Благословение адмирала Севера

Глава 1

Ярослава

Я проснулась от резкой боли, ужалившей низ живота. Возможно, дело было в том, что я дни и ночи проводила на жесткой скамейке, и только Зойден, соорудивший для меня подстилку из собственной накидки, хоть немного спасал мое положение. Иногда он садился так, чтобы я могла положить голову ему на плечо, а иногда — ложился в проход между скамьями, чтобы дать мне хотя бы относительно вытянуться на деревянном настиле сидений.

Первый раз я решительно запротестовала:

— Ты можешь простыть! — возмутилась я.

— Не переживай, Анастасия, я закаленный, — отмахнулся он. — В детстве мне вообще приходилось на снегу спать.

И, как я ни настаивала, он отказывался возвращаться. Пришлось договориться с ним, что тогда он заворачивается в выданный мне плед. Дорога до замка конунга была неблизкой, и мы с ним спали в импровизированной палатке, когда я укрывалась пледом с головой, а он тоже заворачивался в него на полу.

Глядя на все это, Сольвейг тоже начала заставлять Ингрид спать на полу или изображать ее подушку. Правда, если Зойден делал все это по своей воле, Ингрид делала по приказу, но мне до этой парочки не было совершенно никакого дела. Понятно, что дружбой или уважением там даже и не пахло, но единственное, что меня интересовало по поводу этих двоих — это куда они спрятали эликсир.

Обычно если я просыпалась ночью, как сегодня, я старалась лежать тихо и просто смотрела в темный потолок-тент, укрывающий нашу повозку. Думала о том, что было бы, если бы Сигурд меня послушал и отказался плыть на те «переговоры», как бы все было тогда сейчас.

Но эти мысли были столь же опасны, как и близость Сольвейг: они вскрывали края еще не зажившей раны, которая навсегда останется шрамом в моей душе. Что же касается Сольвейг, я не тешила себя мыслью, что с уходом Сигурда она оставит свои попытки мне подгадить. Такие люди не меняются, поэтому я держала ухо востро и тщательно следила за всем, что ем и пью.

И нет, я не думала, что она настолько отчаянная, что решит меня отравить в этом путешествии, особенно когда я так нужна конунгу. А вот навредить моему ребенку или Зойдену и подставить кого-то другого под удар — вполне. После того, что произошло с Вигдис, я бы уже ничему не удивилась.

Поэтому мы с Зойденом лично ходили на походную кухню, чтобы брать всю еду и горячее питье из общих котлов, тогда как Сольвейг и Ингрид ее приносили. Воины конунга смотрели на меня волками, но не отказывали, хотя в глазах этих мужчин я читала свой приговор и емкое: «Ведьма».

Очень скоро я поняла, что могу это использовать в своих целях и, когда один из бородатых мужиков замахнулся кнутом на Зойдена, который с утра вышел размяться, я посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Прокляну.

После чего я этого храброго воина больше не видела ни рядом с нашей повозкой, ни вообще в поле моего зрения.

Все это, все воспоминания из близящегося к завершению путешествия пронеслись в моем сознании в тот момент, когда низ живота пронзила страшная боль. А потом она повторилась, и из глаз брызнули слезы.

— Нет, — прошептала я, прижимая ладони к животу. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет!

После того, что я пережила, выкидыш был бы закономерным финалом, но сама только мысль о том, что я могу потерять нашего с Сигурдом малыша, накрыла меня таким ужасом, какого я не испытывала, кажется, за всю свою жизнь. Да, я была врачом (не врачом акушер-гинекологом и даже не просто гинекологом), но все равно знала, что такое случается, и, к сожалению, зачастую даже на ровном месте, но…

Я не могу потерять нашего ребенка!

И к кому мне здесь обратиться за помощью, кроме себя?

— Зойден, — прошептала я одними губами, стараясь даже не дышать лишний раз и повторила уже громче: — Зойден…

Но мальчишка спал крепко, за время нашего путешествия он рассказал мне, что ему не раз и не два приходилось раньше ходить в походы.

«Совсем мальцом», — с гордостью говорил он мне, и сейчас я застыла от ужаса, потому что не могла его дозваться.

— Чего такое? — донеслось недовольное с пола, это была Ингрид.

Она то ли не спала, то ли проснулась от моего шепота.

