Контракт на лучшую жизнь. Книга 1

© Илья Ветов, 2026

ISBN 978-5-0070-6442-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-6443-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Это было самое прекрасное, что когда-либо видело человечество… Нет, даже не так: прекраснее этого человечество больше никогда не увидит.

Люди бросали свои дела, выбегали на улицы и, словно заворожённые, поднимали головы к ночному небу. Там, одна за другой, проносились кометы — ярко-голубые, алые, переливающиеся золотом. Со всех уголков планеты было видно, как тысячи разноцветных трассеров проносятся по небосводу.

«Срочное включение!» — из каждого телевизора, на разных языках, по всей планете лился один и тот же поток слов:

— Призываем оставаться дома и ни в коем случае не выходить на улицу. Власти уже принимают меры по устранению последствий массового метеоритного дождя. К ликвидации последствий привлечены волонтёры, службы МЧС и военные. Следим за дальнейшим развитием событий.

Около недели Земля подвергалась массированным метеоритным бомбардировкам, превращая цивилизацию в прах. Ни одна война, бушевавшая когда-либо в истории, не оставляла после себя столь масштабных разрушений. Целые города обращались в руины, люди исчезали в ослепительных вспышках огня.

А потом всё затихло. Мир выдохнул.

Человечество выбралось из глубоких нор, чтобы встретить новый мир — опасный, кровожадный, со своими новыми законами. Мир осколков.

Глава 1

Ещё раз внимательно осмотрел себя в зеркало, повернул голову влево, следом — вправо, удовлетворительно хмыкнул и стёр с лица прохладные капли, перекинул полотенце через плечо. Вышел из ванной в гостиную, хотя это место гостиной назвать было стыдно: маленькая комнатушка, служившая мне и спальней, и кухней, и рабочим местом.

На промятом, обшарпанном диване сидела Соня и с деловитым видом копошилась в россыпи трав, цветов и корешков.

Я прошёл мимо девушки, осматривая комнату.

— Футболку мою не видела?

— Нет, не видела, — задумчиво пробубнила Соня, и очередной листок из её руки отправился на немаленькую такую горку зелёной требухи.

— Хреново… — протянул я.

Опустился напротив девушки на такое же не внушавшее доверия кресло. Сгрёб с журнального столика пачку сигарет и зажигалку. По комнате раскатился треск колёсика, и следом потянулся ядовитый дым. Соня тут же поморщила носик и отмахнулась ладошкой от приставучей гари.

Девушка с раздражением отбросила стебель в сторону и подняла на меня глаза:

— Ты можешь не курить хотя бы пока я в гостях?

Я снова затянулся и выпустил дым к потолку.

— Могу. Но зачем?

Она покачала головой и вернулась к своему делу: возилась в этой соломе, отделяла корешки от стеблей, стебли от листьев, складывала в отдельные кучки. В общем, занималась «рукоблудием», как говорят у нас в «Ржавой яме».

— Долго будешь сюда свой гербарий носить? — я затушив окурок в алюминиевой банке, практически до верха забитой пятнистыми фильтрами. — Тебе уже двадцать лет, а ты всё с веточками и листиками возишься, как сбежавший из дурки биолог.

Соня подняла на меня взгляд:

— Флорист, — поправила она меня и сдула со лба прядь светлых волос.

— Что? То есть кто?

— Флорист, говорю, — Соня улыбнулась. — Красивые же цветы, вот посмотри: это гвоздики, это вот пионы, — она аккуратно пододвинула ко мне горку цветов. — Сейчас почищу, в порядок приведу, букетик сделаю — и на рынке, по хорошей цене продам.

Я взял двумя пальцами светло-розовый цветок, покрутил, всмотрелся и откинул обратно. Потянулся за очередной сигаретой.

Нервы уже ни к чёрту: опять караван скоро приедет, а у меня, как на зло, последние деньги на аренду ушли. Вот бы какой осколок купить себе — хотя бы бытовой… Эх, ладно, — я мысленно выдохнул и снова вернулся к подруге.

— И ты это всё в «Ржавой яме» нашла? — уточнил я, закуривая.

— Ага, в развалинах тут неподалёку, у старого склада контейнеров, прямо на битом кирпиче росли. Повезло, да?

Я покачал головой и усмехнулся.

— Повезло, что тебя крысы-переростки не сожрали.

