Украина. Небо
- -
- 100%
- +
— Понимаю, — чуть растягивая гласные, произнесла Анна. — А если… я захочу выполнить незапрограммированную команду?
— Тут сложнее, — Алексей сделал паузу и нахмурился. — Помимо запрограммированных движений протезы могут выполнять и любые иные, напрямую подчиняясь конкретным командам твоего сознания. Однако… — он выдержал ещё одну паузу. — Однако, во-первых, таких команд совсем немного. В основном это касается выполнения неких творческих задач, поскольку абсолютно все типовые движения и комплексы движений, какие только можно было придумать, мы запрограммировали. От поправления локона и чистки зубов до жонглирования факелами или аккордов на ритм-гитаре. А также нескольких тысяч почерков, которыми ты можешь каллиграфически писать. Повторюсь: количество уникальных комбинаций, выраженное числом с семьюдесятью семью нулями, — это огромный ресурс. Мы использовали едва ли пять процентов возможностей. А во-вторых… — он посмотрел на неё внимательно, задерживав взгляд почему-то не на камерах, а на слепых глазах, — во-вторых, такие команды ты тоже сможешь выполнять, но только очень долго и сложно, комбинируя единое комплексное движение из более простых.
— А вот это не понимаю...
— Да всё просто! — Алексей развёл руками, ладонями вверх, словно приглашая взглянуть на невидимую картину. — Допустим, ты увидела изображение — фотографию, рисунок, не важно. И решила его перерисовать. В импланте есть программа, позволяющая с помощью протеза сделать копию картины на чистом листе. Схема предельно проста. Видишь картину — точнее, твоя камера её фиксирует. Берёшь лист бумаги, ручку, формулируешь желание — и протез правой руки в течение нескольких секунд создаёт чёрно-белый дубликат картины на листе. Причём с фотографической точностью.
Он замолчал и в наступившей тишине Анна успела представить себе этот механизм — протез, рисующий идеальную копию со скоростью автомата.
— Откладываешь лист, откладываешь картину и решаешь… нарисовать картину сама. Думаю… будет проще повеситься, чем это реально сделать. — На губах Алексея на секунду появилась кривая усмешка, впрочем, быстро погасшая. — В системе управления есть паттерн «поднять руку вверх», «вниз», в любую сторону — ты можешь без линейки нарисовать идеально прямую линию на холсте. Однако вывести кривую или ломаную линию — будет невероятно сложно. Потому что это движение нужно будет контролировать буквально пошагово. Вверх — остановиться, влево — остановиться, вниз — остановиться. И так далее. В общем, картины я тебе с помощью протезов советую не рисовать. Как и заниматься видами спорта, которые не запрограммированы в импланте и при этом имеют сложные комплексные и при этом нетиповые движения. Например, волейболом или баскетболом. Попасть в корзину мячом с другого конца площадки из любого положения — ради Бога. Но вот играть в команде, реагируя на нетиповые движения прочих игроков — нет. Зато в плавании на скорость, в беге, в прыжках, в стрельбе или в фехтовании на дорожке — тебе с твоими протезами не будет равных… Понятно?
— Кажется… да. По крайней мере, понятно, как ты говоришь «на пальцах», — отчеканила Анна — Но как работает сама механика этой связи, я, если честно, не слишком понимаю, — призналась она, едва заметно наклонив голову к плечу. — Вот ты сказал: я решаю сделать копию картины, беру лист, формулирую желание. А как я «формулирую желание»? Да бог с ней, с картиной. Как я, например, формулирую желание на… бег? Или на ходьбу? Или на то, чтобы просто почесать затылок?
— Ты просто думаешь. Имплант читает.
Анна коснулась виска.
— Что он читает? Мысли?
— Мысли читают экстрасенсы, — усмехнулся Алексей. — Ну, наверное, читают. Я не знаю, как работает экстрасенсорика, поэтому по поводу чтения мыслей сказать тебе ничего не могу. Имплант, разумеется, читает не мысли. Он читает паттерны. Комплекс нейронных сигналов. Каждое твоё движение — даже просто мысль о движении — создаёт в моторной коре уникальный узор электрической активности. Тысячи нейронов шлют сигналы в определённой последовательности. Наши электроды ловят этот узор, процессор расшифровывает его и передаёт команду на протезы.
