Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия
- -
- 100%
- +
– Но, это ведь они дрались, не мы, – завизжала толстуха та.
Ребята улыбнулись, – хоть такая, но справедливость у варностов есть.
***
Не прошло и часа.
Зал приговоров в Казибикоте был темный, гулкий, пахнущий отработанным машинным маслом. Здесь не было окон, и ни один намек на уличный ветер или солнечный луч не проникал внутрь. Он давил с первого взгляда, с первого вдоха. На стенах – прямоугольные панели, от пола до середины стены, того же цвета отработанного масла – каждая как будто могила для тех, кого сюда приводят. Резкий свет, как медицинский скальпель, – делал лица выцветшими, а тени длинными и подозрительными.
Эван молчал. В груди у него было так сжато, что даже мыслекомом пользоваться приходилось осторожно, чтобы не сорваться на крик: «Не справедливо! Не мы начали драку! Эти жирдяи все наврали».
Эван сидел с прямой спиной. Он научился этому у отца: когда не можешь ничего изменить, нужно хотя бы выглядеть достойно.
Рядом Шор почти прятался на стуле, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Он дрожал не физически, а внутренне – будто стержень внутри него вибрировал от стыда перед тетей Лагуной и дядей Каибиганом. «Они взяли его с собой, а он их подвел».
– Я уговаривал маму целый месяц, чтобы она отпустила меня. А теперь… – шептал себе Шор.
– Тише, – Эван вынырнул из мыслекома и повернул голову на тяжелую дверь с почти незаметным щитом с диафрагмой глаза из которого спускался меч – герба варностов, справа от трибуны. – Выходят.
Из двери вышли трое.
Первым вышел огромный варност, с крыльями, как все остальные варносты, с темной стальной кожей.
За ним шел Каибиган – в молодости он смеялся, так что смеялся весь дом. Теперь же взгляд его был ровным, как каменное русло, по которому давно не текла вода. Даже в гражданской одежде он выглядел как военный: все в нем – от выправки до резких движений – кричало о дисциплине.
Последней вышла Лагуна – мать Эвана – губернатор и дипломат – женщина с острыми плечами и упрямым подбородком. Но сейчас, рядом с мужем и с массивным варностом, она казалась хрупкой, почти девочкой. Только во взгляде, в легком дрожании губ читался вулкан, готовый в любой момент взорваться. Но все же она шла твердо, как будто ноги у нее были из стали.
Варност без остановки подошел к трибуне. Его голос разнесся по залу, будто произносил приговор не людям, а судьбе. Ни одного лишнего вздоха, ни одного лишнего звука. Каждое слово точное и самодостаточное.
– Ваши Милости: Каибиган бер Кингсли – Амик, губернатор Лагуна бер Амик-Кингсли, Шор анн Кейн-Кан, гражданин Кейна Эван анн Кингсли-Амик.
Варност обвел их взглядом, как будто зафиксировал всех четверых.
– За нарушение общественного порядка на территории независимого Казибикота, вы лишаетесь права входа в любой из городов мегаполиса сроком на один год. Решение вступает в силу немедленно. Обжалованию не подлежит, – голос варноста звучал как скрежет механизмов, лишенный интонации. Его глаза-сенсоры даже не фокусировались на лицах – он просто считывал данные.
Слова обрушились на Шора, как нож, что срезает шкурку с фрукта. Он сглотнул.
Рядом Эван чуть опустил голову. Его скулы напряглись.
Лагуна шагнула вперед – хотела, казалось, возразить, сказать, что это наглость, что это варварство, но сдержалась. Она знала, что публичный спор с Верховным Судом варностов бесполезен и может лишь усугубить положение. Вся ее ярость ушла в кулаки.
«Да как они могли наказывать моего Эвана и Шора, ведь только что они с варностом просмотрели запись. На записи ясно и, без сомнений, видно: их дети защищались; эти двое хамов начали драку и как они потом сбежали», – думала она. Только пальцы губернатора сжались на руке мужа.
Каибиган молчал. «Варност вынес приговор формально. Факт драки есть, участники имеются, приговор ясен». – Глаза адмирала оставались спокойными.
Но когда он заметил, ярость в глазах супруги, уголки его губ чуть дрогнули. Это была, радость от чистого чувства любви: «Моя огненная Лагуна». Он любил ее за это – за огонь, за взрывной характер, за то, что она всегда была живой и бурлящей – именно такой, как при их знакомстве.