— Не будь таким колючим, — она театрально надула губы.

Я стряхнул пепел в баночку и откинулся на кресло:

— Ладно, а ты не боишься, что отец узнает и тебе всыплет по самые… — я закашлялся, подавившись дымом, не успев договорить, что с ней сделает отец, когда узнает, что его дочь рыщет по опасным местам в поисках цветов.

— Точно! — она всполошилась, собирая свои веники в поясную сумку. — Отец! Он же сказал быть дома в восемь вечера.

Я всмотрелся в старые настенные часы, шедшие с опозданием на пятнадцать минут. Часовая стрелка щёлкнула и застыла на восьмёрке. А темнеющее небо за окном лучше любых часов уже оповещало о том, что дело близилось к ночи.

— Не переживай, сейчас только без пятнадцати, — улыбнулся я, глядя на суетящуюся подругу. — У тебя ещё пятнадцать минут.

Она резко застыла и вопросительно зыркнула на меня, ожидая подвоха.

— Часы опаздывают, — ткнул я в их сторону двумя пальцами, меж которых зажимал сигарету.

Соня выдохнула и стала собираться чуть медленнее. Напоследок обвела стол взглядом и, удовлетворительно хмыкнув, направилась к выходу.

— Ну, я тогда пойду, — она махнула мне на прощание. — До завтра.

— До завтра, — я проводил её взглядом и, привстав, увидел свою футболку: она сидела на ней всё это время. Видимо, подложила, чтобы пружины не впивались в причинное место, на которое она постоянно ищет приключения. Но одна пружинка всё же умудрилась зацепиться.

Я затушил окурок и резко дёрнул футболку, пытаясь освободить её от злосчастной пружинки. Ткань заскрипела, будто протестуя, и лишь с третьей попытки отцепилась. Поднёс её ближе к глазам. Убедившись, что дефицитная вещь осталась целой, с облегчением натянул ещё тёплую футболку.

— М-да… — убрал с плеча длинный волос и скинул его на пол.

Прошёл к окну, зябко поёжившись. На улице весна, но ощущения не особо радостные, когда живёшь в зловонной яме — в аварийном двухэтажном доме, бывшей общаге давно закрытого технического училища. Из распахнутого окна подул ветер, принося запахи ржавчины и какой-то химии.

На верхних уровнях города постепенно загорались вечерние огни. Внизу, в трущобах, всё оставалось прежним: непроглядный мрак, прерывистый собачий лай, далёкие выкрики захмелевших бродяг. Я поморщился, уловив резкий, едкий запах. Прикрыл ставни — они давно облезли, осыпаясь сухими хлопьями краски. Машинально провёл ладонью по подоконнику, стряхивая хлопья: такие колючие и неприятные на ощупь.

Я сел за стоящий у окна стол и включил лампу. Та недобро затрещала, но через секунду рассеяла мрак, высветив в жёлтом свете маленькие шестерёнки, стрелки, россыпь наручных часов и стопку тетрадных листов с пометками.

Вот на одном из таких листков было написано: «Антон Маркович, часы Динамо, модель ИВ-183. Перестала идти секундная стрелка».

Так и зарабатываю на жизнь… Ну а что ещё делать? С детства любил копошиться в разных механизмах: что в руки попадёт — то сразу под скальпель маленького хирурга вроде меня. Короче, не жили у меня игрушки: всё разбиралось, а как обратно — я не знал. Ломать — не строить, как говорится.

Поднёс к глазам увеличительное стекло и принялся за работу. Минут пять — и готово: быстро собрал и откинулся на стуле, заглядывая в свои настенные часы, чтобы выставить время. Минус пятнадцать от имеющегося… Усмехнулся от мысли, что у человека, который занимается починкой часов, отстают собственные.

Потянулся на стуле, хрустнув спиной, и встал. Подошёл к столику у дивана, схватил пачку — неприятно лёгкую. Открыл: пара сигарет…

— Не-е-е, — протянул я, пряча её в карман спортивных штанов. — Без курива всю ночь сидеть — потом на луну выть.

Накинул лёгкую ветровку, выудил из тумбочки свой бумажник и, хлопнув дверью, вышел в общий коридор, не забыв ещё пару раз дёрнуть ручку, проверяя надёжность оборотов ключа.

