Драконова Академия. Книга 7

Пролог

Мертвые земли

Валентайн Альгор

— Ты можешь сколько угодно делать вид, что меня не существует, но мы оба знаем, что это не так.

Голос отца в его голове уже давно перестал быть чем-то противоестественным. И да, с Ленор все было проще, ее действительно можно было выжечь из Лены Тьмой. Но выжечь того, кто стал самой сутью Тьмы, из себя невозможно. Она сольется с ним, а потом он вернется.

И так уже было.

Не раз.

— Мне наплевать. Ты совершил ошибку, когда выбрал меня в качестве мальчика для битья.

— Я выбрал тебя для великой цели, — шипение в голове напоминало голос самой Тьмы. — Ты должен был стать проводником истинной силы в наш мир.

— А истинная сила — это ты, я так полагаю. — Иногда Валентайн ловил себя на мысли, что его разговоры с отцом — это то, что в мире, где сейчас Лена, было бы диагностировано. Но в том мире ровным счетом ничего не знали о магии. Ну или почти не знали, по крайней мере, на том уровне, чтобы воспринять единство двух сознаний в одном теле не как психиатрический диагноз.

Раздавшийся в голове смешок был неожиданным.

— Ты так и не смирился со своей сутью, Рэнгхорн. А мы, между прочим, уже давно могли бы сделать все вместе. И тогда мне не пришлось бы прибегать к крайним мерам.

— Ну разумеется.

— Ты мог бы набирать силу здесь, в самом сердце Мертвых земель, а не прятаться как трус, в Даррании. Где все смотрели на тебя, как на отброса.

— Я ни о чем не жалею.

— Жалеешь, и в этом твоя слабость. Всегда была. Сильнейшие рождаются, чтобы брать то, что принадлежит им по праву.

Иногда Валентайн думал, что если замолчать, Адергайн сгинет. Растворится во тьме. После того, как ему удалось восстановить контроль над телом, он долгое время не проявлялся, а потом все пошло примерно по тому же сценарию, что и с Ленор. Сначала он появился во сне. И почти перехватил контроль. Снова.

Поэтому Валентайн перестал спать.

Не спать — это такая мелочь, когда ты живешь в Мертвых землях. Вот только никто не говорил, что это все больше отдаляет тебя от той человеческой составляющей, что когда-то казалось ему единственной достойной опорой.

Человек не может не спать.

Темный — может.

И чем дольше ты не смыкаешь глаз, чем дольше позволяешь тьме восполнять твои силы, тем отчетливее понимаешь, что пути назад больше нет.

А может быть, и не было никогда. Может быть, все, на что он надеялся — это сплошной самообман.

— Неужели ты это наконец-то понял? — язвительно поинтересовался голос внутри.

— Сам замолчишь, или мне снова отправить тебя во тьму?

Предположим, полностью его выжечь было нельзя, но отправить в забвение ненадолго — вполне.

— Даже если я замолчу, это ничего не изменит. Когда твоя Лена вернется, весь твой контроль полетит светлым под их лживые хвосты. И ты это прекрасно знаешь. Знаешь, как работает черная страсть.

Валентайн сжал пальцы, призывая Тьму, а когда она хлынула в него, в его сознание сплошным потоком, его окутали знакомые волны силы, и наступила драгоценная тишина. Тишина в последнее время стала небывалой роскошью, вот только после такого потока Тьмы, проходящего сквозь его тело и разум, он ничего не чувствовал.

Возможно, отец именно этого и добивался. Чтобы он окончательно превратился в чудовище. Чтобы ему стало окончательно все равно, безразлично все, кроме собственной силы и желания присвоить себе этот мир.

Поразительно, но в такие моменты эти мысли воспринимались совершенно иначе. Не как что-то чужеродное, как что-то само собой разумеющееся. В них не было ни чувств, ни эмоций, просто сам факт того, что можно взять то, что принадлежит тебе по праву рождения.

А именно — всех и все.

И про черную страсть он тоже был прав, потому что даже в таком состоянии у него перед глазами стояла она.

Лена.

И она должна была принадлежать ему в первую очередь.

И она будет. Принадлежать.

Он развернулся на стук в дверь и посмотрел на вошедшего Сезара.