Варност оглядел всех по очереди, будто запоминая, затем нейтрально спросил:
– Все ли вам ясно? Ваша Милость губернатор Лагуна Амик-Кингсли?
Лагуна ответила:
– Более чем, – голос ее был сильным и грозным.
– Я вас более не задерживаю, – варност кивнул охране на дверях.
Двери распахнулись. Крылатые варносты у дверей раздвинулись, как автоматические шторы.
Чета Кингсли – Амик прошла сквозь них не оглядываясь. Шор и Эван – следом, словно тени, стараясь, чтобы их никто не остановил и не обратил на них внимание.
«Но ведь тех троих никто так и не поймал. Почему приговор вынесен только нам? Неужели они настолько слепы?» – думал Шор, следуя за семейством Кингсли, не понимая судебную систему Казибикота.
***
Из холодного зала суда их проводили в еще более холодное, хотя и роскошное, заточение.
Док для очень важных персон. Роскошный флиппер – длинный, с мягкими изгибами корпуса – стоял на своей площадке, освещенный направленным светом прожекторов, как сцена в театре, на которой пусто.
Внутри было стерильно и тихо. Все в нем блестело, все пело о статусе, но Шору казалось, что они заключенные, которых перевозят в отдельной капсуле, чтобы не позориться перед остальными.
Пилот даже не поздоровался. Знал, кто заходит. Знал, что говорить не нужно.
Эван первым зашел в трюм. Шор – следом.
Он чувствовал себя ненужным, как пятно на мундире.
Отец Эвана и его мать остались у трапа, что-то спокойно обсуждали через мыслеком.
Дети сели. Шор – сгорбившись. Эван – прямо, но руки дрожали. Он чувствовал, как в нем копилась злость. На все.
– Те двое толстых хотели пожизненное. Для нас. Для родителей. Всех. Я слышал. Папа включил мыслеком. Хотел, чтоб я видел.
– Ого, – ответил Шор и затих, еще более сжавшись. – Чего это так сурово?
По трапу поднялся адмирал с женой. Каибиган остановился. Посмотрел. Как будто хотел что-то сказать. Но нет – ушел.
Лагуна шагнула к ним, задержалась на миг.
– В дальнейшем… – сказала она, не глядя, почти шепча, – … Будьте осмотрительнее. Зависть очень страшна, особенно когда неграждане чувствуют минимальную власть.
Шор опустил голову:
– Простите, тетя Лагуна. Я все понял. Правда.
Она коротко кивнула. Затем повернулась и ушла в кабину пилота следом за мужем.
Они остались вдвоем. Внутри трюма было тихо, стерильно. Совсем не так, как снаружи. Шор прижался лбом к холодному глоэкрану-иллюминатору, по которому поползли первые жирные капли дождя.
За бортом флиппера медленно проплывали башни Казибикота словно прощались. Город погружался в вечерние сумерки, и его огни, зажигаясь один за другим, казались такими же недоступными, как далекие звезды. Он гас навсегда – на год, на жизнь, на что-то большее, чем просто запрет.
Шор старался запечатлеть в памяти последние огни города аттракционов, который он едва успел узнать. Он вспомнил, как представлял этот день: смех, победы, восторг. Вместо этого – тихий трюм и холод стекла. Город аттракционов манил огнями.
Глава 2. Первый галфер или неправильный выбор.
«Он знал – они должны были быть здесь вместе. Но он выбрал идти один…»
Сейчас комната Эвана была больше похожа на оружейную мастерскую, чем на спальню. В воздухе висел терпкий запах полироли для дерева, масла для метала и старой кожи. Возле стены стоял узкий диван, и на нем, скрестив ноги, сидел хозяин комнаты – с сосредоточенным лицом, в полумраке. Его пальцы, ловко и бесшумно, разбирали стрелы – снимали наконечники, проверяли баланс древка. Все было почти ритуалом, как подготовка к дуэли. Разобранные детали Эван складывал в контейнеры для каждой части свои.
Шор шагал по комнате, постукивая древком стрелы по бедру, как маэстро, дирижирующий тишиной перед началом симфонии. В центре комнаты над столом парила глокарта – трехмерная, тускло подсвеченная синими и янтарными линиями. Это было место их будущей охоты – ток галферов, где еще на прошлой неделе они все изучили. Галфер же это крупная, величественная и загадочная почти мифическая птица. Ее перья переливаются перламутром – то алым, то изумрудным, то сапфировым цветом, в зависимости от угла падения света.
