Проезд без масок запрещён

Глава 1

Мишка неделю не ходил на тренировки – болел ангиной. Слабое горло мучило его с детства. Чуть что – холодный компот или мороженое, тут же температура и кашель. Он основательно уходил недели на три, вызывали докторов, назначались антибиотики. Казалось бы, с виду крепкий, спортсмен и такое горло.

В этот раз, с подозрением на ковид, он собирался филонить минимум месяц и прогуливать пары без зазрения совести. Но случилось непредвиденное – в их секции по тайскому боксу появилась девочка.

И какая! Друг его Витька Громов писал всю тренировку, не выпуская телефон из рук. С ярко-красными дредами, словно из гипса, девочка-кай, не улыбнувшаяся ни разу, глядя куда-то вглубь, уделала их по очереди. Местная вроде, где-то в северной столице жила, участница боёв без правил. Мишка не мог спокойно смотреть свой сериал.

– Ну, как она, что она, – строчил он в WhatsApp.

– ЯБВ, – Витька был краток.

– Ну сфоткай её что ли, сними на видео.

Витька включил было камеру, когда она встала в пару с тренером Анатолием Евгеньевичем, но тот, заметив папарацци, отвесил ему подзатыльник и телефон был конфискован.

У них там как в армии – тренер зверь с пацанами, но если появится девочка, то для неё все привилегии и правил нет. Парни были в восторге от этой вакханалии, обсуждали её великолепную вертушку, когда она зарядила тренеру кроссовкой в челюсть. Анатолий Евгеньевич хохотал, показывал всем свою разбитую губу, жал ей руки и кричал: «Вот это девочка! Вот это чертовка!».

До самого вечера Мишка маялся в жутком волнении, вечером вернулся Витька – десятиклассник, сосед по лестничной клетке.

– Ну что там было, – прохрипел больным горлом Мишка в приоткрытую дверь.

– Сам смотри, – Витька засветил бланшем под левым глазом, – как мне теперь с этим в школу ходить? С каким-то звериным оскалом зарядила, не успел прикрыться. Евгеньич ржал всю тренировку.

– С кем ещё ставил в пару?

– Потом уже сам с ней занимался, называл нас бабами, – Витька сплюнул, – обижает пацанов.

Мишка нахмурился, – ну, ладно, не буду заражать, – хотел побыть один в своём волнении.

– Машкой зовут, – успел прокричать Витька в закрывающуюся дверь.

Маша. Мишка весь вечер произносил это имя. Вечером в их закрытую группу ВКонтакте добавилась явно девочка, с принцессой Мононоке на аватарке. Профиль закрыт, вместо имени иероглифы. Зачесались руки постучаться к ней в друзья. На удивление, она приняла заявку. Внутри ещё были картинки, музыка, мульты, цитаты, видео с тренировок, но её – нигде, и фотки ни одной.

«Всё же, имя какое хорошее», – думал он. Как сподручно будет Евгеньичу сказать: «Маша, встань в пару с Мишей». Маша, стань парой Миши. Он разгрыз таблетку Стрепсилс и побежал полоскать горло. Нужно было срочно выздороветь и к четвергу быть как огурчик. В институт, конечно, не идти – первым делом на тренировку. Мать пришла с работы и удивилась, чего это он не лежит умирающим лебедем, не просит сырников со сгущёнкой, а полощет горло уже в десятый раз и отжимается.

Когда добрался до спортивного комплекса, привычная раздевалка показалась чужой. Что в ней изменилось не сразу понял. Да всё не так: вещи не лежат комом, а свёрнуты, бутсы стоят аккуратно. И запах не как обычно, что не вдохнуть, а как в парфюмерной лавке. Мишка в каком-то ознобе переоделся, тоже аккуратно сложил свои вещи и побежал в зал. Там уже вовсю разминка. Тренер кивком дал понять, что Мишка замечен, а взглядом – что уже десять минут, как он прохлаждается. Парень поспешил встать в шеренгу бегающих и прыгающих ребят, всё крутил головой, но нигде не видел красных волос.

Там в шеренге действительно была девочка, явно новенькая, они забредают на рекламный плакат. Только это была не она: небольшого роста со светлыми длинными волосами и кукольным лицом. Эта долго не продержится – Евгеньича никто не выдержит долго. Мишка и сам порой рыдал от его выходок, но он с ним уже пятый год. А эти... Они такие девочки. Хотя, с ними он иначе себя ведёт. Мишка потом ухмыльнулся, как потешно и с озверением молотила эта новенькая грушу. Щёки дрожали от ударов. А потом он услышал фразу, которую себе так долго воображал, что даже в висках застучало.