— Лорхорн сбежал, — без предисловий произнес тот.

— Опять.

— Ты обещал ему вытащить Женевьев.

— Я сказал, что достану ее при первой возможности.

— Ты хоть представляешь, что он чувствует все это время? А если бы там была Лена?

— Я бы убил их всех.

Это были не просто слова. Если бы Лена оказалась на землях Фергана, если бы светлый попытался что-то с ней сделать, он выжег бы Дарранию до последнего клочка земли Тьмой и мертвой силой и сгорел бы с ней сам.

— Тогда ты понимаешь, что мы больше не можем медлить. Мы должны прекратить то, что творит мой отец.

— Мы уже обсуждали это, и ты был тем, кто выступал против, — Валентайн посмотрел на него в упор. — Это не я сказал «мирные жители не должны пострадать». Это не я сказал «мы не можем так рисковать, пока там Нэвьери». Не я убеждал всех, что нам нужна грамотная стратегия, а не сокрушающая мощь тьмы, которая приведет к бойне, в которой смерть будет повсюду.

— Да. Да, я так говорил, но мы…

— Нет никаких нас, Сезар, — Валентайн шагнул к нему. — Достаточно одного взгляда твоего брата на меня, чтобы это понять. Он убил бы меня на месте, если бы мог. Остальные делают мне одолжение тем, что стараются — заметь, я сказал, стараются, вести себя прилично. Начиная с тебя и твоей жены и заканчивая Лорхорном, которого я вытащил с того света. Пожалуй, самое искреннее существо из вашей компании — это Миранда, она хотя бы не пытается изображать любезность. Поэтому оставь все свои «мы» для тех, кто действительно готов встать со мной плечом к плечу. Если тебя не устраивает то, что происходит здесь, под моими знаменами, я вас не держу.

Сезар плотно сжал челюсти, на его скулах заиграли желваки.

— Помоги найти Лорхорна, — произнес он, наконец.

— Ищите его сами. Если у него не хватает мозгов оставаться в этом замке на полном довольствии, это не моя проблема.

— Ты шутишь? Его могут сожрать или покалечить твари, которые здесь обитают…

— Возможно, если он лишится руки или ноги, в следующий раз подумает, перед тем как сбегать.

Сезар вперил в него яростный взгляд, но Валентайн уже отвернулся. И спустя пару мгновений услышал, как за спиной громыхнула дверь.

Глава 1

Россия, Санкт-Петербург

Лена

— И все-таки я попрошу вас сделать это еще раз.

Встречи с психологом уже стали для меня обыденностью. Полиция и медики все еще продолжали изучать меня под микроскопом. Мне даже с профайлером довелось побеседовать: все-таки не каждый день встречаешь девушку, у которой нет ни имени, ни отпечатков пальцев, ни одного снимка ни с одной камеры.

После беседы с профайлером как раз и начались встречи с психологом. Мне даже интересно было, что она там написала в своем заключении, но увы, этого я не знала. А вот если бы я рассказала им всю правду, как они просили изначально (в смысле, пытаясь узнать, не симулирую ли я амнезию), разговаривала бы я сейчас не с психологом, а с психиатром.

Или вообще лежала бы пластом от целебных таблеточек доброго доктора.

Чему я совершенно не удивилась, так это тому, что нашли меня в том же самом лесу, куда мы с Соней поехали на фотосессию. Видимо, там была какая-то слабая точка нашего мира, или… ну я даже не знаю, темная материя там искривлялась.

Темная материя, темная магия…

Как меня не испарило в процессе перемещения, я понятия не имела, но сейчас хотелось показать Адергайну средний палец и попросить выкусить. Потому что даже у него такое не получилось, он меня распылил на атомы. Ну то есть мое старое тело.

О да, психологу определенно понравилась бы моя история.

— Нарисовать животное, говорите?

Я улыбнулась.

— Да. Любое. Какое придет в голову.

В голову мне пришел Дракуленок в боевом обличии. Оскаленные зубы, просвечивающая сквозь тело броня ребер. Я подтянула к себе листок и нарисовала котенка. Ну то есть, схематично нарисовала. Как-то меня на детальное рисование не тянуло от слова совсем. То, что это котенок, становилось понятно, потому что он сидел на ладони.