На столе – охотничье снаряжение. Пара боевых луков, тетивы с разной силой натяжения, древки двух размеров – одни подлиннее для Эвана и другие для Шора, наконечники – одни полые, другие, блестящие, с серрейторной заточкой – и охотничьи ножи с витыми рукоятями. Камуфляжные термокостюмы в пятнистой черно-белой расцветки лежали рядом, аккуратно сложенные.
Атмосфера была напряженной, будто натянутая тетива, готовая сорваться в любой момент.
– Знаешь, твой отец… он впечатляет, – произнес Шор, чуть приглушенным голосом. Он остановился у края глокарты. – Всегда спокойный и кажется, что видит всех насквозь… Это, ну, – он махнул рукой, подбирая слово, – МОЩНО.
Эван не ответил. Только мельком глянул на друга, затем вернулся к разборке стрел. Казалось, в его пальцах нет ни капли спешки. Все должно быть выверено до последнего миллиметра и сложено в контейнеры параллельно и аккуратно.
– Но… – продолжил Шор, теперь живее, – Ты же знаешь, что мы готовы.
Он шагнул к столу и, двумя руками раздвинув глокарту, увеличил более яркий и четкий участок планируемой охоты.
– Смотри. Здесь, – он постучал по засечке, – Идеально. Мы пристрелялись. в глопространстве, а дядя Каибиган сказал, что мы полностью готовы и осталось сделать только первый выстрел.
– Неважно, готовы мы или нет, – сухо отозвался Эван, погасил глокарту резким движением ладони. – Завтра мы не идем на галфера. Папа сказал четко.
– Мы выбиваем девяносто восемь из ста, – не сдавался Шор. – И, к тому же, ты был на охоте. Ты знаешь, как это делается, – Шор взмахом руки снова включил глокарту места охоты.
– Ничего, осенняя охота даже более сложна и интересна, чем весенняя. Сейчас они все в брачных играх и в весеннем солнечном свете ничего не видят вокруг, – Эван движением руки погасил карту.
– Но, я не хочу ждать до осени. Я готов сейчас! – Шор стоял перед вновь вспыхнувшей глокартой, пылая огнем желания.
– Ни твое, ни мое желание сейчас не меняют того факта, что именно твоя мама вызвала папу. И не он виноват, что вся наша подготовка прошла впустую, – он выглядел одновременно спокойным и отстраненным – как будто не боялся, но и не хотел рисковать.
– А мне кажется, что твой отец будет горд, если мы сделаем это сами. Для охотника самостоятельный опыт важнее всего. И к тому же ты уже был на охоте.
– Я был зрителем, – сказал Эван, продолжая складывать разобранные стрелы в серый бокс – контейнеры с мягкой подкладкой.
– Да зрителем, но был же. И ты можешь передать мне это состояние. Нужно только рано встать и сделать, как нас научил твой отец.
За дверью послышались шаги. Осторожные, мягкие. Кто-то замедлил шаг у порога. Ребята замолкли, прислушиваясь.
– Да, – наконец выдохнул Эван. – Отец обучил нас – он в этом мастер. И поэтому в первый раз нужно идти с ним. Это его привилегия. Не моя, не твоя – его.
Голос за спиной прервал разговор.
– Верно, Эван.
Шор резко обернулся. На пороге стояла тетя Лагуна в мягком, теплом халате, цвета ее карих глаз. Ее длинные волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза оставались четкими, ясными.
«Они снова за свое. Эван пытается быть голосом разума, но Шор… он не отступит. Нужно дать четкую границу, но не давить. Иначе он взорвется и наделает глупостей».
– Все верно, Эван. Твой отец заслужил право самостоятельно передать этот навык и провести вас обоих через первую охоту лично.
Шор сжался. Он скрестил руки на груди, опустил голову. Его плечи приподнялись от сдержанного дыхания.
– Ясно, тетя Лагуна, – прошептал он. – Я все понимаю.
Эван взглянул на него пристально – слишком спокойно, чтобы поверить. Он знал, что Шор редко сдается и тем более слушается чужих распоряжений. «Он не сдался, он просто сделал вид».