– Миша, встань в пару с Машей!

Она посмотрела на него снизу-вверх. На глазах пелена слёз, шмыгнула носом, утёрла перчаткой, щёки красные, вспотела. Мишка глянул на Анатолия Евгеньевича в недоумении и отчаянии. Получил в ответ многозначительный взгляд, означающий – аккуратней с ней, она же девочка. Мишку часто ставили с такими, тренер считал его почему-то джентльменом. Вовка что ли наврал всё? Вот гад! Лучше бы он и дальше болел.

Глава 2

Мария Сергеевна всегда была благоразумной. Учительница русского и литературы: сначала золотая медаль, потом институт, красный диплом, работа, чисто женский коллектив, на всех один физрук. Дома вечные эти тетрадки, проверка домашних работ, сочинений. Дача, мама с тоненькими ниточками поджатых губ. Маша видела, что другие устраивают личную жизнь, но это проходило мимо неё каким-то фоном.

Как же она радовалась, что сразу после института взяли в школу. Как помнила свой первый педсовет, где, задыхаясь от волнения, держала руки на коленках, чтобы не было видно, что они дрожат. Ей дали классное руководство в десятом «Б». Такое доверие молодому специалисту. Такой уже взрослый класс. Она ещё не поняла тогда, почему географичка Татьяна Никитична прошептала, что закажет за неё сорокоуст. Маша всю ночь не спала, листала свои учебники и думала, как вложить знания в эти юные головы, как их вдохновить, направить к свету, в каком ракурсе преподнести всё это великое наследие русской литературы.

Проблемы начались на первом уроке. Мальчик по имени Витя Громов держал в страхе весь класс и учителей. Он вставал, когда вздумается, выкрикивал свои реплики, уходил, приходил, выгнать его было невозможно и нельзя. Мария Сергеевна кричала так, что сорвала голос, пытаясь установить дисциплину. В ответ был лишь смех и издёвки. Схватила его за куртку, послышался хруст рвущейся ткани.

– Ну всё, вы мне куртку порвали, – сказал Витя и так её оттолкнул, что она чуть не стукнулась об шкаф. – Будете теперь мне новую покупать.

Первый урок закончился слезами.

– Зря Вы его трогали, – шептала Татьяна Никитична, капая ей корвалол. – Там наверняка психиатрический диагноз. Неконтролируемые вспышки агрессии, совершенно не знаешь, что ему взбредёт. Это бандит, и отец его, прости господи, и мать, и вся семейка. Палец в рот не клади, откусят по локоть. Он в этой куртке лет десять ходит, а с вас потребуют, как за новую.

Татьяну Никитичну, педагога со стажем, уже раза три увозили с их уроков на скорой. Маша всё ждала, когда он придёт с отцом, но он приходил сам, в рваной куртке и стал ещё злее. Пыталась его игнорировать, взывала к совести, плакала, кричала, угрожала двойками. Никто ничего не боялся. В конфликтах завуч зачастую была на стороне родителей. Мария Сергеевна оказалась бесправной в этой войне.

У завуча Анжелы Германовны, преподающей физику, голос тоненький и визгливый. Позовёт на педсовет, как по стеклу царапнет. Маленькая, носик остренький. Тёмные волосики зачёсаны назад. Так на затылке прячет маленькую лысинку, но ей это не удаётся, потому как голову она держит так, что на носик её можно вешать пальто.

Контры у Марии Сергеевны начались с ней и с директрисой Раисой Петровной, подругой Анжелы Германовны. Директриса объёмная грузная баба с большими губами, красными от растёкшейся помады. На ней растекалось всё, а одежда иной раз так трещала, что казалось, ещё мгновение, произойдёт взрыв и туго упакованная плоть вырвется на свободу. На голове она носила трёхэтажное гнездо и преподавала математику.

На уроках появлялась редко, – жаловался десятый «Б». – Когда приходила, устраивала контрольные и орала.

Анжела Германовна часто заглядывала, тихонечко шептала ей что-то в ухо. Обе они хохотали: Раиса Петровна громогласным басом, Анжела Германовна тоненькими коротенькими смешками.