— Почему именно котенок?

Я даже примерно понимала ход мыслей этого парня, который сидел напротив меня. Но выдавать этого не собиралась.

— Не знаю, — пожала плечами. — Вы психолог. Вы мне и скажите.

— Вы чувствуете себя беспомощной, Алина?

Они меня называли Алина Сестрорецкая, потом я узнала, что это обычная практика — называть найденных без памяти людей чуть ли не по улицам и местам, где их нашли.

После того, как меня нашли на том же месте, где и Соню, то есть ее тело, полицейские явно начали подозревать, что в Питере появился маньяк. Ну в принципе, они были правы, Адергайн был тем еще маньяком. Только жил он не в Питере.

— Нет.

— А я думаю, чувствуете, и в вашем положении это абсолютно нормально.

Я вздохнула.

— Иногда свои чувства лучше признать и проговорить. И вам станет легче.

Мне? Может быть. Ненадолго.

А вот вам точно не станет. Мне же потом станет еще сложнее.

Чем уже есть.

Как выяснилось, людей с амнезией помещают в психиатрическое учреждение. Поскольку я не была буйной и не рассказала все, как есть, меня не поместили туда, где решетки на окнах. Это было отделение для людей с депрессией, тревожными расстройствами и все такое прочее. Здесь можно было свободно перемещаться по коридорам и даже гулять в парке, прилегающем к нашему отделению. А вот покидать его мне, естественно, было строжайше запрещено.

«Скажи ему, что он хочет. Пусть отстанет от тебя», — раздался в голове голос Валентайна.

«Я, кажется, просила не влезать в мои мысли без предупреждения».

«Я не влезаю, нам нужно поговорить. Ты просто случайно оказалась на очередном сеансе».

Случайно, ага.

«Не веришь?»

Я не стала отвечать.

Валентайн и его радио «Мертвые земли FM» были единственным способом связи с Дарранией. Ну или с Мертвыми землями, где были новости о Даррании. Ничего хорошего в них, как и в любых новостях, не было. Но хуже всего было то, что мы с ним вдвоем так и не нашли возможность вернуть меня обратно в мир, который стал мне родным.

И причину, по которой у меня (даже с его помощью) это не получается.

— У вас есть еще какие-то вопросы ко мне? — уточнил психолог.

— Нет, — пожала плечами я.

— Хорошо. Тогда на сегодня мы с вами закончили.

«Чудесно», — подтвердил Валентайн.

Я снова не стала комментировать. Поднялась, попрощалась и направилась к себе. Меня поместили в двухместную палату, самую обычную, но отделение было неплохим, после ремонта. А моя соседка по комнате выписалась буквально вчера. Поэтому я временно была одна, если можно так выразиться.

Ведь нельзя считать, что ты с кем-то, если этот кто-то в другом мире и тоже немножко маньяк. Или множко.

«Спасибо», — раздалось в голове скептически.

За время, что мы провели «вместе», Валентайн уже неплохо ориентировался и в психологии, и в терминологии, и во многом, что так или иначе связано с Землей, что существенно облегчало нашу коммуникацию.

«На здоровье», — ответила я.

Самым сложным во всем этом процессе было случайно не начать разговаривать вслух (чем я порадовала бы и полицию, и психиатров), но я справлялась. У меня был богатый опыт взаимодействия с магиями и с Ленор.

И, кажется, я давно так не радовалась, как когда узнала от Валентайна, что она жива. Потому что эта девчонка не заслужила просто исчезнуть.

«И за это ты до сих пор не сказала мне спасибо», — в его голосе звучала насмешка.

«Валентайн, ты прекрасно знаешь, что я общаюсь с тобой, потому что у меня нет выбора. И потому что мы должны придумать, как мне вернуться обратно, поэтому если ты по этой теме, то говори. А если нет…»

«По этой, — теперь его голос звучал иначе. Сухо и резко. — Исходя изо всего, что мы с тобой уже делали, что попробовали, и какие результаты я видел, причина может быть только одна. Ты не хочешь возвращаться сама. Есть что-то, что тебя держит».

Я с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть, и села на постель.