– И еще Шор, не забудь зарядить мыслеком, – добавила Лагуна. Детский мыслеком – коммуникационный гаджет. Позволяет детям постепенно привыкать к формированию четких мыслеобразов, и подготовить мозг ребенка к интеграции постоянного мыслекома.
Она задержалась на секунду, оглядывая обоих. В ее лице читалась усталость, и странное – едва уловимое – беспокойство.
«Он не понимает. Он видит только запрет. Не видит, что Каибиган мечтал об этом дне годами – провести своего сына на первую охоту. Это традиция… Надеюсь, Мсаидизи присмотрит за ними этой ночью. Что-то мне неспокойно».
Затем она развернулась, и босые ноги мягко пошлепали по полу, скрывшись за дверью.
Дверь закрылась, унося с собой последний шанс на разумный диалог. Тишина, заполнившая комнату, не предвещала покоя, лишь хранила решение, уже созревшее в сердце одного из них.
Тихий щелчок – Эван защелкнул последний бокс.
***
Предрассветная ночь. За окном молочный туман, скрывал еще спящий мир.
Эван проснулся в теплой кровати внезапно, будто кто-то позвал его по имени. Некоторое время он лежал, всматриваясь в проекцию глозвезд на потолке. Бодрость приходила рывками.
В комнате было тихо. Но не так, как должно было быть. Он не слышал сопения друга.
Эван приподнялся на локтях и сразу заметил: на прикроватной тумбе Шора, где перед сном светился синим индикатором его детский мыслеком, он продолжал светиться.
Шор должен сейчас спать. Его одеяло вздыбилось высокой горкой, словно под ним лежало нечто крупнее и тяжелее обычного подростка. «Слишком ровно. Слишком аккуратно». Все это пронеслось на заднем фоне мыслей Эвана. А на переднем плане было: «Сегодня охоты не будет. Пусть Шор поспит». С этими мыслями Эван лег на спину и снова уставился в звездный потолок. Он хотел снова закрыть глаза. Сделать вид, что ничего не заметил. Может быть, все в порядке.
– Стоп. Что-то не так, – Эван сел на кровати и осмотрелся по сторонам: охотничий рюкзак исчез. Вместе с ним – композитный лук и колчан, которые Шор накануне вечером любовно примерял. Все исчезло. По-настоящему.
«Нет. Не может быть. Он ушел. Один. Без меня».
В этот момент Эван услышал шаги: «Может, это Шор вернулся? За ним, ведь они все делают вместе».
Шаги. Ритмичные, механически точные. По коридору приближалась Мсаидизи, старая андроидша, личная помощница Лагуны. Когда-то она была новым поколением заботливых помощников, но теперь в ее движениях сквозила ветхость: суставы слегка скрипели, и походка выдавала возраст. Андроидша двигалась не как машина – скорее, как уставший старик, который слишком долго прикидывался молодым. Эван прекрасно знал: Мсаидизи нестарая; ее элементы заменяемы и могут прослужить не один десяток лет; она претворяется старухой, чтобы легче было присматривать за подростками. Ведь старого и немощного можно легко обмануть и не принимать в расчет в своих шалостях.
Эван бросил быстрый взгляд на дверь и молниеносно нырнул под одеяло. Глубоко вдохнул, задержал дыхание и стал дышать спокойно и долго, как глубоко спящий. Дверь тихо приоткрылась. Щель наполнилась тусклым светом из коридора.
Мсаидизи заглянула внутрь, ее сенсоры прошлись по комнате.
«Тишина в детской нездоровая. Слишком тихо для двух мальчишек. Дыхание только в одной кровати. Есть равномерное тепло, характерное для спящего организма. Вторая… форма правильная, но тепловой контур недостаточен. Это не тело. Это макет. Шор анн Кейн-Канн покинул помещение. Глупый, импульсивный детеныш. Нарушил прямой приказ. Теперь придется его искать. Лагуна будет недовольна. Но сначала – проверить Эвана. Спит ли он или притворяется, покрывая друга».
Движения ее головы были мягкими, почти человеческими – в них было даже что-то материнское, тревожное. Она задержала старческий взгляд на кровати Эвана, затем перевела его на другую – ту самую, где должен был лежать Шор.
«Уходи. Уходи скорее. Мне нужно… Мне нужно догнать его. Он не справится один, обязательно что-то случится.»
