Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия
- -
- 100%
- +
Но Шор не остановился.
– Нет, недостаточно, – ухмыльнулся он и шагнул вперед. – Защищайся.
В выпаде, точном и резком, сквозила дикая радость силы, живой энергии юности. Эван с трудом успел выхватить клинок – и только выставленный блок спас плечо от ранения. Искры ослепительно вспыхнули между ними, осыпались фейерверком, разлетелись по полу.
Они дрались – уже не как ученики, а как два бойца в пылающих телах. Забыв про все – про правила, про усталость, про границы.
Плечо к плечу, клинок к клинку – удары стали злее, движения – быстрее. Капли пота срывались с их лбов и впитывались в татами, смешиваясь с пылью и искрами. Эван восторженно кричал, ощущая единение с клинком. Шор смеялся. Их бой стал опасной игрой, игрой, которую подростки играют на краю беды.
И именно в этот миг распахнулась дверь.
– Стоп! – взревела Телингер. – Клинки в ножны. Немедленно!
Она замерла на пороге – высокая, угловатая, как статуя из черного камня. Лицо ее было хмурым, будто вырубленным. Эван почувствовал, как его сердце провалилось в живот.
Шор обернулся. Его лицо – испуганное, но полное вызова, как будто он еще не понял, насколько все серьезно. Шор шагнул назад – и тут же поскользнулся на мокром татами.
Все произошло слишком быстро.
Шор инстинктивно взмахнул рукой, чтобы удержаться. Эван, не осознавая, просто поднял меч, чтобы защититься.
И клинок прошел через руку Шора, как через воду. Лезвие вошло в плоть с тихим, ужасающим шипением испаряющейся влаги и разрываемой ткани. В воздухе мгновенно повис резкий, медный запах крови, смешанный с вонью паленой кожи.
На татами мягко и с шипением упала кисть руки, все еще сжимающая рукоять меча.
Тишина. Даже дыхания не было слышно.
Всего мгновение, но для Эвана оно растянулась в вечность. Он видел все в замедлении: как рука Шора отделилась от тела, как пальцы еще сжимали рукоять, как кровь, темная и густая, брызнула на белый татами. В ушах стояло оглушительное шипение, перекрывающее все другие звуки. Его собственное тело он не чувствовал, будто оно стало чужим. А потом мысль ударила с леденящей ясностью: «Это я. Это сделал я». В горле встал ком, а в груди разверзлась пустота, полная осознания произошедшего.
Эван отступил на шаг. Меч выпал из руки, словно сам, и со звоном упал на меч Шора. Эван беззвучно открывал рот, в попытке закричать, но слов не было. Из горла вырвался лишь сдавленный хрип.
Шор застыл, глядя на культю. Сначала в его глазах было лишь недоумение, будто он не мог понять, что произошло. Потом взгляд упал на татами, на его собственную, все еще сжимавшую клинок кисть. Его лицо побелело, губы задрожали. «Нет, – прошептал он беззвучно. – Нет-нет-нет». Он медленно, как в кошмаре, уставился на свою отрубленную кисть. Дыхание стало прерывистым, судорожным. Только тогда, когда его взгляд встретился с Эваном – полным немого ужаса, – по лицу Шора пробежала судорога боли и осознания. «Эван»… – хрипло выдохнул он, и в глазах его потемнело. Тело медленно осело на колени, как кукла с перерезанными нитями.
Телингер подбежала быстро, как тень. Она не сказала ни слова, но движения ее были молниеносны и точны. Одним ударом она отбросила меч Эвана в сторону. Другой рукой сорвала с себя пояс и туго перетянула культю Шора.
– Глупость, – произнесла она быстро, но с такой сталью в голосе, что показалось, будто стены содрогнулись, – Всегда приходит с болью.
Потом повернулась к Эвану:
– Подай кисть.
Эван, все еще дрожа, шагнул вперед, поднял отрубленную руку, все еще крепко державшую меч. От его прикосновения та раскрылась, пальцы безвольно разжались. Кожа была еще теплой. Это ощущение – тепло уходящей жизни на его ладони – пронзило его, как удар током. Он чуть не выронил жуткую ношу.
Телингер вложила кисть в левую руку Шора, как будто хотела дать ему последний шанс понять, что он потерял. Тот глянул – и, наконец, понял.