«Ты сейчас говоришь как мой психолог».

«Мне все равно, как это звучит. Но твои потоки магии не ослабли даже в этом мире. Я чувствовал это, когда мы пытались открыть портал. У тебя были все шансы и все возможности, когда вы ездили в лес, и именно тогда я понял, что дело не в месте».

Да, в определенный момент меня решили свозить «на место преступления» в надежде, что моя память проснется, но я поехала туда исключительно, чтобы попробовать открыть себе проход в Мертвые земли.

«Ты же понимаешь, что это бред? Что я хочу вернуться?»

Нельзя было не хотеть после всего, что я знала. После всего, о чем он мне рассказывал. Хотя бы для того, чтобы оторвать голову Фергану и скормить ее Тьме. Да, моя кровожадность несколько возросла после новостей из мира, который катился дракону под хвост из-за власти и амбиций сначала одного могущественного идиота, а теперь вот второго.

«Ты сама говорила, что под явным желанием может крыться что-то еще».

«Это не я говорила, а психолог».

Он говорил это в контексте, что я не хочу вспоминать, потому что мою память блокирует какая-то серьезная травма. Правда, все обследования: КТ, МРТ, все анализы и специалисты так и не сказали, какая. В конце концов мне поставили диагноз «Диссоциативная амнезия» и назначали работу с психологом, прогулки в парке и много отдыха. По их логике, если я ничего не вспомню, а они ничего не найдут, меня ждут новые документы на имя Алины Сестрорецкой и новая жизнь.

«Подумай, что тебя держит в этом мире, Лена».

«Невозможность вернуться обратно!»

На этот раз комментировать не стал Валентайн и вообще исчез. Это я поняла по затянувшемуся молчанию: то ли его зацепили мои слова про вынужденное общение, то ли он решил оставить меня наедине с собой и своими мыслями, чтобы я могла собрать их в кучу и решить, что с этим делать.

Точнее, с тем, что у меня не получается вернуться.

И почему.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Не перечесть, сколько дней я вот так лежала и смотрела в этот потолок, пытаясь понять, что во мне осталось от меня самой, от моих чувств и какие они на самом деле, эти чувства. Эзотерики любят рассказывать, что когда в твоей жизни ничего не происходит, когда ты вынужденно остаешься на месте, хотя хочешь куда-то попасть — эта пауза дается тебе, чтобы ты могла подумать о своей жизни и истинных желаниях.

Не перечесть, сколько раз за все это время я посылала эту теорию в самых нелестных выражениях куда подальше.

Потому что мне надо было вернуться!

Там остались все мои друзья, и они были в опасности.

О Люциане я старалась не думать. Получалось плохо. Но я все равно старалась. Старалась понять, как мы все пришли к тому, к чему пришли, и что было бы, если бы я тогда не ушла в Мертвые земли. После того кошмарного бала.

«Тебя бы убили».

На сей раз это был не Валентайн, а мой внутренний голос, и тут я была с ним согласна. Ферган не жалел никого, а уж я была идеальным претендентом на показательную порку, читай казнь.

Так что, в итоге, меня здесь держит? Почему у меня не получается вернуться?

Все мои близкие теперь живут именно в том мире. Все, включая Соню…

Я резко села на постели.

«Лен-а-а-а-а! Не смей молчать! Там моя мама умирает! Из-за тебя!»

Сонин крик вспыхнул в памяти, как острая бритва прошелся по почти зажившей ране, заставившей на мгновение закрыть глаза. В тот день я впервые по-настоящему поддалась Тьме, в тот день я, возможно, стала причиной смерти Сониной мамы. И я вдруг поняла, что это до сих пор меня не отпустило.

Я видела столько ужасов, что хватило бы на сериал в пятнадцать сезонов, но именно этот кошмар не оставлял меня до сих пор, растекаясь по телу волнами боли.

Кажется, я только что нашла то, что удерживало меня в этом мире.

Вскочив с постели, я распахнула дверь палаты и направилась по коридору к посту дежурной медсестры. Сердце колотилось как сумасшедшее, в ушах звенело. Темная магия в крови словно сошла с ума и подрагивала, как искры оголенного провода, на кончиках пальцев. Мне пришлось сжать кулаки, чтобы никто не увидел этих спецэффектов даже случайно, а еще по дороге заглянуть в туалет и проморгаться как следует. Я сделала это вовремя: моя радужка стала из серо-голубой практически полностью черной.

