Творящие словом в Элегме

Глава 11 Выгодная партия

Утром Средний город был особенно невыносимо ярок для тех, кто не спал всю ночь. Тит и Ходер оставили разобранную на пазлы Криптулиту на попечение Борка — если хоть у кого-то хватит ума оживить разрушенный артефакт, то только у него. Перед уходом Тит долго смотрел на стол, где теперь лежали две кучки разноформатных кусочков, одна маленькая — всё что точно связано с Мзией, и огромная куча перепутанных сведений, в которой предстояло найти недостающую информацию. Коротко простившись с Борком, друзья побрели в Верхний город. Ходер молча провожал его до дома, но у ворот своей виллы Тит остановился.

—Давай прощаться. Дальше я пойду один, — проговорил он, впервые за долгое время их пути снизу.

— Удачи… И постарайся хоть немного поспать, — сказал Ходер, протягивая другу руку.

— Если дадут, — в голосе звучала досада, от предчувствия предстоящих дома разборок.

Они простились, и Тит шагнул в тенистый садик, ведущий к дому. Там его уже ждали. В просторном холле прохлада утра казалась особенно явственной. Вышла мать — элегантная и восхитительно прекрасная, как всегда, но с холодным, отстранённым выражением лица. Значительно более сухо, чем обычно, приветствовала Тита и тоном, исключающим любые возражения, сообщила, что отец срочно ждёт его наверху.

Кабинет Амбусто Тидра Титорама Ди находился на верхнем ярусе виллы, из окон были видны верхушки деревьев и дальние кварталы высотных домов в центре города, отражённые в плавных поверхностях стен. С первого взгляда пространство казалось аскетичным: длинный отполированный полумесяц рабочего стола из светящейся снизу белой, похожей на стекло массы, встроенные шкафы с древними книгами и артефактами рода, один стул для посетителя — точно напротив хозяина.

Главная особенность кабинета была сокрыта в его конструкции: внутри стен и пола были вшиты блокирующие творение спирали. Здесь ни одно слово не могло стать материей, превращаясь в мимолётный, тусклый поток света, тут же исчезавший из реальности. Поэтому в кабинете можно было свободно разговаривать, не нарушая чистоту мира Элегмы.

Свет перемещался по воле хозяина, без видимых с его стороны усилий, лишая собеседника всякой иллюзии безопасности, если вдруг был направлен прямо ему в лицо. Освещение кабинета было личным творением и гордостью отца Тита.

Всякий вошедший чувствовал невидимое давление: пространство словно просвечивало насквозь, обнажая помыслы и не оставляя места для лжи.

За огромным письменным столом-полумесяцем, за которым, казалось, можно обсуждать судьбу целой Вселенной, сидел отец Тита: Амбусто Тидра Титорам Ди — аристократ одного из самых видных и древних родов Верхнего города.

Его фигура, лишённая избыточной полноты, несла в себе сдержанную силу: широкие плечи под тёмной, безупречно сидящей одеждой казались почти монументальными. Лицо было строгим, как на старых портретах, — прямой породистый нос, высокий лоб, подстриженная седая борода, спокойные глаза холодного серо-зелёного оттенка. На пальце правой руки — перстень с гербом рода. У кресла стоял его тоннельный шест-щуп: тонкое тёмное древко, у навершия — цилиндрическая рукоять и бронзовый узел с встроенными светильниками; тонкие провода тянулись от узла вдоль древка к стальному наконечнику. Не опора и не украшение: в тоннелях этим шестом отталкиваются от стен при полёте на доске. Голос Амбусто редко срывался на громкость, но звучал чётко и весомо. Каждое его слово в Совете обретало форму: могло стать приказом, законом или невидимой угрозой. Каждый жест оставался выверенным и экономичным, мимика не выдавала эмоций.

Он даже не поднял головы, когда сын вошёл. Только чуть заметно двинул пальцем: знак — подходи ближе.

— Не ожидал увидеть тебя в таком виде, — прозвучал голос отца. Каждый слог был безупречен, чуть глуховат, но наполнен такой уверенностью, что любой посторонний счёл бы фразу обвинением, хотя сказано было почти спокойно.