— Каждое движение?
— Каждое запрограммированное движение. Даже самое маленькое. Пошевелить пальцем, сжать кулак, взять стакан. Всё это — разные паттерны. Твой мозг иногда сам не знает, как они выглядят на самом деле. А мы знаем.
— В смысле?
— В прямом.
— Мозг не знает, как выглядит команда, которую он даёт руке или ноге?
— Я же говорю — да, — сказал Алексей. — Организм человека — сложная штука. Дыхание, сердцебиение, работа внутренних органов, потоки электрических импульсов, отвечающих за подсознание, одновременное управление тысячами, даже миллионами процессов. Вот ты сейчас, казалось бы, — просто сидишь. Но, одновременно, ты удерживаешь корпус в равновесии мышцами кора, одновременно дышишь, одновременно сердце гонит кровь по сосудам, поднимая или опуская давление в ответ на эмоциональные всплески. Одновременно твой желудочно-кишечный тракт занят перевариванием пищи. Одновременно мышцы внизу живота удерживают сфинктер. Одновременно ты моргаешь, увлажняя роговицу, и даже не замечая этого. Одновременно твой вестибулярный аппарат безостановочно корректирует положение головы, удерживая горизонт взгляда ровным, даже когда ты чуть наклоняешься. Одновременно мышцы лица в автоматическом режиме выстраивают микромимику — ты даже не осознаёшь, что твои брови слегка сдвинуты, а уголки губ чуть опущены — причём это меняется практически ежесекундно. Одновременно ты слушаешь меня, воспринимая мои слова и формулируя ответ. И в этот момент, допустим, ты поднимаешь руку. А перед этим ты поднимала её, например, во сне, лёжа на подушке и видя активный сон, какой-нибудь ночной кошмар. При этом движение — абсолютно такое же: рука поднялась на ту же высоту, под тем же углом. Паттерн будет разный?
— Думаю… да, думаю, разный.
— И это — правильный ответ, — кивнул Алексей. — Разный. Всегда разный. Подними руку сейчас, а потом — через секунду. Узор нейронной активности будет иным. Его определяет слишком много переменных: от уровня артериального давления до соотношения кортизола и адреналина в крови. Стоит температуре подняться на один градус — всего на один! — и структура сигнала в моторной коре изменится. Потому что в каждый момент жизни в нервную систему вливаются десятки перекрёстных интерферирующих сигналов: дыхательный ритм, сердечный цикл, сигналы от внутренних органов. Все они накладываются на целевое движение.
— И как же… как же тогда вы выделяете нужный паттерн?
— С помощью ИИ, — развёл руками Алексей. — Мы прекрасно понимаем, что паттерн на подъём руки никогда не повторяется в точности. Но также знаем, что базовая конфигурация, чуть изменяясь, сохраняется всегда. Задача ИИ — выделить этот свежий инвариант из шума. Алгоритм сравнивает текущий профиль сигнала с накопленной статистикой — данными, собранными за сотни тысяч предыдущих движений, и твоих, и других пациентов. Одновременно учитывает внешний контекст: где ты находишься, в каком положении, куда смотришь, что делала секунду назад. То есть проводит многоканальный анализ с непрерывным обучением. И всё это — за доли секунды.
Он снова склонился над планшетом, и на экране возникла новая картинка: два почти идентичных спектра, наложенных друг на друга, с едва заметными расхождениями.
— Смотри, — объяснил Алексей. — Вот два паттерна на подъём правой руки. Первый — когда ты сидишь с ровной спиной. Второй — когда ты чуть наклоняешься вперёд. Видишь разницу?
Анна вгляделась. Спектры действительно были почти одинаковыми, но в одном месте, где импульсы должны были следовать строгой последовательности, возникала едва заметная рябь.
— Вижу.
— ИИ видит это лучше. Но главное — он видит не только это. Он видит, как паттерн соотносится с тем, что происходит вокруг. Ты хочешь поднять руку, чтобы взять стакан? Или чтобы почесать затылок? Или чтобы указать на что-то? Внешний контекст подсказывает ему, какой именно сигнал считать «правильным».
— То есть… — Анна задумалась. — ИИ как бы угадывает?