Глаза закатились.
Телингер не колебалась – подхватила его на руки, будто он был лишь мешком перьев. Направилась к выходу.
– Оставайся здесь, – бросила она Эвану через плечо. – Ничего не трогай. Жди дознавателей.
Звук захлопнувшейся двери прозвучал как приговор. Эван остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь гулом в ушах и собственным прерывистым, сдавленным дыханием. Он не мог оторвать взгляд от кровавого следа на полу – от темно-багрового пятна, растущего на безупречно белом татами, и от клинка, лежащего рядом. Лезвие все еще слабо светилось, немой свидетель его непоправимой ошибки. Запах паленой кожи заполнял ноздри, вызывая тошноту. Он чувствовал вкус крови на языке – металлический, отвратительный. Чувство вины накрыло его с такой силой, что перехватило дыхание. Это было всепоглощающее понимание, что один миг, одна глупая ошибка навсегда изменила все. Изменила Шора. Изменила его самого. Он медленно опустился на колени там, где только что стоял Шор, и уставился на свои руки – те самые, что держали клинок. Они были чистыми, но не в его восприятии. Он сжал их в кулаки, но дрожь не прекращалась.
Тишина вернулась, тяжелая и густая. Свет заходящего светила скользил по полу, высвечивая темно-багровые пятна и полосы на безупречно белом татами.
Глава 4. Ольга и Каибиган или кровь на белом снегу декретов.
«Мы все умрем. А жить с целью и преодолевать ради нее препятствия, точно зная, за что борешься – это лучшее условие взросления», – слава Каибигана бер Кингсли Амик
Зал совещаний казался выточенным из мрамора и самого космоса. Высокие своды терялись в полумраке, пронзаемые золотистыми лепестками света, что пробивались сквозь массивные окна. За ними открывался вид на космодром, где уже зажигались посадочные огни; Синистра погружалась за горизонт, окрашивая небо в алый, почти кровавый цвет.
Овальный стол был идеально отполирован. В его центре – глокарта Империи Кейна, над которой медленно вращались подсвеченные звездные системы.
В воздухе витал холодный и свежий запах озона и едва уловимый аромат старого дерева и воска – запах власти, отполированной веками.
Во главе стола сидела Государыня Императрица Кейн-Канн Ольга Первая – как всегда собранная, как никогда напряженная. Белые естественные волосы, ниспадающие на плечи, подчеркивали аристократическую строгость ее лица. Рост – метр семьдесят, почти такой же, как и у губернатора Кейна Лагуны бер Амик-Кингсли. Сегодня ее голубые глаза подчеркивались синим брючным костюмом Императрицы.
Рядом с Императрицей – ее супруг, Нреч бер Канн-Кейн, молчаливый и задумчивый. Он почти не двигался, только пальцы правой руки постукивали по краю кресла – привычка, когда он размышлял. Его глаза не сводились с глокарты.
Справа стоял Каибиган бер Кингсли-Амик – настоящий гигант в сверкающем мундире. На особых областях плечей и груди, в мыслекома на которых отображались выданные лицензии и разрешения, достижения и награды, а также ранги переливались звезды адмирала звездного флота Кейна с полными шевронами боевого среднего и наполовину полными высшего командного состава.
– Глубоководные семьи октов заключили тайный договор с губернатором Скурком, – начал Каибиган, указывая на глокарту. – О поставках звездных крейсеров в обход закона первого контакта.
На звездной глокарте Империи Кейна выделялась область планеты Калгары в звездной системе Талаит. Вторая планета по численности населения в Империи Кейн, но далеко не первая по уровню технологий и благосостоянию населения. И тревожно-красным выделена, соседствующая с Империей Кейна, звездная система Мчири с планетой Бирю. Это пограничная область рядом с темной областью, помеченной символами пиратской вольницы.
Система Мчири закрыта с четырех сторон Темным Молекулярным Облаком, движение через которое смертельно опасно для не знающих маршрута. С пятой и шестой стороны Мчири закрыта минными полями такой плотности, что никто не желал их разминировать. И только пираты знали скрытые маршруты через Темное Облако и имели ключи от минных полей, чем регулярно пользовались, посещая соседние с Калгарой звездные системы набегами.