— Мне нужен целитель конунга, — произнесла я, стараясь не сорваться на всхлипы. — Срочно.

— С ребенком что-то? — Служанка мгновенно села на полу.

Я не была уверена, что это лучшая идея: признаваться в этом ей, но выбора у меня, похоже, не было. Потому что когда я попыталась сесть, мой живот отозвался такой болью, что я ахнула и упала обратно на накидку поверх скамьи.

— Да, — пробормотала я, стараясь дышать ровно и глубоко и не поддаваться нахлынувшей на меня панике. Ее, этой паники, было сейчас бескрайнее море, как то, что поглотило моего мужа и вот, кажется, пришло за мной и за малышом.

— Да лежи ты, дурная, — в темноте, которую разрывал только лунный свет, лицо Ингрид казалось круглым и белым, как недопеченный блин. Она резко ткнула в плечо Зойдена. — Эй ты! Надо найти Эргарда! Только морские чудища знают, где он ночует. Ты в один конец лагеря, я в другой.

Сонный парень испуганно поморгал на меня, но потом подорвался, и они вместе с Ингрид вылетели из повозки. Я же закрыла глаза, чтобы унять нахлынувшую на меня тошноту и начала дышать по квадрату. Точнее, попыталась: паника перекрывала кислород, а, когда мне, наконец, удалось сделать вдох, на лицо мне накинули плотную ткань. Я даже не сразу поняла, что произошло, просто воздуха стало катастрофически мало, а потом поверх ткани мне в лицо вдавили еще и руку.

Я закричала, а точнее, замычала, потому что иначе сквозь ткань и удушающую силу ладони не получалось, попыталась перехватить нападающего руками, но добилась только того, что на меня навалились всем телом.

— Сдохни! — прошипела Сольвейг, продолжая меня душить: край полотна впивался мне в шею, а плотная ткань перекрывала возможность дышать. — Сдохни уже, тварь великорусская!

На какую-то долю секунды я опешила, потому что да, я считала, что она на многое способна, но никогда не думала, что Сольвейг будет действовать своими руками. А потом инстинкты взяли верх, и я отчаянно забилась под ней, пытаясь ее стряхнуть, вырваться из этого удушающего захвата, но тщетно. С каждой минутой сил во мне оставалось все меньше и меньше, и в какой-то момент перед глазами начало темнеть.

Отчаявшись, я изо всех сил впилась ногтями в убивающие меня руки, и Сольвейг взвыла, а я сделала то, чего в моей ситуации делать было никак нельзя… резко крутанулась на скамейке, и мы вместе с ней оказались на полу. Только теперь я сверху: воздух ворвался в мои легкие, и я закашлялась, а вместе с воздухом ко мне почему-то пришел ледяной холод. Я выдохнула облачко пара и увидела, как мои ладони покрываются инеем.

Сольвейг дернулась подо мной, но я вдавила ладони ей в плечи, и морозный узор припаял мерзавку к полу повозки. Иней окрасил стены повозки сначала белым налетом, а после — морозным узором.

— Как ты посмела меня тронуть? — произнесла я, не узнавая свой голос. Он был чужим и каким-то звенящим, так мог бы звучать морозный воздух солнечным днем.

Если бы он мог.

— Ты должна была сдохнуть! — прошипела она, неверяще глядя на меня расширенными от ужаса глазами. — Ты и твой выродок!

— Конунг тебя казнит, — пообещала я.

— Не казнит. Я тоже ношу ребенка Сигурда, и, в отличие от тебя, я умею договариваться!

— Умеешь? — усмехнулась я. — Договаривайся.

И, прежде чем она успела что-то сказать, я запечатала ей рот ледяной маской.

Глаза Сольвейг распахнулись еще шире, и в этот момент внутри меня что-то тоненько дернулось. Я почувствовала своего малыша, которого еще не должна была чувствовать, как будто он меня звал.

Оцепенение и наваждение спали, я отпрянула и вскочила на ноги, пытаясь осознать все, что только что произошло. Ледяные узоры на стенах медленно таяли, и вместе с этим растаяли и оковы Сольвейг, и «кляп», мешающий ей говорить.

Я положила ладони на живот, но боли больше не было, ее как будто не было вовсе, напротив — я сейчас чувствовала себя так, как никогда раньше. Бодрой, по-настоящему полной сил, живой, как никогда за последнее время.