Мало ли что: район, как и вся зона обитания, кишит паразитами — вроде преступных элементов разного калибра и обычных отбросов общества, скатившихся на самое дно. Пьяницы, наркоманы… Бывают, конечно, нормальные люди — но это редкость.

Вот я, например, нормальный — хоть по мне и не скажешь. Стрижка под «тройку», седина в тёмных волосах, шрам на лбу — напоминание, тянущееся из детства. «Протокольная рожа» — вот так бы охарактеризовал меня любой ребёнок, тыча пальчиком в мою сторону.

— О, пацан, слышь, — протянул мне руку проходящий мимо мужчина лет сорока. Григорий Семёнович, управляющий этим захолустьем.

Я кивнул, пожав протянутую руку, — неприятно мягкуй на ощупь.

— Слушаю, Григорий Семёнович.

— Правильно, слушай. Короче, тема такая: со следующей недели плата за жильё повышается.

Мои брови поползли вверх:

— Опять?

Григорий Семёнович скривился, оскалив жёлтые зубы:

— Не опять, а снова. И давай не задерживай. А то выпну под хвост! Буду я тут с вами ещё цацкаться! Не забывайте, кто вам кров даёт.

Он зашагал дальше по коридору, словно граф, обходящий своё имение, что-то бубня под нос. А я вздохнул и направился дальше. Вот же гадство! У меня так скоро и на пожрать денег не останется, не то что на минимальные нужды — в виде пачки сигарет, не говоря уже об осколках. Ну ничего, доведёт когда-нибудь — выхватит, да и попрощаюсь я с его общагой, которая, неровен час, на голову рухнет.

Деревянная дверь жалобно затрещала, выпуская на «свежий» — по здешним меркам — воздух. Улицу освещал лишь тусклый свет из окон первого этажа. У подъезда на лавочке сидели местные мужики, что-то пили из бутылок, на которых от маркировки остались лишь выцветшие этикетки.

— Здарова, Седой, — прошипел мне мужчина, покрытый плюшевой шерстью с ног до головы и с двумя резцами вместо передних зубов.

Я приветливо поднял руку и слегка улыбнулся.

«Ржавая яма…» — задумался я, шагая до ближайшего магазина.

Место, непригодное для жизни вовсе, — но жили, даже детей воспитывали. Человек — создание упрямое, ко всему привыкает. Сначала, конечно, возмущается: мол, «Как тут можно жить?», «Мы хотим нормального отношения к себе!». А после — ничего, живёт и даже неплохо. Дети у некоторых в школу даже ходят.

Одним словом, тяжело удушить загнанную в угол крысу: она будет огрызаться, плодиться, пока не подомнёт под себя весь амбар с зерном.

Кстати, о крысах…

Чего только стоит осколок плюшевой игрушки — как вон у того мужика возле подъезда. Покрылся уже шерстью с ног до головы, и лицо на крысиную морду походит. Видимо, где-то под одеждой амулет носит.

Выглядит такая штука как небольшой брелок — например, с мишкой. Надеваешь его — и перенимаешь на себя силу амулета: скорость, рефлексы, силу и так далее, по списку. Думаю, не стоит рассказывать, насколько опасен медведь в бою.

А далее начинается самое интересное: ты покрываешься плюшевой шерстью, глаза превращаются в бусины, теряешь в росте, в разуме… И так пока не превратишься в плюшевого медведя ростом примерно под метр. Вроде снаружи — игрушка, а как глубже капнешь и посмотришь, что у неё по требухе… Живот в спазме скручивает: мерзкое месиво из внутренних органов вместо наполнителя и полное отсутствие тормозов — и мозгов включительно. Дикие твари.

Носят. Приспособились. Что ещё не сделать, чтобы тебя мутанты не сожрали?

Да и происходит это не мгновенно. Правда, кристаллами можно откатывать изменения — но это роскошь для такого места, как «Ржавая яма», где мы все дружно живём. «Дружно» — это, конечно, образно: тут каждый готов глотку перегрызть соседу ради лучшего места под солнцем.

«Продукты» — мелькала неоновая вывеска, единственный достойный магазин в этой зловонной яме, которую я не перестану так называть по многим причинам. Во-первых, воняет: канализация, ржавчина, химия от неподалёку коптящего завода по переработке аномального грунта. Во-вторых, контингент… Ну, там и так понятно.