– Скурку нужны пилоты, готовые умереть, – тихо сказала Лагуна бер Амик-Кингсли, сидящая, напротив Императрицы. В ее голосе не было эмоций, только констатация. Сегодня она была одета строго: темно-коричневый костюм, волосы собраны. Тонкая прядь выбилась и падала на лоб.
– А октам нужны корабли, – добавил Нреч. – Но у нас… нет доказательств.
– И понимания, как они взаимодействуют, – заметила Лагуна. – Мы видим только вершину.
– Окты, нарушая договор, рвутся в открытый космос. И они не желают разрабатывать собственный сверхсветовой двигатель, – Нреч сообщал и так всем известные факты.
Собравшиеся замолчали. Каждый думал о своем. Глокарта мерцала, словно дыша.
– Мы не понимаем, как они взаимодействуют. – Нреч говорил медленно, подбирая слова. – Нам бы внедрить к ним своего агента.
Ольга перевела взгляд на Каибигана. Молча. Легкое движение бровей – между ними мгновенное понимание: она уважала его как стратега и доверяет как другу.
– Нужен кто-то, кого примут. Периферийный, незаметный, способный, – он кивнул, словно сам себе. – Я предлагаю Лукаса.
– Нет. – Лагуна качнула головой. – Его раскрытие станет катастрофой. Он слишком заметен.
Нреч, не отрывая взгляда от карты, пробормотал:
– Это, конечно, глупо… но лучшие кандидаты – вы с Лагуной.
На секунду в комнате стало по-настоящему тихо. Даже карта перестала двигаться.
Лагуна усмехнулась – чуть заметно, уголком губ, как бы указывая на глупость высказывания.
Губы Ольги сжались. Она не отвергала мысль сразу, и это тревожило больше всего.
– Каиб, – наконец сказала она, голос ее был твердый. – Подготовь список кандидатов.
Все взгляды вновь обратились к ней. Она сидела прямо, гордо, но в глазах мелькнула усталость – тяжесть решений, которые приходилось принимать каждый день.
Ольга встала, повернувшись к окну. Вдали – над взлетными башнями космодрома – медленно гасла пылающая Синистра, уступая место холодному космосу.
– Мы должны быть осторожны, – добавила она, уже тише. – Одна ошибка – и вспыхнет война видов. Глупая, бессмысленная… и жестокая.
Пока в зале царило напряженное спокойствие, за дверями зрела буря, которая вот-вот должна была ворваться внутрь, сметая все планы и расчеты.
Внезапно двери распахнулись с грохотом, от которого, казалось, дрогнули сами своды зала. Все удивленно обернулись. Небывалое произошло. В зал особо секретных совещаний, где даже датчики контроля пространства были удалены, вбежал высокий молодой андроид с искусственно-мягкими чертами лица, которые в этот момент не справлялись с выражением паники. Глеб – личный помощник Нреча был одним из тех немногих, кто мог в любой момент приблизиться к чете правителей. Он был почти человеком – но именно это «почти» сейчас особенно бросалось в глаза. Глеб дрожал, словно на его коже было не полимерное покрытие, а обнаженные нервы.
Андроид встретился взглядом с Ольгой Кейн – и тут же замер. Только после ее почти незаметного кивка позволил себе заговорить:
– Ваше Величество… – голос его сорвался. Он с трудом проглотил дрожь, – Ваша Милость4 Лагуна бер Амик-Кингсли… Эван… он… он разрубил Шора!
Все возмущение, которое еще витало у участников совещания исчезло. В зале мгновенно установилась тишина, как будто стеклянный купол опустился. Никто не двинулся. В воздухе повис резкий, почти животный запах адреналина – страха, прорвавшегося сквозь стерильность зала. Он исходил от андроида и наполнил собой все пространство.
Ольга Кейн медленно подошла к столу. В ее движениях не было ни паники, ни торопливости – только сдержанная мощь и напряжение, пронзающее ее, как туго натянутый нерв. Ее глаза оставались спокойными, но в глубине зрачков вспыхнуло тревожное пламя.
Нреч вскочил первым. Стул с грохотом отлетел и упал. Его лицо, мгновение назад задумчивое, исказилось гримасой неверия и нарастающей ярости.