Гнездо сотрясалось, паричок подпрыгивал. Иной раз так хохочут, что до слёз. Анжела Германовна краешком платка промокает уголки глаз. А Раиса Петровна трёт пальцем и без того расплывшийся карандаш. Анжела Германовна говорила ученикам, что им повезло, ведь Раиса Петровна педагог высшей категории. В свою очередь, Раиса Петровна басила, что повезло им с Анжелой Германовной. Часто они спорили, кто из них педагог высшей категории.

На переменах они плыли по коридору, прикрыв глаза от удовольствия. Раиса Петровна, склонив гнездо на бок, с любовью смотрела на Анжелу Германовну. Та поддерживала её, особенно бережно на ступеньках, и смотрела снизу-вверх, так, что остренький носик торчал колышком.

Когда было собрание в актовом зале, раздавали грамоты, Анжела Германовна стояла на сцене за трибуной и царапала по стеклу в микрофон. Из-за трибуны только и видно было, что дергающийся паричок. Вдруг она пронзительно скрипнула:

– А сейчас перед нами выступит, не побоюсь этого слова, лучший педагог в нашей школе, педагог высшей категории, Раиса Петровна!

Бурные аплодисменты, зал в экстазе. Слышится топот, грузная Раиса Петровна поднимается на сцену и накрывает трибуну грудью.

– Что вы, – раздаётся её смущённый бас, – педагог высшей категории у нас Анжела Германовна. Микрофон свистит.

В воздухе возникает и качается маятником указательный пальчик Анжелы Германовны. Слышится тоненький скрип:

– Не спорьте, Раиса Петровна!

– Ну, опять вы начинаете, Анжела Германовна, – хохочет директриса в микрофон, и гнездо дрожит.

Так они и не определились, кто из них педагог высшей категории. Мария Сергеевна, конечно, не была таким педагогом, поэтому грамоту ей не дали. Ей не дали даже кабинет, вернее, сначала дали, а потом отобрали для учителя труда, который был братом Анжелы Германовны. Со своими учебниками и стопками тетрадей она скиталась туда-сюда.

Когда приезжала комиссия, то конечно находила в школе нарушения. Замечали также, что нет кабинета для молодого учителя русского и литературы. Но всегда школьная администрация брала комиссию под рученьки и вела в столовую. Чтобы отведать, как говорится, чем бог послал. Для комиссии бог посылал иначе, нежели для учеников и учителей без высшей категории. Раиса Петровна громогласно басила, Анжела Германовна тихонечко хихикала. Проводив комиссию, подруги шли домой, бережно друг дружку поддерживая. Кабинет Марии Сергеевне так и не дали.

Для неё в школе было множество неожиданных открытий. Для некогда выпускницы гуманитарного класса, было удивительным, что дети не хотят ничего читать. Никто из десятого «Б» не прочёл «Войну и мир», заданную на лето. Они не стеснялись даже и заявили, что не собираются читать этот кирпич.

– Это сейчас никому не интересно! – заявили дети. – Сами читайте эти портянки с французскими диалогами и описаниями природы. Одного дуба на пол романа. Кому нужно, как плакала ива, и клён распустил свои кудри? К тому же, масса непонятных слов. Толстому делать было нечего, он настрочил, а мы теперь мучайся.

Дети с полной уверенностью считали, что если они ознакомились с кратким содержанием, этого достаточно. Что говорить, они не читали даже краткое содержание, а слушали пересказ тех, кто читал. Им главное было выловить суть конфликта. Мария Сергеевна гнала их в библиотеку за бумажными изданиями, но туда никто не шёл. Она восприняла это как личную трагедию – она должна, должна воспламенить их сердца, взрастить любовь к классической русской литературе. Но как это сделать было непонятно.

Маша не знала, как они будут писать сочинения и тесты, но они писали. Дети так быстро гуглили, что она едва успевала вытереть с доски, как они уже нашли половину сочинения. Отбирала их гаджеты, но по хитрым и довольным глазам понимала, что они всё же гуглили, непонятно каким образом.

Проверять эту копипасту было не очень интересно. Но неожиданно её удивили сочинения Вити Громова. Там за куриным почерком и ворохом орфографических ошибок, возник вдруг живой, пытливый ум. Она даже не поверила, что это тот самый, с порванной курткой. Его сочинения уходили от темы, он вообще не следил за темой, а просто рассуждал. Но он мучился, задавался вопросами о жизни, смерти, справедливости, любви. По его отчаянию было видно, что он не верит в старшее поколение и махнул рукой на весь его культурный опыт. Он искал ответы сам каким-то эмпирическим путём.