Он как раз крутится неподалёку: двое мужчин неопределённой внешности стоят в тени магазина, что-то высматривают. Стараясь не обращать на них внимания, поднялся на пару ступенек и открыл стеклянную дверь. Колокольчик над входом оповестил кассира о посетителе.

Прошёл внутрь: одна длинная стойка под бронированным стеклом, за ней — все товары. Особо выпечка нравилась здешняя — не та дрянь, что продавалась в других магазинах. Достаточно вкусная.

За стойкой стоял полный, лысеющий мужчина в фартуке, который отчаянно пытался спрятать свой недуг, зачёсывая одну боковину волос на другую — от этого он смотрелся особенно комично. Он потянулся к кнопке на стойке, и вшитый в стекло динамик издал трескучий звук, а следом — голос:

— Слушаю, — пронеслось по пустому помещению.

— Пачку «Искры», две булочки с изюмом и воды — пол-литра, — произнёс я в микрофон у выдачи.

Пока дядька рылся по стеллажам и ходил в подсобку за выпечкой, я всматривался в товары: крупы, вода, алкоголь, консервы, наборы быстрого питания. Такие интересные — белковые кирпичи. Стоят дёшево, безвкусны, часто вызывают проблемы с пищеварением, но дешевизна затмевает всё. Кто-то варит из таких супы, добавляет в еду для дополнительного набора «полезных» элементов, но обычно их берут рейдеры — за стену.

Кассир вышел из подсобки с бумажным пакетом, положил его на стойку, потыкал пальцем в калькулятор:

— 150 рэксов.

Я вздохнул и потянулся за бумажником, нащупал там три купюры номиналом в пятьдесят и положил в открывшийся лоток. Он быстренько «съел» мои честно заработанные, и через открытое окошко набор неудачника оказался у меня.

Кивнул кассиру и вышел на улицу под прохладный ветерок. Тут же распечатал пачку «Искры» — здешнего аналога сигарет, собранного не из табака, который курят в верхних уровнях города, а из какого-то сена. Но грех жаловаться: «Где родился, там и протянул ноги», — как говорят у нас в «Ржавой яме».

Не успел я отойти от магазина и закурить, как меня окликнули.

— Дружище, угости сигареткой, — жалобно простонал какой-то бродяга.

Я приподнял брови от удивления, но жадничать не стал. Вытащил из кармана пачку с двумя сигаретами и всучил ему.

— Держи, дружище.

Он принял пачку. Я же почувствовал, как кто-то обошёл меня со спины. А мужик осклабился и поднял глаза. Я застыл: глаза — дикие, улыбка — маниакальная. Он захихикал и посмотрел мне за спину. Проследить, куда он смотрит, я не успел: тупой удар в затылок — и мир поплыл.

Я споткнулся, завалился вперёд, хотел вскочить, но удар ботинка в голову заставил меня прилипнуть к земле — и мир рассыпался на фрагменты.

Глава 2

На улице уже светало. Я сидел на лавочке возле своего дома — среди мусора и стеклянных бутылок, оставленных вчерашними пьяницами. Держался за голову и изредка охал, дотрагиваясь до гематомы на затылке. Дотронулся ещё раз, ощупывая последствия похода в магазин, и поморщился от острой боли.

«Это же надо было нарваться, — я мысленно упрекал себя. — Я же умный парень, столько лет живу в этой яме, и развели как младенца: остался и без денег, и без еды, и… Но тут хотя бы последнюю сигарету оставили, благодетели…»

Я хлопнул себя по карману, нащупывая смятую пачку, трясущейся рукой достал сигарету и закурил. Слегка полегчало, тут же не обошлось без головокружения. Всмотрелся в вонючий дым и подумал: «Что они пихают в эту солому?»

Но шум откуда-то сбоку заставил повернуть голову, отвлекаясь от разглядывания сигареты.

Со второго этажа спускался силуэт в метрах десяти от меня — неуверенно, неуклюже, каждым движением давая понять, что вот-вот попробует на прочность заросший бурьяном асфальт. Вроде девушка: по миниатюрным формам можно было сделать такое предположение. Сумочка на поясе, голова скрыта под капюшоном.

— Эй! — я резко выкрикнул. — Ты что там делаешь?!