— Не угадывает. Вычисляет. Он берёт тот самый, всегда разный сигнал, сравнивает его с базовой моделью «подъём руки», учитывает твоё положение, направление взгляда, что у тебя в руке было секунду назад, — и выдаёт единственную команду: поднять руку. Быстро. Точно. Незаметно для тебя. Более того, само понятие «базовая модель паттерна на подъём руки» — постоянно меняется. Базовая модель на конкретное движение — это не какой-то слепок, запись о том как должен выглядеть паттерн. Это вообще — все паттерны на данное движение, которые он зафиксировал за всё время работы За исключением тех, которые он удаляет с течением времени как «сильно изменившиеся».
— А если ошибётся?
— Ошибается редко, — Алексей покачал головой. — Чтобы не ошибался мы и проводим тренировки. Имплант учится на тебе, а ты — на импланте. Чем больше данных, тем точнее совпадение. На самом деле информационная база, накопленная на других пациентах уже достаточно велика. Так что в некоторых случаях «Эдди» способен зафиксировать паттерн на конкретное движение вообще с первого раза. А с нескольких попыток — наверняка. Далее, алгоритмы машинного обучения работают в реальном времени, постоянно. Процессор постоянно сравнивает твои сигналы с эталонными паттернами и адаптируется под изменения. Ты даже не замечаешь этой подстройки — просто думаешь, а система подстраивается под тебя.
— То есть он самообучается?
— Постоянно. Ежесекундно меняя слепок каждого паттерна. И только в этом — гарантия работы системы. В постоянном изменении, в вечной подстройке. В работе ИИ. Обычными хирургическими методами, как раньше — даже очень точно втыкая электроды в соответствующие зоны мозга, сделать такое попросту невозможно.
— Раньше? А что, технология нейроимплантации появилась раньше чем появилось ИИ?
— В том то и дело. — Зелёный контур Алексея качнулся. — Весь смех ситуации заключается как раз в том, что сама технология передачи сигнала в мозг или из мозга — достаточно старая. Ей уже как минимум пятьдесят лет, если считать от первых экспериментов.
УСЗ 8. Мост
— Первые исследования начались ещё в семидесятых годах, в Калифорнийском университете, — продолжил Алексей. — Тогда учёные поняли, что нейроны моторной коры можно научиться «слушать». В восьмидесятых Апостолос Георгопоулос из Университета Хопкинса обнаружил, что движение руки можно математически описать через активность нейронов — по сути, вывел формулу, по которой нейроны «договариваются» о направлении движения.
Алексей снова коснулся планшета, и на экране возникла чёрно-белая фотография: человек с проводами, выходящими из головы, сидел перед компьютером.
— А в конце девяностых, если быть точным, в 1998 году, нейробиолог Филипп Кеннеди впервые вживил инвазивный нейроинтерфейс в мозг человека. Добровольцем стал художник и музыкант Джонни Рэй, парализованный после инсульта. Вот он, на планшете. С помощью примерно той же технологии, которую мы используем с тобой сейчас, Джонни научился… управлять курсором на экране. Силой мысли.
— Так давно? В девяносто восьмом?
— Да, за десять лет до того, как появился айфон, как минимум. Но технология была громоздкой, требовала проводного подключения, а электроды быстро обрастали глиальной тканью и переставали работать.
Шевченко перелистнул изображение. Теперь на экране была схема: мозг, пронизанный тончайшими иглами-электродами.
— Настоящий прорыв случился в 2004 году. Группа Джона Донохью из Университета Брауна создала систему «Брэйн-Гейт», ныне повсеместно именуемую «Кремниевым мостом». Первым пациентом стал Мэтью Нейгл, парализованный после ножевого ранения. Ему вживили массив «Юта» — крошечную кремниевую пластинку с сотней игольчатых электродов. И Мэтью смог не только двигать курсором, но и открывать электронную почту, переключать каналы телевизора и даже управлять роботизированной рукой — брать предметы, поднимать их.
— Всего сотня электродов?
— Да, всего. Но они работали — впервые в человеческой истории, человек действительно мог управлять протезом с помощью нейрочипа. А позже, уже в 2012 году, та же группа показала, как парализованная женщина по имени Кэти впервые за пятнадцать лет самостоятельно выпила чашку кофе — с помощью роботизированной руки, управляемой силой мысли. Поднять чашку с жидкостью и поднести её ко рту, это невероятно сложное движение.
— Но... сто электродов это не слишком мало?