Пауза. Неестественная. Как будто андроидша начала подозревать. Ее зрачки на долю секунды расширились, анализируя конфигурацию подушек и одеял. «Эван притворяется. Паттерн дыхания слишком идеален, сердцебиение учащено. Он в курсе. Возможно, даже помогал. Но сейчас приоритет – найти сбежавшего. Сейчас нужно активировать протокол поиска и доложить Лагуне. Не сразу. Сначала найти Шора. Шор… вечная головная боль». Мсаидизи не произнесла ни слова. Также немощно развернулась и, издав резкий щелчок в тазобедренном шарнире, ушла. Дверь за ней закрылась.
Эван тут же сбросил одеяло и, не дыша, подбежал ко второй кровати. Потянул одеяло: «тело» под ним было лишь ловко выложенной кучей подушек. Плечи, голова, даже изгиб коленей – все было имитировано с поразительной точностью. Настолько, что даже он, спавший в той же комнате, не сразу заметил подмену.
Шор исчез. И не просто ушел – он сбежал. Один. На охоту. На галфера.
Эван медленно выпрямился. Его сердце колотилось громче, чем шаги Мсаидизи. Он посмотрел на тусклый мыслеком на столе. «Шор оставил его нарочно. Значит, он не хотел, чтобы его отследили. Значит, он все продумал… он думал, что делает как лучше.» Сердце Эвана отдавало в виски. Он не знал, злится ли он или восхищается. Но знал точно одно:
– Шор все-таки решился.
И он был не один в своей дерзости.
В эту ночь Эван почувствовал – как в груди, там, где еще недавно все было спокойно, начала шевелиться сила. Та самая, о которой говорил его отец. Сила, что приходит к тем, кто осмелился шагнуть первым.
***
Лес еще дремал. Хоть весна и пришла, но утренний холод стоял чистый и неподвижный. Сквозь рассеченные ветви хвои начали пробиваться первые лучи звезды – еще слабые, еще неуверенные, но уже обещающие утро. Вместе с лучами пришли запахи хвойного леса – смола и озон. Хотелось дышать и дышать. Под белыми сугробами земля казалась бесконечно холодной.
Шор стоял за стволом вековой сосны не дыша. Пальцы, привычно обхватившие древко, были неподвижны, как камень. В нем не дрожала ни одна мышца. Взгляд Шора скользил между ветвями, ища легкое движение, крохотный знак жизни в ледяной тишине.
Он увидел его.
Галфера.
Птица – странная и прекрасная – вышагивала по поваленному, выбеленному временем стволу. Нехвойное дерево, с гладкой корой и мягкими наростами мха, служило птице сценой. Галфер вел себя с величественной грацией, привлекая к себе самку.
– Тук-тук, – донеслось до Шора особый вибрационный стук, ритмичный, почти музыкальный, как отбивающий дробь барабан.
Шор сделал два осторожных подшага, пока галфер токовал. Снег тихо скрипел под сапогами. Он скрылся за другой сосной, широкой и грубой, как спина древнего зверя. Внимание его не ослабевало ни на секунду. Он замер – ждал.
– Тук-Тук-Тук. Тук-тук, – отозвался галфер снова, продолжая зазывать невидимую самку.
Из глубины чащи, за перелеском, раздался более низкий, властный зов – заводила. Его голос был старше, мощнее, и в нем звучал призыв, которому не осмелился бы перечить ни один молодой галфер. Но тот, что был рядом, не отступал. Он щелкал, все сильнее и быстрее, вступая в музыкальное состязание.
Шор понял – сейчас.
Он вышел из укрытия – шаг, еще шаг – на дистанцию выстрела. Под ногой треснула ветка, но птица не заметила: она была вся во власти древнего инстинкта. Все ее внимание было обращено вперед, к невидимой самке.
Шор поднял лук. Охотничий жест стал продолжением дыхания. Стрела легкая, как перо, коснулась тетивы. Он натянул – не до упора, не спеша. Его тело знало этот ритуал.
– Тук-тук-тук. Тук-тук, – прозвучало в последний раз.
Выстрел. Тихий, точный, беззвучный, как утренний вздох. Стрела прошила воздух и вонзилась в бок птицы. Галфер рухнул с дерева, без крика, без боли, как будто это было частью его танца.