– Что?! – вырвалось у него хриплым, чужим голосом, больше похожим на рык. Кровь ударила в виски, окрасив скулы багровыми пятнами. Он сделал шаг вперед, руки сжались в кулаки, будто готовые сокрушить невидимого врага. В его глазах плескалась буря – отец, только что получивший весть о смерти сына, еще не осознал ее до конца, но ярость уже перехлестывала через край. Его дыхание стало тяжелым, свистящим. Он выглядел так, словно вот-вот бросится в бой.
Лагуна вскочила следом – уже бледная, с вытянутыми чертами лица. Ее губы дрогнули, но она не сказала ни слова.
Ольга обвела взглядом мужа и мать Эвана и произнесла сдержанно, но так, что слова отзывались эхом в костях:
– Нреч. Лагуна. Идите. Совещание окончено. Мы решим это позже.
Нреч дернулся к дверям, грудь его ходила ходуном. Он не сказал ничего – не доверяя собственному голосу. Лагуна скользнула за ним, по-прежнему бледная, взгляд ее метался между императрицей и Каибиганом, который стоял по-прежнему, будто высеченный из темного гранита.
Когда двери раскрылись, Ольга повернулась к другу:
– Каиб, останься.
Лязг дверей отрезал зал от остального мира. Ольга и Каибиган встретились взглядами.
Ольга переключила раритетный тумблер на столе, включая мыслесвязь. Тут-же ее правый глаз закрылся третьим веком, будто непроницаемая завеса опустилась. Она погрузилась в мыслеком – в сеть, соединенную с миллионами источников. Образы, данные, архивы, сигналы. То же самое в этот момент делал и Каибиган – он замер, глядя в никуда, но его внутренний взгляд скользил по свежим рапортам, медотчетам, спутниковым снимкам.
Голос Императрицы, когда она заговорила вновь, прозвучал почти шепотом, но в нем слышался металл.
– Это меняет все.
Комната застыла. Воздух в ней казался недвижимым, как будто само время заползло в угол и свернулось клубком. Свет умирающего заката, еще недавно наполнявший зал, угасал, окрашивая стены в густые тени фиолетового и угольно-серого. Наступили мертвые сумерки – тот редкий миг между днем и ночью, когда мир замирает и все живое затаивает дыхание. Даже стартующие с далекого космодрома межзвездные вымпелы не доносили свои звуки в этот момент.
Императрица Ольга Кейн села в кресло у конца овального стола. Ее руки легли на подлокотники, спина выпрямилась, а взгляд устремился куда-то сквозь стены, сквозь города, сквозь звезды.
– Мальчики… – произнесла она едва слышно, будто молясь или вспоминая. – Они не заслуживают этого.
Каибиган стоял неподалеку, напряженный и прямой. Его голос прозвучал спокойно, но в нем чувствовалась суровая убежденность:
– Это шанс, Оля. Мы должны использовать его. Другого такого не будет.
Она медленно повернулась к нему, преодолевая сковывающие ее чувства.
– Знаю, Каиб, – проговорила она с болью. – Но выдержат ли дети такое давление?
Каибиган не отвел взгляда.
– Если представить это как нападение, а не как несчастный случай… Безумная идея Нреча может сработать.
Ольга вскинула бровь, усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем юмора.
– Ты готов подвергнуть своего сына такому испытанию и всем ради Империи?
– Мы все умрем. А жить с целью и преодолевать ради нее препятствия, точно зная, за что борешься – это лучшее условие взросления. Кейн должен выжить. Во что бы то ни стало.
Комната вновь погрузилась в молчание. Ольга встала. Она начала медленно ходить туда-сюда, словно ступала по собственной материнской заботе. Затем она остановилась и взглянула в окно, где уже не было ни света, ни форм – только черная гладь стекла и отражение ее одинокого лица.
– Когда слухи просочатся… – сказала она глухо. – Все будут думать, что я действовала на эмоциях. Им покажется, что Императрица утратила хладнокровие.
– Именно поэтому действовать нужно немедля ни секунды, – проговорил Каибиган. – Этой ночью. Пока никто не начал говорить.
Ольга резко развернулась. Ее глаза были полны боли, но в них снова светилась решимость.
– Сын губернаторши и адмирала убивает наследника Кейна. Это не просто трагедия. Это угроза всей правящей семье.