Девушка тоненько вскрикнула и сорвалась. Я зажмурился, уже предвидя, как она плашмя приложится о землю и я станет соучастником её смерти… Но нет: под окном была клумба, заросшая кустарником. Вот в него девушка и спикировала, при этом глухо выругавшись и застонав. Куст смягчил падение — и вот она уже поспешно вылезает из него.

Я вскочил, сделал две торопливые затяжки, отщёлкнул сигарету в сторону и быстро рванул к воришке. Она уже срывалась на бег. Подбежав, схватил её за спину, дёрнув на себя за кофту. Девушка начала сопротивляться, стараясь вырваться. В полумраке утра я не мог понять, кто это, и уж тем более не разглядел яростного тычка кулаком — сначала в лицо, потом в грудь, снова в лицо…

Мне надоело имитировать грушу, и я с силой тряхнул агрессивного котёнка, который в моменте решил, что может оказаться сильнее льва. Кофта затрещала, а её хозяйка осела на землю.

— Не надо, — жалобно застонала она, закрывая голову руками. — Я не воровала ничего, я тут живу.

Мои брови поползли вверх, снова дёрнул этот хитрый мешок с костями, ставя на ноги.

— Соня?

Она медленно повернулась, убирая от лица ладони.

— Саша?

— Саша.

Соня выдохнула и, когда я убрал руку, поправила на себе одежду и стряхнула со штанин прилипшие листья и веточки.

— Ты что так пугаешь? — выпрямилась она и посмотрела мне в глаза, сложив руки на груди — точнее, на том, что она называла грудью. По правде говоря, там ничего не было, из-за чего она комплексовала и обижалась, когда я ещё подростком подтрунивал над ней на этот счёт.

Тогда она, выпятив грудь, хвасталась, что там что-то начинает выпирать. «Комариные укусы сильнее выпирают», — с хохотом говорил я, от чего девушка, осыпая меня бранными словами, уходила домой. Но сейчас это было не важно — что Соня вообще забыла в такой час на улице, и тем более — как она умудрилась перепутать окно с дверью?

— Ты что, забыла, как дверь выглядит? Такая дырка прямоугольная в стене, — я очертил в воздухе примерный контур дверного проёма.

Она слегка засмеялась, но осеклась.

— Я знаю, как дверь выглядит. Мне отец вчера сказал: если я ещё хоть раз отойду от дома, он меня вообще никуда не выпустит. Ну, я ему нахамила, — она провела рукой по затылку, — получила пару затрещин и домашний арест.

— Тебе точно двадцать? Не десять там, не двенадцать…

— Да хватит издеваться!

— Ладно, и что тебя понесло на улицу с утра пораньше?

Соня покосилась на своё окно и на пару других, в которых загорелся свет: видимо, жильцы услышали шум. «Не хватало ещё, чтобы патруль вызвали», — наверняка подумала она.

Те не будут разбираться — попинают, да закинут в машину и увезут до выяснений. С обитателями «Рыжей ямы» не привыкли церемониться.

— Пойдём, — она схватила меня за рукав и поволокла вдоль по улице.

— Да постой же ты! — произнёс я, спотыкаясь.

Соня тащила меня мимо руин каких-то многоэтажек, мимо бараков, кирпичных груд, оставшихся от частных домов, ржавых коробок гаражей. И, стиснув зубы, молчала, не решаясь говорить, пока мы не отошли на приличное расстояние от жилых построек.

— Я вчера аурикулу приметила на складах, — проговорила она сбивчиво. — Помнишь, я тебе рассказывала, что цветы собирала?

— Аури что? — высвободился я наконец из её хватки и зашагал чуть медленнее. Она же, в свою очередь, подстроилась под мой шаг.

— У тебя температуры нет, случайно? — протянул я к её лбу ладонью.

Она неуверенно отстранила руку и, словно по методичке, выдала:

— Аурикула! Это такой весенний цветок, разновидность примулы. Листья плотные, округлые, серовато-зелёные, похожи на ушки.

— Не разгоняйся, — остановил я её лекцию. — А ты за этой хренью не могла днём сходить?

— Аурикулой, — поправила меня Соня. — Сам ты хрень! Ты что, кстати, сам так рано на улице делаешь?

— Да так… Споткнулся, упал, головой ударился, — погладил я шишку на затылке. — Не уходи от темы! На кой чёрт ты поперлась через окно за какими-то цветами так рано утром?