К счастью, меня никто не увидел.

К несчастью, справиться с темной магией в мире, где этой самой магии вообще нет, было значительно сложнее. Я сделала дыхание по квадрату, посидела на унитазе поверх закрытой крышки и посчитала до ста.

Только когда шум в ушах затих, а сила перестала клубиться в крови (вот интересно, если у меня в таком состоянии взять анализы, что они покажут?), я вышла и направилась туда, куда шла изначально.

— Алина? — улыбнулась медсестра. — Ты что-то хотела?

Это была самая приятная изо всех, Ирина Сергеевна. Пожилая, она относилась ко всем пациентам как к родным внукам, в наше время такое встречается редко.

— Да, — сказала я, — я кое-что вспомнила.

— Ох, батюшки. Сейчас!

Через пару минут я уже сидела в кабинете врача и под его вопросительным взглядом произнесла:

— Екатерина Андреевна Драгунова.

— Это ваше имя?

— Нет. Я не знаю, кто это. Но мне надо знать.

Умерла она или нет.

Если она жива, я расскажу ей, что у нее есть внучка, которую зовут Миранда, и что Соня вспоминает о ней каждый день.

И что, если она захочет, она сможет их увидеть. Потому что я, вероятно, смогу забрать ее с собой.

Глава 2

Лена

Пока я заплетала косу, у меня заболели руки. Не представляю, что случилось с моими волосами, но росли они с такой скоростью, как арбузы от селитры. Постричься мне пока не грозило, да и как-то в принципе было не до этого, а сейчас, перед встречей с Сониной мамой я волновалась безумно.

В целом, все изначально пошло не так, как я планировала. Во-первых, ко мне снова приехали из полиции, чтобы побеседовать. Во-вторых, я узнала, что она жива. В третьих, беседовать наедине нам никто не позволил бы. Это я поняла, когда мне сообщили, что на нашей встрече будут присутствовать полицейский и мой психолог.

— Чем больше, тем лучше, — проворчала я.

— Что? — переспросил врач, прищурившись.

— Подумала, что стоило бы еще оркестр пригласить.

— У вас прорезался сарказм, Алина?

Да он у меня никогда и не сидел внутри, как зуб мудрости, если уж говорить откровенно.

— Я не знаю, кто эта женщина, и что нас связывает. Возможно, вообще ничего.

— Именно поэтому вас с ней нельзя оставлять наедине.

К такому жизнь меня не готовила. Ну то есть она вообще мало к чему меня подготовила из того, что в ней произошло, но могла бы ради разнообразия упростить мне прохождение квеста под названием «разговор с матерью Сони». Как будто мало мне было всего остального.

— Да, я уже поняла, — ответила я.

Врач пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал. У меня их было два, один терапевт, который был абсолютно адекватным, и второй психиатр, Артем Русланович, который смотрел на меня… ну в общем-то, я так поняла, что он на всех так смотрит. Как на потенциально психически нездоровых.

Встречу нам назначили через два дня после того, как я сообщила имя матери Сони, и вот наконец это время настало. Плотно затянув резинку на косе, я перекинула ее за спину и посмотрела на себя в зеркало. Со стороны даже не скажешь, что я была той самой девушкой, которая дважды преодолела границы миров, причем второй раз — по собственному желанию. Это если верить Валентайну.

Он считал, что мне очень сильно захотелось сбежать, а я так не считала. Но сейчас понимала, что, возможно, он прав. Мои нервы вышли из чата на последней ссоре с Люцианом, когда мы орали друг на друга как ненормальные (привет, Артем Русланович).

Спрашивать у Валентайна о Люциане было бы странно. Очень, очень странно, поэтому я не спрашивала. Почти. Только узнала, что он жив, и что у него, как и у меня, теперь двойственная магия. Которую он, как сказал Валентайн, получил, когда я вытащила его с того света.

Но даже это был донельзя странный разговор, в котором Валентайн со смешком сообщил мне, что Люциан наконец обрел свою истинную суть.