— Достаточно, чтобы понять: принцип работает. Мозг — может передавать сигналы в компьютерную программу. Способен на это. А кремний и бионика — совместимы! Дальше нужно было всего лишь продолжать идти в этом направлении: увеличить количество каналов, создать более долговечные импланты. И тут, разумеется, на всё готовое, на сцену заявился Его Величество Малон Иск.
Алексей усмехнулся и вновь переключил изображение. Теперь на экране появился маленький круглый чип, похожий на монету, от которого тянулись тончайшие нити.
— «Нейролинк», компания Малона Иска, была основана относительно недавно — в 2016 году, через четыре года после успеха «Брэйн-Гейт». С весьма прозрачной идеей в качестве фундамента — тупо повторить то же самое, что уже сделали другие учёные в области нейроимплантов с далёкого 1998 года, но... повторить лучше. На другом уровне. С другим оборудованием, с большим количеством испытуемых и задействованных профильных специалистов. Проще говоря — с более крупным бюджетом. В итоге, спустя всего несколько лет экспериментов и накопления данных, «Нейролинк» вживила человеку свой первый чип — с откровенно маркетинговым названием «Телепатия». Устройство размером с монету — как раз то, что ты сейчас видишь перед собой, — содержало тысячу двадцать четыре электрода, то есть в десять раз больше, чем «Брэйн-Гейт». Оно работало полностью без проводов. Единственное — заряжалось с помощью кабеля, так же, как заряжается современный смартфон. Пациент, парализованный мужчина, научился силой мысли управлять курсором, играть в шахматы, даже печатать текст.
— И... когда именно это случилось? — Анна даже привстала, насколько позволяли ремни.
— Январь 2024 года, — ответил Алексей. — То есть через два года после начала Гардарийско-Окраинской войны. Или — два года тому назад.
— И ты хочешь сказать, что за два года вы опередили самого Малона Иска?
— Мы не опередили Малона Иска. Мы с Малоном Иском — опередели Брейн-Гейт. Я же говорю — технология нейро-имплантации довольно стара и существует много десятилетий — как кстати и технология «Старлинк». Тут нет чудес и Малон Иск по сути сделал простейшую вещь. Элементарно — ввалил в исследование проблемы гору бабла. Не на то, чтобы создать новую технологию. А чтобы довести до ума технологию, которая уже работала. Однако деньги... категория весьма относительная. Да, Малон Иск самый богатый человек на Земле. Однако финансовые возможности даже самого богатого человека на Земле — ничто по сравнению с финансовыми возможностями даже самого бедного государства на Земле. Понимаешь? Предприниматель — всего лишь человек. А Государство, нация — это море людей.
— И вы… просто ввалили бесконечное бабло в исследования?
— Что-то вроде. — Алексей кивнул. — Наша страна — не самая бедная на зелёном шарике в космосе. И уж точно богаче, чем Малон Иск. Примерно — в бесконечное количество раз. Кроме того, добавь к этому военные действия и сопутствующие последствия.
— Ты про наличие ампутантов для экспериментов?
— Да, — он помедлил, подбирая слова. — Этим не стоит гордиться — однако добровольцев у нас было несравнимо больше, чем у «Нейролинк». Причём тех, кто пришёл к нам не ради денег или лечения. А готовых — вообще на всё, ради успеха отечественной науки. И победы на поле боя. В общем… несколько лет экспериментов, тысячи исследований, которые проводились в прошлом в основном в Колумбийских Штатах и Альбионе, не пропали даром. Мы взяли лучшее, что уже было сделано, — и просто довели до ума. Научились расшифровывать паттерны — лучше, чем это делал Джон Донахью. Научились вживлять электроды — лучше, чем это делал Фил Кеннеди. И создали на основе этой технологии конечный, готовый к применению продукт — быстрее, чем это делает Малон Иск. Долгий, тяжёлый путь от кремниевой пластинки с сотней игл до беспроводного чипа размером с монету.
Он отложил планшет и посмотрел на Анну — точнее, его зелёный силуэт чуть развернулся, и она поняла, что он смотрит на неё.
— А теперь представь, — произнёс он тихо, — что будет, если к этому добавить искусственный интеллект. Который умеет не просто читать сигналы, а предугадывать их, адаптироваться под тебя, учиться вместе с тобой. Получиться — настоящий «Кремниевый мост». Не сто электродов как у Брейн-Гейт, не тысяча, как у Малона Иска — а пять тысяч двадцать четыре. Как у тебя.