Она порылась в ящиках шкафов в подсобке и нашла кучу старых тетрадок. Прежняя учительница не успела разобрать их и выбросить. Оценкой его всегда была три с минусом и запись «Тема не раскрыта». Ошибки не проверены, его не читали вот уже лет десять. Он не раскрывал темы сочинений, но он исследовал тему своих внутренних противоречий. Она наблюдала, как крепнет и эволюционирует его мысль, как в нём появляется злость. Его совершенно никто не видит. Это было очевидно и даже больно.

Что она, прочитавшая столько книг, могла ему ответить? Что могли ответить книги, ведь там тоже все мучились и задавались вопросами? Ответов не было, он их и не ждал. Он задавал вопросы себе сам, но к концу сочинения, хоть и не формулировал их чётко, приходил к какому-то успокоению. Это была исповедь. Она задумалась над оценкой, поставила четыре за содержание. За орфографию, конечно же, три.

Он всё также ходил в рваной куртке. Почему никто не покупал ему новую? Почему никто не зашил эту? Мария Сергеевна долго собиралась с духом и в один день, когда он сидел на подоконнике в пустом коридоре, подошла и сказала:

– Витя, я тебе куртку порвала. Сколько я должна тебе за куртку?

Он встрепенулся, словно от неё исходила угроза, и сказал очень хмуро и злобно, – нисколько.

– Тогда давай я тебе эту зашью.

– Не надо, – спрыгнул с подоконника и ушёл.

Маша стояла в растерянности. Она, и правда, дала бы денег, хоть на половину куртки.

После этого он стал тише. На уроке не перебивал её, не вставал, не выкрикивал гадости. Сидел с равнодушным видом, играл в телефон. Но по нескольким репликам и замечаниям, стало ясно, что он её слушает. И глядя на него, слушали остальные. Когда раздала проверенные тетрадки, он свою проигнорировал. Потом открыл и долго на неё смотрел. Четыре/три. Прозвенел звонок, он свернул тетрадь, сунул в карман и молча вышел.

Глава 3

Маша снимала однушку, недавно съехала от мамы на Юбилейный. Сначала вдвоём с девочкой, потом девочку сократили, и та вернулась жить к родителям. Маша упрямо не хотела к матери, жить одной было накладно, она искала девочек в соседки, но никто не заселялся.

Соседка Катька, та ещё гулёна, ещё до отъезда советовала Маше сайт знакомств – мобильное приложение. У той телефон постоянно пиликал сообщениями, она пропадала вечерами, ночами, приходила с цветами.

– Скачай себе на телефон, – советовала Катя, собирая вещи, – а то будешь сидеть тут одна, скиснешь со своими тетрадками. Там куча парней, найдёшь себе. Только не рядись в эти шмотки, что тебе мать подбирает.

Маша открещивалась от этой затеи, но ещё в первую волну карантина чуть не залезла на стену от тоски и зашла таки в Play market, скачала приложение, зарегистрировалась по номеру телефона, а потом и фотографии загрузила. Положила деньги на счёт и решила что-нибудь написать в ленте. Что написать? Маша задумалась.

Написала: познакомлюсь с умным, серьёзным, интеллигентным, ответственным, свободным, привлекательным и так далее, для серьёзных отношений. Писали вяло, но писали, с жуткими орфографическими ошибками, от которых у педагога Марии Сергеевны сводило скулы, и дёргался левый глаз. Смайлики, поцелуи, розочки и прочую дребедень.

Маша вздыхала. Кто-то посмеивался, что таких не существует, тем более на этом сайте. Но с одним завязалась переписка. Он был симпатичным и настойчивым. А главное, писал без ошибок. Маша с детства обладала богатой фантазией. С такой фантазией она из пенька могла сделать деревце, если он мало-мальски отвечал на смс и пользовалось режимом Т9. Весь день они перебрасывались милыми сообщениями, он писал, что жутко хочет её увидеть, что она ему понравилась. Маша в этот день почему-то не чувствовала пола, когда ходила из кухни в комнату. С ним состоялось свидание в супермаркете в масках. Потом карантин сняли, и всё закрутилось.

Катька, если бы была рядом, конечно, остановила бы это безумие, пролив свой трезвый взгляд на её опьянённый рассудок. Если бы только её не сократили, и она не уехала жить к своим. Та всегда всё безошибочно оценивала, какая машина, наряд, часы, на что это можно раскрутить, до какого момента мариновать. Потому что Катька преподавала ОБЖ. Мария Сергеевна в этих делах была наивна, предоставлена себе и классической русской литературе.