– И потому, – сказал он медленно, – Изгнание. Изгнание всей семьи Кингсли. Как наказание и как предупреждение. Никто, даже губернаторы и близкие друзья – адмиралы не стоят выше интересов Империи.
– Шору и остальным мы поставим мыслеуказы, – ответила она жестко, но с тихой тоской. – Надежные, односторонние.
Ольга долго смотрела на него. Потом кивнула и подошла к терминалу нейропа. Ее пальцы слегка дрожали, когда она прикоснулась к панели.
– Смертельные мыслеуказы. Программные запреты. Даже на андроидш. И если вы провалитесь, Каиб, твоя семья будет вычеркнута из истории. Навсегда.
– Я все понимаю, – просто сказал он. – Лагуна и Эван примут это. Кейн стоит любой цены.
Ольга молчала. Потом, голосом едва громче шепота:
– Всех под мыслеуказы, – произнесла она, пока ее правый глаз был закрыт третьим веком. – Мыслеуказы уже отправлены всем участникам.
Она подошла к высокому столу. На прозрачной поверхности проявилась глограмма указа – официальный, безжалостный, как сама государственная машина. Там были слова о раскрытии заговора, о гибели наследника, о национальном трауре. Строчки выжигались светом.
Каибиган встал рядом. В его движении не было торжества – только тяжесть и твердость. На поверхности рядом вспыхнул второй указ. Тот, что сжигал все: привилегии, звания, земли, имена. Он был страшен – и неизбежен.
Ольга взглянула на друга – удивленно и почти с укором. Но потом, сдержанно, с благодарностью кивнула. В этом жесте было все: и признание, и горечь.
***
Пока во дворце кипели страсти и принимались судьбоносные решения, весть о трагедии уже облетала империю.
В центре Калгары, на главной площади, утопающей в зимнем свете, парил огромный глоэкран. В этот час его свет озарил собой все – даже мягкое сияние куполов и высоких стеклянных шпилей, уходящих в сизое небо. Воздух был чист, морозен и пах простым, холодным снегом улиц, впитывающим в себя тревожный гул толпы.
На экране – Ольга Кейн. Она сидела за массивной консолью, и казалось, что спинка кресла, высокая и строгая, подчеркивает ее собранность и спокойствие. Но под столом ее руки дрожали – почти незаметно, лишь легкое дребезжание перстня о металлический ободок подлокотника.
Белые, словно снег, волосы императрицы были уложены в пышную прическу, но у самых корней они непослушно вставали дыбом – то ли от статического напряжения, то ли от бури эмоций, которую она загоняла глубоко внутрь, то ли от нового кожстюма.
Голос Ольги, дрожащий, но решительный, заполнил площадь, отражаясь от гладких стен зданий:
– В связи с трагической гибелью наследника Шора анн Кейн-Канн… – она на мгновение прикрыла глаза, будто этот отрезок фразы был тяжелее, чем все последующее, – Наша Милость, Государыня Императрица Ольга Кейн-Канн Первая постановляет: объявить траур на территории звездной Империи Кейн на девять дней.
Ее тон оставался безупречно официальным, но в нем сквозило что-то острое, личное.
– Флаги приспустить. Гербы – затенить. Прошу все виды общественных развлечений отменить до окончания траура.
Еще мгновение – и слова предательски дрогнули, ломаясь на грани. Ольга выдохнула, но не позволила себе сорваться.
На площади стояла абсолютная тишина, настолько плотная, что снег, падающий с крыш, казался не звуком, а движением воздуха.
В это же мгновение на тысячах улиц и площадей городов, на всех планетах, астероидах и станциях люди и другие существа замерли. Одни резко оборачивались к большим экранам, другие направляли внимание на третье веко мыслекомов.
– Мы, Ольга Первая, Государыня Императрица межзвездной Империи Кейн, – произнесла она, и в голосе ее звучала странная смесь стали и боли, – С глубокой скорбью объявляем следующее:
Слова будто резали пространство, вытесняя любой посторонний звук.
– В звездную дату двести две тысячи десятый год, девятый месяц тринадцатый день в императорском дворце было совершено чудовищное преступление против правящей семьи. Был убит наследник… Шор анн Кейн-Канн.