— «Эльга» и «Эдди», — прошептала Анна.
— «Эльга» и «Эдди», — подтвердил Алексей. — Твоё зрение — это результат пятидесяти лет работы тысяч учёных по всему миру. Твои руки и ноги — продолжение того пути, который начался в семидесятых с экспериментов на обезьянах, прошёл через первых парализованных добровольцев с проводами, торчащими из головы, и пришёл к тебе. Беспроводной, адаптивный, самообучающийся. Так что да, базовая технология старая. Но то, что мы сделали с ней — это совсем другая история.
— Пятьдесят лет… — Анна задумалась. — Мне кажется, наука в двадцатом и тем более в двадцать первом веке развивалась очень стремительно. Неужели на совершенствование такой старой технологии потребовалось целых пятьдесят лет? Это… даже странно.
Шевченко снова коснулся планшета. Чип-монета исчез, уступив место простой схеме: мозг, соединённый линией с протезом, а на линии — маленький значок ноутбука, обозначающий, очевидно, компьютер или имплант.
— Глиоз, — сказал он.
— Глиоз? — переспросила Анна, нахмурившись. — Слушай, Шевченко, это просто гениальное объяснение. Особенно учитывая, что я вообще не знаю, что обозначает это слово.
— Я и не сомневался, — откликнулся Алексей. — Глиоз — это рубцевание ткани мозга. Понимаешь, мозг — орган нежный, капризный, он не любит, когда в него что-то втыкают. Даже если это микроскопическая нить, тоньше человеческого волоса. Как только инородный предмет попадает в нервную ткань, клетки глии — астроциты — срабатывают как пожарная команда. Они пытаются изолировать этот предмет, отгородиться от него, создать защитный барьер. И образуют вокруг электрода плотный глиальный рубец.
Он снова коснулся планшета, и на схеме мозга развернулась наглядная анимация: вокруг каждого электрода медленно набухало, разрасталось что-то вроде белесого кокона, оплетая чужеродные нити, поглощая их, изолируя от живой ткани.
— Этот рубец действует как изолятор, — пояснил Алексей. — Сигнал нейронов становится тише, слабее, а через год-два может пропасть совсем. Имплант есть, а толку от него — ноль. Сегодня никто в мире не знает, как заставить электрод «не зарастать» десятилетиями. Это главная проблема всей нейроимплантологии.
— И вы её решили? — в голосе Анны прорезалось искреннее удивление.
— Решили, — буднично ответил Алексей. — Частично. Во всяком случае, продвинулись дальше всех.
Он снова переключил изображение. На экране возник увеличенный фрагмент электрода — теперь его покрывала не гладкая поверхность, а микроскопическая пористая структура, напоминающая губку или коралл.
— Смотри. Стандартный электрод — это гладкий металлический стержень. Для клеток глии он чужеродный, враждебный, они его атакуют. А мы сделали поверхность электрода не гладкой, а с нанотекстурой — пористой, шероховатой, с микроскопическими канавками, в точности повторяющими структуру живой ткани. По сути, мы замаскировали инородное тело под родное. Астроциты «думают», что перед ними не чужак, а часть природной среды. Рубец почти не разрастается.
— Почти? — переспросила Анна.
— Почти. Полностью остановить процесс невозможно. Но мы его замедлили. Если раньше электроды выходили из строя через год-два, то сейчас, как мы полагаем, — смогут продержаться пять-семь лет. А дальше... — он развёл руками, — дальше плановая замена. Нейрохирургическое вмешательство, реимплантация, извлечение старых электродов, установка новых.
Он немного помолчал.
— Но главное, что сделали мы, — добавил он уже тише, — это не только морфология электрода. Мы разработали систему, которая предугадывает затухание сигнала и адаптируется к нему. Имплант не просто передаёт сигнал — он учится компенсировать потери. Если какой-то канал затухает, процессор перераспределяет нагрузку на соседние. Глиоз есть, рубцевание идёт, но система подстраивается. Это как... как если бы ты училась писать с завязанными глазами — сначала коряво, потом лучше, а потом ты уже не замечаешь, что не видишь.