Белая, как снег, Сольвейг отползла к стенке, и в этот момент тент повозки вздернули наверх.

— Вот… она, — пробормотал Зойден, неверяще глядя на меня.

Да что там, я бы сама не поверила.

За его плечом застыли Ингрид, целитель конунга и сам конунг собственной персоной.

И в этот момент Сольвейг заорала на весь лагерь:

— Это все ведьма! Ведьма притворилась, что у нее выкидыш, отослала за помощью мою служанку! Она хотела меня убить!

Глава 2

Ярослава

Сигурда называли морским чудовищем и ледяным драконом, но, кажется, его дядя сейчас был готов приморозить меня ко дну повозки лишь взглядом.

— Тащите их сюда обеих, — прорычал он, и подбежавшие воины вытащили нас с Сольвейг из-под тента, толкнули на землю, заставив встать на колени перед Вальдмаром.

Сольвейг еще попыталась возмутиться:

— Я чуть не умерла! Это она должна быть наказана…

— Молчать, — приказал конунг. Тихо и спокойно, поэтому это прозвучало еще более зловеще, чем если бы он кричал.

Сольвейг заткнулась, а я прикусила щеку изнутри, чтобы у меня не вырвалось ни звука: я прекрасно понимала — что бы я ни решила сказать, мои слова все равно переиначат. Начну оправдываться, и станет только хуже.

— Очевидно, придется вам объяснить, зачем вы обе здесь. — Конунг посмотрел сначала на Сольвейг, а затем на меня с равной степенью брезгливости на лице. — Вы всего лишь утроба для моего будущего полководца. Полководца, который вырастет и будет защищать Скьельдхейм. Мне наплевать, которая из вас двоих его выносит.

Если кратко — мы с Сольвейг для Вальдмара лишь инкубаторы.

— Мне наплевать, кто из вас подарит мне моего лучшего воина или двух… — Конунг усмехнулся, будто ему нравилась сама идея выращивать драконов, а затем его взгляд вмиг стал зверским. Он шагнул ко мне и вцепился в мой подбородок, наверняка оставляя синяки и заставляя меня смотреть ему в глаза. — Но если вы, гадюки, вздумаете играть в свои игры, если вы в своей тупой бабьей ревности и зависти уничтожите моего морского зверя, поверьте, смерть покажется вам спасением.

— Но, конунг, — пробормотала Сольвейг, — я тут ни при чем…

— Мне плевать! — рявкнул он ей в лицо, а после перевел взгляд на меня. — Если из-за вас пострадает хоть один ребенок, я не стану разбираться, кто из вас прав, кто виноват, и брошу обеих в яму, где вы сгниете заживо.

Гадюка жалостливо всхлипнула и схватилась за живот, но вряд ли это могло разжалобить конунга.

— Если бы не твое положение, Анастасия, ты бы уже гнила в земле, — процедил он, вернувшись ко мне.

— В промерзлой земле процессы гниения происходят медленнее, — ответила я, глядя ему в глаза. — Поэтому гнить я бы начала где-то летом…

Я подавилась последним словам, потому что мне по лицу прилетело пощечиной. У меня дернулась голова. Конунг явно бил вполсилы, но все равно я почувствовала запах крови и металлический привкус на губе. Я облизала каплю крови и посмотрела на него с ненавистью.

— Не дерзи, Анастасия. Ты неприкосновенна ровно до того момента, как разродишься. А теперь возвращайтесь в повозку. Ивар, Торир, присмотрите за этими бабами, чтобы они ни себе, ни друг другу не смели вредить!

Я с радостью вернулась на жесткую лавку: все равно лучше, чем стоять на земле. Холод давно отступил, а боль теперь беспокоила меня исключительно в ноющей челюсти и лопнувшей губе. Я зализала ранку и посмотрела на появившегося в повозке мальчика.

— Анастасия, это ведь неправда, что говорят? — спросил он тихо. — Ты не ведьма и не убийца.

— Ты многое не знаешь о своей подруге, Зойден, — хмыкнула Сольвейг.

— Мне вот интересно, ты настолько меня не боишься? — поинтересовалась я. — Чтобы делать все, что ты делаешь, и надеяться выйти сухой из воды? Конунг пустить тебя в расход ровно в том момент, когда ты перестанешь быть ему нужна.