Тит стоял молча, ожидая продолжения.

— Хотел бы услышать, что ты скажешь в своё оправдание, — не меняя интонации произнёс Амбусто. — Молчание — тоже ответ, но он редко может быть воспринят как уважительный. Итак?

В этот момент мать Тита Мэлзия появилась в дверях, строгая и тревожная, — но даже её присутствие не могло ослабить холодного невидимого нажима, который распространяла сама фигура Амбусто.

— Вчерашний поступок, — продолжил отец, не поднимая взгляда, — не только нарушает традиции гостеприимства. Он позорит семью и ставит под угрозу деловую репутацию клана. Высказываться о твоих чувствах я не стану, но жду объяснения: ради чего ты посчитал возможным пренебречь долгом? Нзиза не заслужила такого отношения с твоей стороны.

Тит почувствовал внутри необъяснимую тяжесть, которая всегда появлялась, когда разговор переходил на тему женитьбы и всего такого, что было связано с долгом чести, обязанностями аристократа и прочим официозом.

— Я не понимаю, что я сделал не так? Чем я обидел Нзизу?

— Не придуривайся! Нзиза, которую неделю не может застать тебя дома. Вчера она специально встала ни свет ни заря, чтобы повидать тебя, а ты сбежал.

— Я вчера утром, как всегда пошёл в Академию... Я не знал, что она пришла.

— Служанка всё рассказала. Терпеть не могу, когда ты врёшь, — гневно отрезал отец.

— Сегодня где ты был всю ночь?

— Я... — голос его предательски охрип, но он заставил себя говорить дальше. — Мне нужно было разобраться кое с чем... серьёзным. Это связано с последними событиями, о которых ты знаешь.

Амбусто поднял глаза — взгляд его был тяжёлым, но при последних словах сына явно стал тревожным.

— Я знаю о событиях, которые касаются клана Хор Дер Га. Но не стоит творить того, что творишь ты, рискуя не только собой, но и всем, что создано нашим родом.

Амбусто поднялся из-за стола, его движения были точны, как ход механизма — не спеша, но предельно выразительно, он подошёл ближе, чтобы не приходилось повышать голос:

— Сын мой, твои дела настораживают не меня одного. Когда наследник исчезает на целую ночь, когда в доме ходят слухи, и за воротами появляются вопросы, всё — даже случайное — трактуется как бунтарство. Мы не одни в этом городе, и роскошь думать только о себе давно перестала быть привилегией нашей касты. У нас и без тебя хватает странных родственников.

Он остановился перед Титом, глядя на него сверху вниз, и в этой позе чувствовался весь накопленный опыт публичных и тайных переговоров, подспудных войн и интриг клана за место в Совете.

— Если ты был втянут во что-то опасное, я должен знать. Не для того, чтобы карать, но чтобы защитить свою семью — и тебя в том числе. Ты, возможно, недооцениваешь последствий своей ошибки...

Мэлзия тихо вставила с порога, но её голос прозвучал неожиданно ясно:

— Ты мог бы сказать правду, если чего-то опасаешься. Мы твои самые близкие люди и готовы помочь тебе во всём.

Амбусто едва заметно склонил голову, давая понять, что теперь ждёт настоящего объяснения — не только для себя, но и для матери Тита. В комнате стояла та тишина, которую невозможно нарушить ничем, кроме слов истины.

— Я помогал Ходеру в поисках Мзии, поэтому не ночевал дома. Страшно устал и теперь хочу спать.

— Зачем вы лезете в это дело? Идёт официальное расследование, вы можете только навредить!

— Отец, я просто хочу помочь другу, он не знает Нижнего города, он без меня пропадёт! Я делаю это из чувства дружбы к нему и к Мзии.

— Подумай, Тит, что будет, если каждый начнёт ставить свои чувства и свои желания выше тех, кто стоит рядом, посмотри на мою сестру, Канзию, кем она стала в результате её отношения к нашим законам? Ни мужа, ни детей, ни положения в обществе, одни странные фантазии.

— Ну ребёнок у неё, положим, есть, — вставил Тит.