— Днём я не выйду — отец не отпустит. А утром у меня есть как минимум два часа, пока он не проснётся. Вот, сколько сейчас времени?

Я пожал плечами и задрал рукав, обнаружив, что часы с меня снять не додумались. «Тоже мне, воры», — подумал я и всмотрелся в циферблат старых часов.

— 4:18.

— Вот, — протянула она, обступая разбросанный строительный мусор. — Отец как по будильнику в семь встаёт. У нас с тобой… — она задумалась.

— Чуть больше двух с половиной часов, — ответил я, услышав, как заскрипели в её голове шестерёнки. — И почему это вдруг «у нас»?

— Ну ты разве не хочешь помочь мне в благоустройстве нашей ямы? — наигранно-обидчивым голосом произнесла Соня. — Я возьму саженцы, посажу их в клумбы у нашего дома, они зацветут — и будет красиво. Люди будут ходить и радоваться, глядишь, и этот серый мир чуть обретёт красок.

— Ты опять за своё, — я вздохнул. — Не получится у тебя из этой ямы сделать клумбу. Никто не ценит этого, и уж тем более твои цветы тут не уживутся: атмосфера не та, в первый день увянут. Ты ведёшь себя как наивный ребёнок, понимаешь? Тут люди привыкли выживать. Когда жизнь — дерьмо, нет времени разглядывать цветы.

— А я всё же попробую, — буркнула она, пряча лицо. — Вот такие, как ты, в первую очередь и не ценят стараний хороших людей, всё бы вам обосрать! — вдруг вспылила она. — А я, может, хочу, чтобы тут людям жилось лучше!

Соня повернула голову, и я увидел, как намокли её глаза.

— Подожди, — я замедлился, пытаясь взять её за руку. — Я не хотел тебя обидеть.

Она вырвалась и ускорила шаг.

— Соня! — повысил я голос. — Ты чего?

Я остановился, наблюдая, как та, сжимая кулаки, уходит всё дальше и дальше — к мелькающим контейнерам за ветхим трёхэтажным домом с рухнувшим подъездом.

— Да что с тобой не так?

«Или, может, это со мной что-то не так? — подумал я. — Ну, привык я вести себя под стать здешним нормам морали: бьют — бей, режут — режь, стреляют — стреляй. Смотри только в глаза и лишний раз не поворачивайся спиной, даже если хорошо знаешь человека. Она слишком чистая для этого мира — как те цветы, которые постоянно собирает. Не должна она тут быть, вот и всё. Хоть отрежь — не её это мир. Ей нужно на верхних уровнях жить: по вечерам в теплице с растениями возиться, на рынок по выходным ездить, букеты продавать. Страшно мне за неё — больше, чем даже за себя. Но и защитить не могу: не закрывается клетка, не хочет птичка за решёткой сидеть — всё выпорхнуть пытается…»

Я сглотнул подкатывающий к горлу ком и нагнал Соню. Та уже выглядывала из-за обломков в сторону огороженной территории с разноцветными проржавевшими контейнерами, сложенными друг на друга в подобие лабиринта.

— Сонь…

Она подняла руку, призывая к тишине, и прислушалась.

— Слышишь что-нибудь? — прошептала она.

Я вслушался: ветер свистел в руинах, собаки тявкали, в верхнем городе послышался протяжный гудок машины, петух закричал где-то в стороне птичьей фермы.

Пожал плечами, давая понять девушке, что ничего необычного не услышал.

— Ты не обижаешься на меня? — аккуратно поинтересовался я. — Ну, за мои слова.

Соня отмахнулась, отодвигая сетку.

— Я бы удивилась, если бы ты так не сказал. Ты неизлечим.

— Сочту это за комплимент.

Я наблюдал, как та корячится на земле, пытаясь пролезть в узкое отверстие. Одежда цеплялась за сетку, ноги проскальзывали по земле, а она так настойчиво рвалась туда, словно один из этих контейнеров был забит золотом.

Отцепил от её штанов пару крючков, пока она не оставила их на заборе. Покачал головой, подтянулся и в один прыжок перемахнул через невысокий забор. Благо эта территория никому не нужна, а контейнеры и вовсе стоят пустые: кроме крыс-переростков, до этой земли больше никому нет дела. Поэтому и колючей проволоки не предусмотрели.