Анна молча смотрела на схему, где вокруг электродов по-прежнему пульсировали, мерцали, переливались разноцветные линии, словно живые.
— И сколько в итоге они прослужат? Мои «Эльга» и «Эдди»?
— С гарантией — полноценных пять лет, — ответил Алексей. — Но по самым скромным расчётам — выдержат десять, а то и двенадцать. А там... за это время наверняка появится что-то более совершенное. Либо в наших лабораториях, либо, скажем, у того же Малона Иска. Но даже если нет — поменяем тебе импланты. Разумеется, хирургическое вторжение в мозг никогда не приветствуется. Но если возникнет необходимость — провести операцию замены не составит никакого труда. Тем более что мозг у тебя ещё молодой, живой и пластичный. Так что не переживай раньше времени.
— Не переживать? А ты не охренел ли Шевченко? Может, лучше я у тебя в мозгах покопаюсь? А ты будешь не переживать.
— Даже если придётся копаться у кого-то в мозгах для пересадки импланта, то случится это нескоро, я же сказал, — невозмутимо парировал Алексей. — Кроме того, научно-технический прогресс — это такая штука, знаешь ли... как локомотив — сдержать его невозможно. Так что мы непременно что-нибудь придумаем с проблемой глиоза за это время, я уверен. Не мы, так другие. Сама подумай: пятьдесят лет назад люди с парализованными руками могли лишь беспомощно смотреть в потолок. Двадцать лет назад — научились двигать курсором силой мысли. А сегодня — ты сможешь управлять силой мысли своими протезами. Что будет ещё через десять лет — я даже не осмелюсь загадывать.
Он отложил планшет на край стола и расслабленно откинулся на спинку своего стула.
— Так что расслабься, Анна. Твоя голова в надёжных руках.
Анна немного помолчала, глядя на собеседника, потом взгляд её упал на собственные колени, на протезы ног, на едва заметные линии стыков на бёдрах — там, где под гладким матовым пластиком угадывались крышки.
— Слушай, Шевченко, — она пробежалась взглядом по бедру, словно ощущая под мягкой поверхностью твёрдый каркас. У меня в голове два импланта. То есть — целых два процессора. И я так понимаю, мощность у них весьма приличная, для обработки такого потока данных, да ещё и с гигантской скоростью, однако... это хозяйство должно жутко нагреваться в процессе работы, разве нет? А кепи с пропеллером я что-то на своей голове не наблюдаю. Как вся эта система охлаждается?
Алексей скрестил руки на груди, и в его неподвижной позе проступило что-то вроде сдержанного одобрения.
— Да никак — усмехнулся он. — но ты молоток, соображаешь. Энергопотребление и нагрев процессоров, внедрённых в человеческое тело — ещё один критический момент, ты совершенно права. Поэтому основные вычисления происходят вовсе не в голове. Взгляни.
Он снова поднял планшет, быстро пролистал какие-то схемы, и перед Анной развернулось объёмное изображение её собственного тела. Внутри — линии питания, кабели, блоки.
— Основное электропитание, — он подсветил на схеме бедренные секции, — находится здесь. В протезах ног. В твоих новых, стройных и гладких, пластмассо-титановых ножках. Вот под этой крышкой.
Он увеличил картинку, и Анна увидела увеличенный фрагмент её бедра: под овальной панелью плотно, как патроны в револьверном барабане, располагались шесть плоских призматических ячеек — серебристых, с медными контактами на торцах, упакованных в лёгкий композитный корпус с рёбрами охлаждения.
— Литий-полимер, — пояснил Алексей. — Такие стоят в современных дронах, в ноутбуках, в электромобилях, только у нас они компактнее. Каждая ячейка — пять миллиметров толщиной, десять сантиметров в длину. В бедре — шесть штук, в икре — ещё четыре. Итого двадцать ячеек на обе ноги. Ёмкость — около трёх киловатт-часов. Этого хватает на сутки непрерывной работы всей системы: твоих камер, имплантов, протезов, процессоров.
— Три киловатт-часа? — Анна присвистнула. — Это как у электробайка.
— Примерно. Только в два раза легче. И в отличие от байка, ты не чувствуешь их веса, потому что они распределены по всей длине ноги.
Он снова переключил изображение. Теперь подсветились руки — предплечья, чуть выше запястий.