— Незаконный ребёнок, он никогда не станет членом нашей касты! Его для меня как бы вообще нет, как и его вымышленного отца — ответил Амбусто, повысив голос вновь.

Он помолчал, затем чуть медленнее добавил, теперь уже без угрозы, с оттенком едва заметной усталости:

— Тит, я не хочу для тебя ни судьбы Канзии, ни судьбы Иста, хотя не мешаю тебе ходить к нему.

Наступила тишина. Только когда отец вновь наклонился к столу, Тит понял, что разговор, в сущности, окончен — по крайней мере в этой тональности. Он поклонился и вышел из кабинета, не обращая внимания на то, что родители продолжили обсуждать его помолвку с Нзизой. Он очень хотел спать.

Он добрался до своей комнаты почти на ощупь, велел затемниться окну — утренний свет раздражал — и рухнул на постель не раздеваясь. Сон пришёл сразу — бездонный, как провал в тёмную воду.

Тит спал тяжело, если это вообще можно было назвать сном. Его сознание плутало где-то между короткими эпизодами тревожной дремоты и внезапными вспышками воспоминаний: скрежет ломающихся лент, разлетающиеся осколки, перекошенное лицо Стирка, хмурый Борк, который собирал гигантского жука с прозрачной спиной и кучей шестерёнок внутри и, наконец, он видел отца, который стоял под венцом с какой-то женщиной, когда она повернулась и посмотрела на Тита, он понял, что это не мать, а Нзиза. Ему стало неприятно до тошноты и он проснулся, но глаза открывать не стал.

В какой-то миг среди затянувшейся полудрёмы Тит ощутил чьё-то неприятное присутствие рядом. Поначалу он списал тяжесть на дневной сон — но затем открыл глаза и увидел тонкое лицо, обрамлённое величественным головным убором, переливающимся миллиардом драгоценных камней, а чуть ниже — сложенные на коленях ладони в идеальном жесте приветствия. Затемнение, поставленное им ещё на рассвете, с окна сошло: комнату наполнял мягкий вечерний свет, и в нём камни её убора играли тысячами искр. Она растемнила окна сама, едва войдя, — чтобы свет разбудил его и чтобы первым, что он увидит, открыв глаза, была она во всём блеске. Но свет не разбудил, и она села у постели ждать.

— Добрый вечер, — с трудом выдавил он хрипло: рот пересох, мысли путались.

— Простишь за вторжение? — в голосе Нзизы звучала мягкая неуверенность, тщательно выученная для подобных случаев. — Твои родители сказали, что ты неважно себя чувствуешь. Я решила тебя навестить.

Тит попытался сесть, но тут же ощутил, как его внутренности сжимаются в тугой комок. Оставшись на подушках, он ради приличия прижал ладонь к груди в приветственном жесте.

Нзиза говорила тихо, плавно — каждое слово будто заранее взвесили и обточили: ни осколка, ни занозы, ни заусенца. Впрочем, именно это и раздражало Тита больше всего: эти безукоризненные манеры, неумолимый лоск, за которым — ни одного живого порыва.

— Я принесла тебе один напиток, — продолжала она, вынимая из аккуратного футляра изящный сосуд с чем‑то прозрачным. — Говорят, помогает от усталости и дурных снов.

Он вежливо взял флакон, чувствуя, как где-то в груди ползёт холодок неприязни: от чужого прикосновения, от приторной заботы, от самой мысли, что к нему вот так, без его воли, впускают в комнату человека — чужого и, кажется, опасного.

Слова Стирка вдруг всплыли в его памяти — сначала глухим эхом, потом всё чётче и настойчивее: «…Мелькали фамилии — что-то вроде Суарэ… или Нифуджви…»

Нзиза сидела рядом — её одеяние, головной убор и гладкое лицо сливались в единый узор: сложный, искусный и прекрасный, но опасный — как окраска ядовитого насекомого.

«Может быть, она совершенно не причастна», — мелькнула мысль. — «Нельзя обвинять девушку в страшном преступлении просто потому, что она страстно хочет за тебя замуж», — мысленно укорил себя Тит.