— А кто тебе сказал, что я перестану? — прошипела эта змея.

— Главное, не приближайся ко мне, — предупредила я, — если не хочешь повторения.

— Не угрожай ей, Анастасия, — попросил меня Зойден и кивнул на дежуривших снаружи воинов. А я тяжело вздохнула, признавая, что он прав.

Нужно перестать давать Сольвейг преимущество, чтобы она не могла использовать мою ярость против меня самой.

— Просто не отравись своим же ядом, Сольвейг. Потому что теперь ты точно знаешь, что я ведьма.

Кайвердлания, побережье Северного моря, Тюр

Весна в Тюр заглядывала в самую последнюю очередь. Пока в южной части империи уже вовсю цвели плодовые деревья, привлекая пчел яркими ароматами, здесь, в маленькой рыбацкой деревушке природа лишь отряхивалась после затяжной зимы. Уставшее от зимних штормов море катило на берег высокие свинцовые волны. Они с шипением накатывали на широкий пляж, оставляя на песке полосы грязной пены, бурые водоросли и другие дары моря, вроде рыбьих костей или ракушек.

Ледяной пронизывающий ветер гонял песок по пляжу, создавая пологие дюны, поросшие редкими островками пожелтевшей прошлогодней травы. А темные свинцовые тучи висели в небе так низко, что, казалось их можно коснуться вытянутой рукой. Солнце здесь могло не пробиваться сквозь эту завесу месяцами. Но рыбак Тойво, живущий в маленькой хижине, что стояла ближе всего к морю, ни на что не жаловался.

Его род из поколения в поколение жил в Тюре и не знал голода. Море давало ему рыбу, он продавал ее на рынке или обменивал на муку и молоко. Хижину, которая примостилась в низине между крупными дюнами, построил еще дед Тойло из досок выброшенных на берег кораблей. Хоть на что-то эти северяне сгодились!

Его маленькой семье хватало, а другой жизни они не знавали.

Тойло проснулся еще до рассвета. Вчера раскинутые кости сообщили, что к нему в невод должна заглянуть большая рыба.

Рыбак вышел из хижины, когда туман еще стелился по песку. Накинув на плечи тяжелый, пахнущий рыбьим жиром плащ и перехватив веревку пустой волокуши, он направился к морю, проверить выставленный с вечера невод. Сапоги увязали в сыром песке, оставляя четкие, быстро заполняющиеся водой следы.

Тойло напевал себе под нос веселую песню, совершенно не подходящую открывшейся ему картине мрачного и холодного северного утра. Но рыбак делал так всегда, перед тем как проверить насколько велик его улов.

Он почти дошел до зажигательного куплета, как вдруг остановился и нахмурился, заметив среди груды вынесенного волнами на берег мусора и темных водорослей человеческий силуэт. Тойло знал, что море никого не щадит, не раз и не два за всю свою немаленькую жизнь он видел, как оно прибивало на пляжи Тюра тела погибших во время штормов северян. В основном, их, бороздящих море на своих драккарах и гневающих богов.

На мокром песке, раскинув руки и уткнувшись лицом в пенную жижу, лежал мужчина. Море изорвало его одежду в клочья, обнажив крепкое тело, покрытое синяками, глубокими ссадинами и ранами: следами недавней жестокой борьбы.

Такие морские подарки Тойло не любил, но и не трогал. Грабить мертвых — грех, а рыбы с них не получишь. Поэтому он постарался обойти павшего северянина, но краем глаза вдруг заметил слабое движение. Тот был бледный до синевы и казался мертвым… Если бы не едва заметное, судорожное движение лопаток при каждом слабом, тяжелом вздохе.

— Живой? — пробормотал Тойло и, бросив волокушку, подбежал ближе, чтобы проверить, не почудилось ли ему.

Перевернув северянина на спину, рыбак понял, что тот действительно дышит, только весь ледяной и без сознания. Море вернуло его, но, кажется, забрало почти всю жизнь.

— Всю да не всю, — досадливо поморщился Тойло и плюнул на берег, а затем бросился перетаскивать «улов» на волокушу. На санях тащить всяко удобнее было.