Они встречались снова и снова. Он говорил, всё будет так, как ты захочешь, дом, семья, дети. Маша возразила: ну не может же быть всё так, как я захочу? Что-то, наверное, будет не так. Но он уверял, что ради неё пойдёт на любые жертвы. Как можно было этому не верить? И потом, сорил деньгами, делал красивые жесты. Они строили планы на будущее. Поедем на море, в горы, в Египет смотреть пирамиды, когда откроют границы. Мария Сергеевна поверила, что счастье будет вечным. Любовь, она, конечно, существует, в мобильном приложении такая мобильная.

Что-то смутно тревожное возникло в её душе в ту ночь. Как-то вдруг стало холодно. Она всё цеплялась, пыталась вернуть тепло. Она так испугалась тогда, начала одеваться, смеяться, плакать. Снова они целовались и разделись снова.

Он привёз её к дому, она всё говорила, говорила. Что боится пауков, у неё фобия. А в её квартире завёлся огромный паук, который так её напугал и Катьку. Та сидела два часа возле двери. Паук на стене, они смотрели друг на друга. Она его фотографировала. Говорит, он обладает интеллектом, и изучил их повадки. Потом Катька как ниндзя пробралась к балкону, открыла дверь, и паук шмыгнул туда. Дверь закрыли, всё бы ничего, но там стоит стиральная машинка. Как теперь стирать?

– Какая же ты трусиха, – смеялся он.

– Ты не боишься пауков?

– Нет.

– Но этот обладает интеллектом. Он, возможно, умеет прыгать и плеваться ядом. Ты придёшь завтра, ты, может быть, его прогонишь?

– Я приеду, – сказал он, – я завтра приеду и его прогоню.

Они целовались у подъезда, он ушёл. В квартире было пусто и тихо, в коридоре ещё стояли оставшиеся узлы, которые Катька заберёт на днях. Маша написала ему о своих чувствах, об одиночестве, что он нравится ей. Он ответил, что она ему тоже. Странно, она совсем не ощущала тепла. Ведь до этого же оно было. Откуда холод? Она наполнила горячую ванну, но не могла согреться.

Уснула в тревоге – ей снилось, как огромный паук пробрался-таки в комнату и навис над ней. Утром не было от него привычного «С добрым утром». Она нервничала. В четыре дня он обещал приехать, повезти её в парк. Он обычно писал за час: «Всё в силе, я выезжаю?». Он молчал. Маша смотрела на телефон, батарейка садилась у неё на глазах.

– Ты где? Ты приедешь? – не выдержав, написала она.

Он молчал, две серые галочки в WhatsApp. Маша смотрела до четырёх, они не становились голубыми. Она звонила –длинные гудки.

– Где ты, что с тобой? – писала она снова и снова, – что-то случилось?

Он не отвечал. Вдруг ей стало очевидно, что он больше не приедет. И не позвонит. У неё затряслись руки и всё тело. А если он попал в аварию и умер? Ответил уже ближе к вечеру, что уснул и не слышал звук телефона. Он не объяснял ничего, не спрашивал и не отвечал на вопросы. Потом уже она почему-то вспомнила про Амитриптилин в зеркальном шкафчике в ванной. Катька принимала четвертинку, когда мучилась бессонницей. Надо было как-то уснуть.

– Кто он? – спрашивала Катька, чудом пришедшая за вещами, когда хлестала по щекам её и трясла за плечи. Та только и могла, что мычать, таблетки запивала вермутом.

Потом ей явился Архангел Гавриил, который подал трёхлитровый баллон с солёной водой и приказал пить. Конечно, любовь можно было найти на этом мобильном приложении. Долго потом драло у неё горло от этой любви.

Глава 4

Даниил Вадимович проснулся с тяжёлым, тревожным чувством, и не сразу понял, отчего. Он сел на кровати, всунул ноги в тапочки, потёр глаза. Вышел в ванную, умылся и уставился в зеркало. В зеркале он, наконец, вспомнил, – эта девочка. Ночью она написала в WhatsApp. Что за манера писать ночью? Не звонить, ничего не объяснять, просто написать как ни в чём ни бывало спустя пять лет после увольнения: «Увидела твоё объявление о работе, возьмёшь обратно?»

У неё трудности? Нет работы? Сейчас у многих трудности. Даниил Вадимович вздохнул, умылся и вытер лицо полотенцем.