— Ты выглядишь так, будто тебе и правда нужен отдых, — негромко произнесла Нзиза и картинно слегка склонила голову, подперев ладонями подбородок.

— Но позволь я останусь ещё немного?

Тит удивился себе, как легко соскочили с языка слова:

— Как скажешь…

Согласившись, на самом деле он решил попытаться выспросить у неё, не знает ли она чего об ограблении лавки Борка. Он заставил себя улыбнуться, сделал вид, что расслабился, и, облокотившись на подушку, спросил с ленивой небрежностью:

— О чём будем говорить?

— Я хотела бы узнать, как у тебя в Академии, — тон её был лёгким, даже слишком, чтобы звучать искренне. — Мне бы очень хотелось быть… ближе с тобой.

— Всё как обычно, — ответил он, невольно отстраняясь от неё.

— Много работы, лекции, семинары, практические занятия. В Академии всегда хватает дел.

Она продолжила выспрашивать о разном: о тех, кто бывает в доме, о друзьях, о том, что слышно про «верхние дела» от его отца, практически не давая Титу ни единого шанса вставить хоть что-то о том, что интересовало его. Каждый новый вопрос был выверен так, чтобы казаться заботой, хотя на деле это была формальность, за которой легко угадывалось любопытство, а не симпатия.

— А у тебя какие новости? — мягко спросила она, почти не меняя интонации. — Родители говорят, что ты подолгу не бываешь дома. Я беспокоюсь — вдруг у тебя появились… какие-то опасные знакомства? Может быть, тебе требуется помощь или совет?

Тит коротко усмехнулся:

— Нет, всё спокойно. Обычные занятия, пара встреч с друзьями. Никаких особенных событий, — ответил он с тем самым ровным спокойствием, за которым пряталась холодная отчуждённость.

Нзиза смотрела на него в упор:

— Хорошо, просто… Я надеюсь, ты знаешь, что всегда можешь довериться мне. Особенно если… если что-то случится.

Титу наконец удалось вставить вопрос на интересующую его тему. Он постарался сделать это с максимально нейтральной интонацией.

— Кстати, а ты знаешь, что в городе только и говорят о происшествии на Нижнем рынке? Лавку с игрушками зачем-то пытались ограбить… Ты ничего не слышала?

Нзиза чуть заметно поморщилась, как от дурного запаха. В её взгляде промелькнула та самая холодная, едва завуалированная скука, смешанная с пренебрежением, какую можно увидеть только на лицах тех, кто привык считать себя выше всех в мире.

— Мне не интересно, что происходит внизу, — произнесла она тягуче, чуть растягивая слова, словно демонстрируя хозяину, сколько у неё терпения, чтобы вообще поддерживать разговор на столь низкую тему. — Всё, что происходит в Нижнем городе, пусть там и остаётся. Это не более чем пыль — совсем не то, на что стоит обращать внимание. Ты ведь не представляешь, сколько вранья распространяют эти люди. Не стоит даже пытаться что-то понять в их бесконечных мелких дрязгах.

— Жаль, — отозвался он, старательно сохраняя равнодушный тон. — Просто в Академии сегодня все обсуждали, что кто-то из верхних мог быть к этому причастен. Очень громкая история для грязи, как ты выражаешься…

На миг он заметил, как по её лицу прошла почти невидимая тень — мимолётная, неуверенная, но тут же исчезла под прежним изяществом.

— Академические сплетни — тоже не самый надёжный источник, — в этот раз голос её звучал жёстче. — Мне жаль, если ты засоряешь свой ум подобной чепухой.

Тит опустил глаза, чтобы скрыть раздражение. Он вдруг ясно ощутил: она точно каким-то образом причастна к тёмной истории с ограблением лавки, а, возможно, и с похищением Мзии, а всё это напускное безразличие — лишь ширма.

«Да нет, бред какой-то. Просто она тебе не нравится», — одёрнул себя Тит.

Она чуть коснулась головного убора — и Тит почувствовал фальшь: в каждом жесте, во всей её утончённой позе. Она не просто скрывала. Она защищала то, что знала. Но поверить своим ощущениям и представить, что девушка из высшего общества может иметь какое-то касательство к делам в Нижнем городе, он не мог.