– Да, – выдохнул Шор, и на его лице появилась сияющая, победная улыбка. Он сделал это. Сам.
В Шора ударила невидимая волна – галфер умер. Шор замер. Он не знал, что делать. Запах смерти – он впервые его ощутил. И он испугался. Он стоял и дышал, пытаясь успокоится. Но только сильнее ощущал эту глубокую дрожь от смерти живого существа. Он не мог соотнести это ощущение ни с чем.
Шор собирался разделить это опыт с другом. Он резко обернулся – привычка. В такие моменты он всегда искал взгляд Эвана: чтобы увидеть, что тот видел, и раздели с ним этот миг. Но… сейчас никого не было.
Эван все еще был в своей комнате. В своей кровати. Под одеялом, которое он сам подоткнул под плечи.
Сияние победы на лице Шора потускнело. Его плечи поникли, улыбка растворилась.
– Вот бы Эван был здесь, – произнес он вполголоса, не надеясь, что кто-то услышит. Это не была жалоба – скорее, признание. В этом рассветном одиночестве, среди древнего леса и снежных теней, Шору не хватало друга – брата по духу.
Он знал – они должны были быть здесь вместе.
Но он выбрал идти один, чтобы Каибиган смог лично видеть первый выстрел Эвана.
И теперь впервые почувствовал, чего на самом деле стоит самостоятельность.
***
Тем временем, холодный рассвет застал Эвана уже не в постели, а в глубоком снегу на окраине леса. Лес, не пробудившийся до конца, лежал перед ним снежной пустыней, изрезанной следами – человеческими, звериными, и все более неразличимыми по мере того, как свежий затягивал землю новой вуалью.
Эван бежал. Ноги то вязли, то скользили по мокрому насту, дыхание вырывалось изо рта паром, руки поднимались инстинктивно, чтобы оттолкнуть в сторону низкие ветви, склонившиеся под тяжестью снежных шапок. В груди глухо бухало сердце не столько от усталости, сколько от тревоги.
«Где он? По какой тропе? Ага. Он просто бежал напролом к своей цели, как всегда. Напролом, как обычно».
Там, впереди, за порослью молодых хвойных, за тем местом, где всего несколько дней назад они втроем пристреливались, слышалось постукивание – песня галферов.
– Тук… тук… тук-тук…
Галферы. Пели свои брачные ритмы. Как по учебнику, как будто ничего не изменилось. «Значит, он уже здесь. Где-то близко. И галферы еще токуют… Значит, он еще не сделал выстрел? Или уже?»
Эван мчался туда, словно на зов, от которого невозможно уклониться. Правая щека стыла от холода, правая бровь чуть подергивалась – третье веко закрыло правый глаз. Новый мыслеком, взрослый, недавно имплантированный, срабатывал пока нестабильно, но сейчас Эван даже не замечал дергающегося третьего века – автоматической защиты.
Он говорил шепотом, а мысленно кричал, словно пытаясь пробиться через стены между мирами:
– Шор. Шор, ты меня слышишь? – его голос дрожал от напряжения, но не от страха – от злости. На Шора. На самого себя. На безмолвный лес.
Молчание.
Эван снова прижал пальцы к виску, как будто это могло усилить его мыслезов, ускорить отклик, вызвать ответ из пустоты. Но в его разуме стояла звенящая, тягучая тишина, как будто мыслеком, такой мощный, взрослый, совершенный, кричал в запертую комнату, где никто даже не включил свет.
– Бездна, Шор… – прошептал он, почти спотыкаясь, – Почему ты до сих пор не установил полноценный мыслеком?
Голос сорвался. Не от эмоций, а потому что внутри все стало вдруг очень тихо. Тишина обняла его, как сырой туман: липкий, незваный, неуютный.
Эван бежал туда, не зная, что он найдет: холодное тело Шора или громаду поверженного галфера в руках друга.
«Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть он просто стоит там, с глупой улыбкой и мертвой птицей. Я его убью потом сам, за то, что заставил так бояться. Но сначала – пусть будет жив.»
***
Шор лежал почти без движения, словно стал частью самого холма – его черно-белый камуфляж растворялся в сугробах, превращая подростка в призрачное пятно на фоне искрящегося утреннего снега. Воздух был чист и звонок, дышался глубоко, и казалось, что каждое движение может разбудить лес.