Тойло северян не любил, да и кто их, варваров, любит? Но бросить живого человека на смерть все равно не мог. Северянин северянином, а только богам решать, кого в море топить, а кого на берег выбрасывать.

Глава 3

Ярослава

Остаток пути до главного замка Скьельдхейма прошел в удушающем, звенящем молчании. Сольвейг меня больше не трогала, она вертелась на своей скамье, злобно зыркая на меня всякий раз, как только открывала глаза. Ингрид была тише воды ниже травы, а Зойден сидел рядом, напряженный, как натянутая тетива. Воины конунга, Ивар и Торир, ехали верхом по бокам нашей повозки, изредка они поднимали тент то с одной, то с другой стороны и бросали на нас тяжелые предупреждающие взгляды.

Но всем путешествиям рано или поздно приходит конец, вот и наше завершилось: колеса загрохотали по подъемному мосту. Холодный морской ветер, ворвавшийся в повозку, принес с собой резкий запах соли, водорослей и каминного дыма.

Мы прибыли.

Когда тент сорвали, перед нами предстал замок конунга — мрачная, высеченная прямо над высокими скалистыми обрывами цитадель. Конечно, над — это было образно выражаясь, но я увидела земли, уходящие к холодному морю. Стены из темного камня казалось, были подобраны дизайнером под окружающие фьорд утесы, высота которых даже с такого расстояния заставила мою голову закружиться. Над высокими башнями кружили чайки, орущие, как впрочем, и чайки в любой точке земного шара. Все здесь дышало суровой, первобытной силой и властью — в данном случае, властью Вальдмара.

— Живее, шевелитесь, — скомандовал Торир, бесцеремонно хватая меня за локоть и помогая спуститься.

Место, где располагался замок конунга, ничем не напоминал замок Арнсхейм. Тот стоял на побережье, и у меня невольно сжалось сердце, когда я вспомнила, как впервые там оказалась. Как впервые встретила Сигурда на их с Анастасией, а точнее, нашей свадьбе. Как он сидел за столом, мрачный, нелюдимый и опасный, как сама стихия (по крайней мере, тогда мне казалось именно так). Я тогда думала, что он бессердечный, а теперь, когда его сердце не бьется, мое тоже медленно но верно превращается в лед.

Я отогнала от себя эти мысли: ни к чему было добавлять себе проблем еще и ковыряясь в собственной незажившей ране. Возможно, когда-нибудь я смогу думать об этом спокойно, не срывая себе нервы и сердце.

Когда-нибудь.

Но не сейчас.

Ноги после долгой дороги затекли, а разбитая губа саднила — то ли от соленого воздуха, то ли потому что я впервые за долгое время произнесла:

— Уберите руки! — когда Ивар попытался схватить меня за локоть по примеру своего напарника.

Я молчала всю оставшуюся дорогу не просто так, после того, как меня душили, говорить было крайне сложно. На адреналине я пообщалась с конунгом и со своей милой соседкой по путешествию, но потом у меня было ощущение, что я наглоталась раскаленных лезвий, и я предпочитала общаться жестами. Чтобы дать горлу восстановиться.

Сольвейг вылезла следом за мной, демонстративно прикрывая руками живот и тихо охая, надеясь привлечь внимание стражи. Но воины конунга, выстроившиеся во дворе, остались глухи к ее театральным вздохам. Для них мы были лишь ценным грузом. Активом Вальдмара, из которого он планировал выжать все по максимуму.

Сам конунг уже ушел, а теперь и нас повели через массивные дубовые ворота, окованные железом, вглубь замка. Изнутри цитадель напоминала лабиринт из факельных галерей, коридоров и анфилад. Под ногами каменная плитка, изрезанная узорами времени, иногда похрустывала, а на стенах гобелены соседствовали с трофейными щитами.

Нас привели в дальнее крыло замка: холодные переходы, лестницы — и вот мы на месте, и тут меня снова ждал сюрприз: нам с Сольвейг выделили две смежные комнаты, разделенные лишь внутренней дверью.

Которая просто-напросто не запиралась.

Очевидно, эти покои предназначались для супругов, чтобы муж в любое время мог наведаться к жене, но делить комнаты с Сольвейг?!

Хотя…

Возможно, наше соседство к лучшему?

Никогда не думала, что такая мысль вообще придет мне в голову, но ведь так мне будет проще попасть к Сольвейг в покои и найти эликсир, если он у нее.