Тем временем взгляд Нзизы скользил по шторам, по графину на столике, по его рукам, пусть и вежливо, но слишком внимательно, как у опытной наблюдательницы. Она не была просто гостьей — она была в своём праве, здесь и сейчас, и эта царственная поза, и этот фрактальный, завораживающий узор на её облегающем платье, созданный ей специально чтобы произвести на него впечатление, напомнил Титу: они из разных миров даже внутри одной касты. Несмотря ни на какие её ухищрения, им никогда не сблизиться.

Он снова промолчал, не зная, как корректно выставить её из комнаты, и не проявить при этом открытого раздражения.

— Ладно, не бери в голову, я так разговор поддержать, — и попросил настойчивее. — Нзиза, мне бы хотелось немного поспать. Вчера и правда был утомительный день, я почти не спал ночью.

Тонкая улыбка Нзизы стала чуть грустнее, но не менее идеальной:

— Я понимаю. Я навещу тебя позже.

Она поднялась с безупречной грацией и легко скользнула к двери, оставляя Тита в тяжёлых раздумьях. Вдруг не только кто-то из её семьи, но и она сама причастна к злоключениям Мзии, его милой Мзии. Он почти испугался, когда мысленно назвал её милой, но тут же нашёл себе оправдание: — По сравнению с этой заучкой, конечно, Мзия очень милая девушка.

Всё, что он хотел сейчас — тишины и одиночества. Но где уж там…

Вошла мать и стала расспрашивать, как он поговорил с Нзизой.

— Не стоило беспокоиться из-за меня, — пробормотал он, не поднимая взгляда. Помолчал, потом резко взял мать за руку и почти с мольбой в голосе сказал: — Мама! Пусть она никогда больше не приходит.

— Ты избегаешь судьбы, которую выбрал для тебя Дом, — слова Мэлзии прозвучали ровно, почти глухо, несмотря на природную насыщенность её голоса. — Мало кто страдает от избытка благословения, Титорам, у тебя есть всё, что человек может желать в этой жизни. Вы с ней красивая пара.

Он посмотрел на мать: глаза строгие, никакого понимания или сочувствия. Тит попытался возразить, но был вынужден молчать — сейчас любые доводы звучали бы бессмысленно.

— Ты пренебрегаешь союзом, который поможет укрепиться нашему Дому. Семья Нзизы стоит выше, чем наша, ты должен гордиться тем, что девушка из дома Суарэ пожелала стать твоей женой! Это она делает тебе честь и одолжение.

Тит сжал руки за спиной. Грудь сдавило, и каждый вдох давался с трудом.

— Я не готов к браку, ни с ней, ни с какой-либо другой достойной девушкой, — голос Титорама звучал теперь жёстко и непреклонно.

— Если ты не готов — тебе придётся объясняться не со мной, а с отцом, я хотела донести до тебя, что решение уже принято максимально мягко. Но... — мать махнула рукой и вышла из комнаты. Титу показалось, что она вышла так поспешно, чтобы не расплакаться.

«Да, они беспокоятся, чтобы клан не потерял выгодную партию», — для Тита это было ясно, как день.

Глава 12 Канзия

Поздним вечером того же дня, когда Нзиза вторглась в его покои, Титорам собрался навестить свою тётку Канзию, но ему пришлось дождаться поздней ночи, чтобы в доме все улеглись спать. Он летел в горы по тоннелю, проложенному в незапамятные времена, изредка, ради развлечения высекая искры, касаясь поверхности шестом-щупом. Полёт не принес облегчения: слова, которые он так и не решился бросить в лицо отцу, теперь тяжёлым грузом висели на душе, не давая покоя. Мысли о женитьбе стучали в висках, как сбившийся с ритма метроном: ни отказаться открыто, ни подчиниться беспрекословно он не мог.