Тишина, пришедшая после этих слов, была тяжелой, как затянутое черными тучами небо перед грозой.
В центре площади в одном из городов Калгары две невысокие фигуры подняли головы. Сестры – грихомки Аннел и Литоч – едва полтора метра ростом, с гибкими четырехрукими силуэтами, серой кожей, переливающейся в лучах полуденного света.
– Шор мертв?.. – выдохнула Аннел, верхними руками закрыв рот. Ее кожа побелела, как холодный пепел. Нижними руками она прижала верхние к лицу еще крепче, будто пытаясь отгородиться от сказанного.
– Не говори глупости, – резко отозвалась Литоч. Ее глаза сузились, а кончики пальцев нижних рук уперлись в низ живота. Она стояла неподвижно, будто прислушивалась не к словам Императрицы, а к тихому отклику внутри себя.
– Но… его мать только что сказала… – голос Аннел дрогнул. Она схватила сестру верхними руками, ища в ней опору.
Литоч приложила верхние руки к низу живота, и еще глубже прислушалась к своим ощущениям.
– Моя вязь цела. А твоя? – бросила Литоч с вызовом.
Вязь – связь, устанавливаемая при выборе грианки своего избранника. Обычно у сестер избранники разные, но случаются исключения, когда обе сестры привязываются к одному самцу – таких грианок убивают, чтобы род не выродился. Грихомки Аннел и Литоч же являются одними из первых удачных гибридов людей и гри. И свою вязь с Шором они скрыли.
Аннел замерла. Все четыре руки легли на живот. Ее взгляд стал растерянным, но в нем мелькнула надежда.
– Напряжена… но цела, – наконец прошептала она. – Может, нам стоит вернуться домой и посоветоваться с матушкой?
– Ни в коем случае, – отрезала Литоч, глядя на сестру так, будто могла силой взгляда вытравить сомнения. – Наоборот. Мы должны попасть во дворец Кейна. А лучше – на службу к самой Императрице.
– Здесь без матушки не обойтись, – оживилась Аннел.
– Вот и договаривайся с ней, – приказала Литоч. – Ты ведь ее любимица.
Аннел улыбнулась чуть мягче, чем следовало бы в такой момент.
– А ты уговори папеньку отпустить нас, – тихо добавила Аннел.
Литоч едва заметно кивнула. Их тайна – вязь, скрытая от всех, даже от родителей – стала еще более опасной, чем час назад.
На площадях городов, между куполами и шпилями, из ледяного воздуха струился мягкий свет гигантских глопроекций, и на каждом из них все еще горело одно лицо – бледное, как зимнее небо, но с глазами, в которых тлела неумолимая решимость.
Ольга Кейн сидела за консолью, удерживая спину прямой, будто ее поддерживала невидимая корона. Каждый вдох давался с трудом, и все же голос звучал отчетливо, отсекая слова, как клинок – врагов.
– Это гнусное злодеяние является предательством самого святого, что есть в Кейне, – произнесла она, не дрогнув, – Ее законного наследника.
Слова летели над городом, отражаясь на третьих веках мыслекомов, закрывающих глаза горожан.
– Ответственным за данное преступление признан Эван Кингсли-Амик, – продолжала она, – Который действовал умышленно, в сговоре со своим отцом Каибиганом Кингсли-Амик и матерью Лагуной Амик-Кингсли, заранее обдумав, как лишить правящую семью ее законного преемника.
Толпа не шелохнулась. Только снег, мелкой крупой падавший с высоты, нарушал неподвижность картины.
– Принимая во внимание тяжесть преступления, а также былые заслуги Каибигана Кингсли-Амик и его супруги, – ее голос на миг потеплел, но тут же вновь окреп, – И с целью защиты Империи и его граждан от подобных посягательств, мы Ольга Первая заменяем смертную казнь для Эвана Кингсли-Амик, Каибигана Кингсли-Амик и Лагуны Амик-Кингсли на ссылку на пожизненные работы на планете Калгара в системе Талаит.
Слова были как ледяные капли – тяжелые, медленно падающие в бездну молчания.
– В месте ссылки, – сказала она, глядя прямо в объектив, словно сквозь экраны в глаза каждому жителю, – Они будут лишены всех гражданских прав и содержаться под строгим надзором.