Он ответил: «Приходи», – как ответил бы и через десять лет, если бы она написала. Теперь ему было тревожно втройне – не только из-за второй волны, кризиса, но и из-за этой девочки, с которой непонятно как расстались, и он долго ковырял себя за нерешительность. Девочки, которая металась по его офису, сменив три должности, боялась его, невинно так охмуряла, пьяная признавалась в чувствах и просто исчезла в итоге, швырнув ему заявление в лицо. Сказать по правде, писала заявление она три раза: два раза он её останавливал, а на третий не остановил. И снилась она ему потом, то в виде дьяволицы, танцующей на углях, то в виде грустного, молчаливого ангела.

Даниил Вадимович высмотрел на чёрных волосах седину. Когда-то он её выщипывал, и вот сегодня захотелось выщипать, но слишком много бы ушло волос. Выдернул волосинку из носа. Трёхдневная щетина – пусть будет, чтобы не думала, что он готовился. Он отвечал небрежно: «Приходи во вторник, а лучше в четверг в десять». А лучше бы, совсем не приходи, – думал он. Сегодня был четверг, у него почему-то всё внутри дрожало. Жена ещё не знает. Будет крик, эмоциональный террор, что-то будет. Сможет ли он утихомирить бухгалтерию? Даниил Вадимович опустил голову. Почему всегда, когда она приходит, начинается война? Мир вокруг взрывается, когда появляется эта девочка.

Была в ней всегда эта революционная нотка, обострённое чувство справедливости, непереносимость к людским порокам. Хотя сама ведь не ангел. Любовь ко всякому слабому и угнетённому. Стоило ему выругать кого-то на планёрке или начальник отдела продаж ставил свои отгрузки первыми, перехватывал чей-то в резерве товар – она во всех разборках радела за слабых. Ему тоже хотелось быть слабым, но в его руках была власть, значит, она должна была его ненавидеть.

Он тогда ходил на тренинги для руководителей, пытался стать начальником, которого все боятся. Но, казалось, его не боится никто, особенно, секретарша. Она всё время была в оппозиции, смотрела на него как на узурпатора и норовила раскулачить. Вытребовать канцелярию для бедных и притесняемых менеджеров, кофе с печеньками, колбасу с сыром на инвентаризацию, а то как же они голодные будут считать склад. Для кладовщиков не созданы условия труда. И сидят эти сонные морды с печеньками, ежедневниками, разноцветными стикерами в форме сердечек. В командировку не выгнать, только волнуются, в каком ресторане будет новый год и вдруг карантин, как же они не набухаются на халяву.

Уволить бы их к чёртовой матери, – думал Даниил Вадимович, – и набрать новых, голодных, с горящими глазами, которые ещё хотят что-то изменить. Благо их толпы шатаются безработных. Но было жаль, он их всё же любил в глубине души, даже их недостатки и слабости.

Знала бы она, как бывал он слаб душой, когда выносил выговоры или взыскания. А что делать, надо воспитывать. И как тяжело ему было выдерживать её постоянный бунт. Но она смотрела на него сверлящим взглядом, всегда была требовательна сверх меры. К нему, к её начальнику. Признаться, он боялся её, особенно когда допускал малодушие. Словно совесть его была заключена в ней, в этой девочке.

Где бы она ни появлялась, первым делом начинались разборки. Словно она своим одним присутствием вспарывала застаревшие нарывы. Так получалось даже если она молчала. Что-то происходило с реальностью, реальность вздувалась, пенилась и шипела, как от перекиси, не выносила её. Она была вся сплошная колючка и собой карябала мир, мир был не рад и хотел её выплюнуть, как чужеродный элемент.

Он хорошо помнил как она перешла из секретарей в помощники отдела продаж, и первым делом завела расследование, по просьбе региональных менеджеров – куда деваются инструменты, которые возвращают на ремонт. Далеко не всё к ним доходит отремонтированным. Часто был недогруз, до этого никто не хотел портить отношений.

С длинным списком пошла она на склад. Завскладом Людмила Станиславовна нервно пила чай в своей будке, не показывая носа. Кладовщики указали на гору коробок с инструментами, она начала отмечать в своём списке что есть, чего нет, и того, чего нет, оказалось больше того, что есть. Содрогнулся и склад и сервисный центр. Полетели к нему жалобы: наглая, дерзкая, невыносимая хамка. Она носилась с этим списком, Людмила Станиславовна пришла на ковёр, пустила слезу. Дескать, сколько работ сменила, никогда и ни в жизнь, а тут какая-то пигалица и её святую женщину подозревают.