Ходер, лучший друг, но он не поймёт, как можно не желать такую девушку, как Нзиза, Титораму иногда казалось, что Ходер тайно влюблён в неё. К Исту идти — бессмысленно, Ист, как всегда, парит где-то в недостижимой простым смертным высоте, и Титорам был уверен: его не стоит беспокоить земными тревогами. С Борком вообще не поговорить нормально, он вчера утром выполнил три месячных нормы по разговорам. Оставалась Канзия — тётка Тита, сестра отца. „Единственная в нашей семье, кто умеет слушать, несмотря на её странности", — думал Тит, подлетая на рассвете к её вилле. Ей он мог решиться доверить то, в чём страшно признаться даже самому себе: он не хочет устраивать пошатнувшиеся дела своей семьи. Почему я? Почему за мой счёт наш Дом должен укрепить свои позиции в обществе — и что это вообще за общество такое? — Тит негодовал, в глубине души он терпеть не мог всё это неискреннее, зажатое рамками обычаев и правил, чванливое и холодное окружение из Верхнего города. Он намного уютнее чувствовал себя в обществе Борка и его товарищей из фракции Инженеров касты Охранителей, с ними было реально интересно, несмотря на то, что они были лишены дара творения словом.

Тётка была художницей и жила за городом, на вилле у самой кромки холмов, откуда открывался вид на погребальные пирамиды; по общему мнению, была странной дамой. Но Тит втайне от отца с удовольствием общался с ней в те редкие дни, когда удавалось вырваться. О Канзии в семье говорили только шёпотом — словно она была воспалённым отростком, возникшим не к месту и, быть может, опасным. В лучшем случае — досадной, неуклюжей тупиковой ветвью семейного древа, в худшем — нарушительницей законов и правил, на которых держалась вся каста Совершенных.

Она никогда не была замужем, но ребёнок у неё имелся, все думали, что она родила сына от случайной связи с кем-то из безголосых каст, тех, кто лишён дара творения, что безусловно осуждалось.

Она без остатка отдавалась творчеству, не страшась того, что далеко не каждый её замысел венчался успехом. Иногда начатое надоедало ей, и она заключала незаконченное творение в прозрачную капсулу-воздушный шар и запускала над крышей виллы. К моменту, когда Тит подлетал по тоннелю к тёткиному дому, всё пространство над стеклянными куполами было заполнено такими шарами. В каждой капсуле покоился крошечный мир — незаконченный замысел, слепок сна, случайный артефакт или настоящий шедевр.

Самым любимым местом Канзии была объёмная вытянутая капсула с мягкой сиреневой подсветкой внутри. Именно здесь, когда ночь накрывала Элегму, появлялся Олег — иногда через неделю, иногда спустя месяц. Почему и как это происходило, никто из них не понимал. Сначала они пытались искать закономерности, связывать его появление с фазой луны, с переменой погоды или стрессом, но спустя много лет отчаялись что-то объяснять.

Он никогда не задавался вопросом, насколько всё это реально, — и не удивлялся тому, что иногда, стоило закрыть глаза в его мире и заснуть, как он оказывался в этом, другом. Олег был, как говорят, рождён с золотой ложкой во рту, поэтому не был обременён делами, работой или какими-то иными заботами, кроме того, как развлечь себя. Там у него было много случайных женщин, но ни одна по-настоящему не увлекала его, несмотря на то, что многие были бы очень даже «за» серьёзные отношения: ведь он был наследником большого состояния, красив, хотя и не отличался серьёзностью; назвать его глупцом тоже было нельзя.

Только во сне он встречал женщину своей мечты — не алчную охотницу, а близкую по духу и удивительную в умении менять свои экстравагантные образы со скоростью детского калейдоскопа. Иногда он даже уставал от смены нарядов и макияжа, которыми Канзия в его отсутствие не особенно злоупотребляла.

Только с ним она могла говорить свободно — ни о социальном долге, ни о правилах Совета, ни о бесконечных запретах на творение, расчистку и уничтожение артефактов.

Канзия знала, что её считают бездарной или сумасшедшей. О том, что мальчик — не плод случайной связи с безголосым, а результат чудесного смещения миров, она никому не рассказывала. Во-первых, кто бы ей поверил; во-вторых, она сама не до конца понимала, откуда появляется Олег.