Он замолчал. В палате стало тихо – так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце – часто, испуганно и так сильно, как у=будто она бедит по дороже в любимом зале. Проклятом зале…
– Процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности было невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…
Он не договорил. Анна поняла.
– Вы ампутировали мне руки и ноги, – сказала она. Это не было вопросом. – поэтому я их не чувствую.
– Да.
Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.
– Две операции. Первая – через десять дней после поступления. Правая рука – нижняя треть предплечья, левая – чуть выше запястья. Ноги – верхняя треть голени. Вторая операция – через неделю, когда стало ясно, что границы некроза расширяются. Пришлось взять выше. Руки – средняя треть предплечья. Ноги – под колено, ровно столько, чтобы сохранить коленные суставы для возможного протезирования в будущем.
Слова сыпались как камни в могилу.
Анна лежала и слушала.
Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей – они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Абсолютная пустота.
И вдруг она поняла, что пустота стала больше.
Раньше там, где должны были быть руки и ноги, была просто тишина. Теперь этой тишины стало как будто… меньше? Или больше? Она не могла объяснить. Тело просто кончалось раньше, чем должно было.
– Сейчас раны заживают, – продолжал врач. – Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки, начнём формировать культи для протезирования. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.
– Физически, – повторила Анна.
За стеной всё так же капала вода. Теперь этот звук казался ей пыткой.
Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.
– Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна будет помощь психолога – мы можем…
– Не нужно.
Она сказала это так ровно, что врач поперхнулся на полуслове.
– Можно я… Я хотела бы побыть одна.
Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Было ясно что доктору трудно с ней говорить. Он боялся проронить даже лишнее слово.
Опять тишина.
Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Культи вместо рук. Обрубки вместо ног. Тело, которое кончается там, где раньше начинались локти и колени.
Она не могла это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.
Рядом всхлипнули.
Мать.
Она всё это время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач говорил.
– Мам?
– Я здесь, доченька. Я здесь.
– Ты знала?
Пауза. Длинная, бесконечная.
– Знала.
– Почему не сказала?
Мать заплакала. Громко, навзрыд, не стесняясь, не прячась.
– Я не могла… Анечка, я не могла тебе сказать… Ты и так… ты столько пережила… я думала, пусть врач… пусть он… я не могла…
Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.
– Всё нормально, мам. Я понимаю.
– Анечка… прости меня… прости…
– За что?
– Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и..
– Никто не виноват. Успокойся. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.
Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало. Но маме не нужно было этого знать.
Мать подошла, села на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под тяжестью тела. Чувствовала кожей – там, где кожа ещё чувствовала.
– Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!
– Мам.
– Что, доченька?
– Ты не обязана.
Мать заплакала ещё громче.
– Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!
Анна молчала. Ей хотелось обнять мать. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.
– Я знаю, мам. Я знаю.
Она лежала в темноте и слушала, как плачет мать. И думала о том, что теперь у неё нет даже рук, чтобы вытереть мамины слёзы.
Оказывается, мать прилетела на второй день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.
А теперь говорила, говорила и говорила.
– Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Краснодаре, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!
– Хорошо, мам, это хорошо.
Отец в Москву так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.
Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно – пусть лучше пусть не приезжает. Пусть запомнит её другой – с розовыми волосами, бесконечными ногами, идеальным телом, лицом богини и улыбкой на миллион подписчиков.
***
Сначала она думала что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.
Человек ведь может приспосабливаться к любому аду. Разумный, волевой человек.
Она ведь мыслит. И слышит.
Шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму – медсестры. Тяжёлые, уверенные – врачи. Суетливые, быстрые – санитарки.
Голоса. Обрывки фраз. «Давление мерить», «капельницу сменить», «в третью палату повезли».
Писк мониторов – у каждого свой ритм. Капельница – кап-кап-кап, бесконечно.
Она чувствует запахи.
Медицинский спирт – резкий, въедливый, от него слезятся глаза, которых почти нет. Хлорка – ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм – дешёвый, сладкий, от него тошнит.
Она чувствует кожей.
Душное одеяло – тяжёлое, колючее, давит на грудь. Простыня под щекой – грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе – она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.
Она не чувствует тела.
Там, где должны быть руки, ноги, грудь, живот, – пустота. Абсолютная, вакуумная пустота. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда – что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо.
Она не знает, где проходит граница её тела. Она знает только, что голова – это она. А всё остальное – чужое, мёртвое, не её.
Иногда они приходят. Голоса – разные, но слова одни и те же.
– Анна, как вы себя чувствуете?
– Хорошо.
Её молча меняют капельницу. И уходят.
Слово повисает в воздухе: «Навсегда».
Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.
Она пробует его на вкус. Навсегда – это значит до самой смерти. А смерть, говорят, ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.
Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Потряхивая культями.
***
Марк пришёл на десятый день.
Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм – Creed, Aventus. Она сама выбирала ему этот запах в Дьюти-фри перед полётом на Мальдивы.
– Аня…
Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».
Она молчит.
– Аня, я здесь.
Шаги приближаются. Стул скрипит – садится рядом.
– Врачи сказали… я договорился с клиникой в Германии. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.
Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда – он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.
– Твоей маме.. она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, – продолжает он. – Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.
Она понимает.
Квартира в Сити – аренда полтора миллиона. Контракты расторгнуты. Денег нет.
– Конечно подпишет, Марк, – шепчет она. – Спасибо тебе.
– Аня, я…
– Знаешь… ты уходи.
– Нет, что ты? Я не брошу тебя, я хочу помочь…
– Но ты не поможешь! Никто уже не поможет. Ты… уходи, Марк. Правда.
Пауза. Длинная, тягучая, как патока.
– Я буду тебе навещать.
– Не будешь.
– Да что ты такое говоришь? Я буду, я обещаю тебе!
– И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь! Я не хочу… я не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Ты понимаешь?!
Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.
– Понимаю.
Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.
Наверное, она больше его не увидит. Разве что в своих снах…
Через месяц пришло письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала – договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Краснодар к родителям. Депозит – два миллиона – пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах – около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.
Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.