— Когда придет Зойден? — спросила я.

Мальчик остался помогать воинам во дворе, когда мы уходили, но я надеялась, что он будет жить рядом со мной. Да, возможно это не удобно, но…

— Парень будет заниматься мужской работой, а видеться будете, если конунг позволит, — сложив руки на груди, произнес Торир. Его грубое обветренное лицо пересекал старый ужасный шрам — он тянулся ото лба до самой шеи, и уходил под воротник. — Не место мальчишке в бабьем царстве, прислуживать вам двоим будет эта.

Он кивнул на Ингрид.

— Располагайтесь, — усмехнулся Ивар, закрывая за нами засов. — Конунг велел кормить вас сытно, но из этих покоев — ни шагу. До самых родов вы под нашей охраной. И не вздумайте дурить.

Дверь захлопнулась. Я оглядела свое новое «убежище»: широкая кровать с ворохом овечьих шкур, массивный сундук, узкое окно-бойница, из которого открывался вид на равнину и серое море вдалеке, и небольшой очаг в камине, в котором уже теплился огонь. Надо было просто получше его развести.

Сольвейг тут же шмыгнула за дверь, но ее шипение донеслось до меня:

— Ведьмино отродье… Думает, если напугала меня в лесу, то и здесь будет хозяйкой. Здесь Вальдмар, а Вальдмар — это не Сигурд… Они быстро выбьет из нее эту дурь.

Ингрид ничего не ответила на такой спич, я же подошла к очагу, протягивая озябшие руки к пламени. Боль в горле, которое Сольвейг передавила, когда пыталась меня задушить, понемногу утихала, сменяясь холодной, расчетливой злостью. Правила игры изменились. Мы в клетке, конунг видит в нас лишь инкубаторы, а Сигурда, моего «ледяного дракона», больше нет.

— Поговори мне еще, Сольвейг, — тихо, но отчетливо произнесла я, глядя на танцующие языки пламени. — Стены здесь толстые, кричи не кричи, никто не услышит. К тому же, мне не составит труда проклясть твою еду так и еду твоей служанки так, что конунг не найдет никаких доказательств. Так что советую тебе спать с открытыми глазами.

По ту сторону двери мгновенно воцарилась тишина, хотя до этого эти две козы чем-то шуршали, негромко переговариваясь. На этот раз достаточно тихо, чтобы я не могла их услышать.

Я поднялась повернулась к окну. Мелкая ледяная крошка не то града не то снега застучала по камню бойницы, и в этот момент я себе поклялась, что я здесь выживу. Ради ребенка, ради себя, и никто — ни Вальдмар, ни Сольвейг не навредят ни мне, ни ему.

Я не позволю.

Я прижала ладонь к животу, туда, где пока еще едва заметно билась новая жизнь, несущая в себе силу дракона и моего мужа. За окном Скьельдхейм погружался в сумерки, и бушующее море теперь уже казалось черным. Конунг ждет нового полководца, Сольвейг будет ждать моей ошибки, но ни ему, ни ей я не дам ни единого шанса.

Совсем рядом с замком мелькнул силуэт птицы, необычной, но память почему-то сразу подкинула картинку из учебника: буревестник — птица, которая не боится шторма. Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри вместо прежнего страха, разливается глухая, леденящая уверенность. В этой крепости из камня и льда у меня не осталось союзников. Значит, мне придется стать сильнее и опаснее каждого, кто решит встать у меня на пути.

Глава 4

Кайвердлания, побережье Северного моря, Тюр

Прошла неделя, а северянин так и не пришел в себя. Он лежал на широкой лавке у очага, огромный и неподвижный, словно вырезанный из кости идол, которого море выбросило на берег забавы ради.

За это время быт в хижине вернулся в привычное русло, хотя надо всеми и довлело присутствие чужака. Жизнь у моря не останавливалась из-за одного раненого варвара: Тойло с утра до ночи пропадал на побережье, потрошил улов и чинил снасти, а маленький Мати, растеряв первый страх, теперь то и дело крутился возле лавки. Мальчишка порывался то потрогать рукоять сломанного снятого с пояса северянина кинжала, то рассмотреть поближе шрамы варвара, но старшая сестра строго шлепала брата по рукам.