«Что это значит?» — спросила я тогда.

«Это значит только то, что светлым он никогда не был».

«Мне вообще непонятен этот ваш прикол делить всех на светлых и темных».

«Этот, выражаясь твоими словами, прикол, пошел из Даррании. Мы все берем начало и от тьмы, и от света. Лозантирова мощь всегда прорастала сквозь все так называемые светлые начинания Тамеи».

«Вот давай только без этих твоих сексистских высказываний. Потому что что там через кого прорастает — хороший вопрос».

«Это просто законы мироздания, Лена».

Я тогда решила свернуть разговор, но в итоге, когда мне снова хотелось спросить о Люциане, в груди как будто возникал ком, мешающий говорить. Второй раз, когда мы о нем заговорили, получился еще более странным.

«Он хоть знает, что я жива?»

«За кого ты меня принимаешь?»

«За тебя», — ответила я, и после этого мы с ним не разговаривали пару недель.

Все эти воспоминания проносились у меня в голове, когда я шла на встречу с Сониной мамой. Она должна была состояться здесь же, в клинике, в небольшой переговорной комнате, где обычно посетители встречались с родственниками.

Она задерживалась, поэтому все, что мне оставалось, сидеть и рассматривать картины на стенах, призванные умиротворять и расслаблять, и думать о том, как эта встреча пройдет. Когда я сказала Валентайну о том, что Сонина мама жива, и попросила передать ей эту информацию, он в свойственной ему манере отказался.

«Скажешь сама, когда вернешься».

«Валентайн, не глупи. А если я не вернусь?»

«Ты вернешься».

«Ей нужно знать это прямо сейчас!»

«Она смирилась с тем, что ее нет по твоей вине. Поэтому и говорить об этом нужно исключительно вам».

Жаль, что по беспроводной мировой связи нельзя как следует огреть собеседника по голове. Потому что в этот момент мне очень этого хотелось. Очень хотелось приложить его как следует, хотя бы за слова «Она смирилась с тем, что ее нет по твоей вине», но потом я подумала, что сама просила Валентайна говорить мне исключительно правду.

Соня действительно так считала, даже если она просила у меня прощения за свою резкость (по той же самой межмировой связи), даже если говорила, что не должна была меня обвинять. Я знала, что она все равно так или иначе считает меня виноватой в том, что произошло: возможно, потому что я очень хорошо знала Соню. Ну и, говоря откровенно, мы там вместе накосячили, но я все-таки больше, я не должна была лезть в то, о чем не имела ни малейшего понятия. Или как раз имела. Я знала, что темная магия опасна, знала, что управлять ей умею относительно. Да что там, это точно не езда на автомобиле, где один навык остается с тобой навсегда, а потом достаточно пары недель восстановления. Потому что с темной магией надо быть настороже каждое мгновение, каждую секунду, чуть зазеваешься — и она уже управляет тобой, а не ты ей.

Когда-то я считала, что достаточно просто не использовать эту силу, отказаться от нее навсегда, но потом поняла, что так не работает. Чем сильнее ты ее загоняешь внутрь, тем большую мощь она набирает там, ожидая своего часа.

Поэтому лучше сразу принять, кто ты есть.

И все время сохранять это зыбкое равновесие, особенно когда хочется швырнуть кому-нибудь искрящимся шаром тьмы промеж глаз.

Поэтому про Фергана я старалась думать как можно реже.

— Да, это она.

Я вскинула голову на знакомый голос: погрузившись в мысли, я не заметила, как вошла Сонина мама. А с ней полицейские. Почему-то двое.

— Точно она, — подтвердила женщина, ее голос сорвался. — Их там было двое, я не знаю, как они это сделали, но они держат мою дочь в плену, или уже убили, эти сектанты, потому что они знали о ней абсолютно все. О ней, о ее детстве. О нас.

Наверное, я бы меньше охренела, если бы сюда сейчас свалился голый Валентайн. Да, лучше пусть сюда свалился бы голый Валентайн, чем такое.

Потому что вот к такому жизнь меня совершенно точно, окончательно и бесповоротно не готовила.

— Что за бред, — вырвалось у меня, хотя сейчас мне, наверное, стоило бы помолчать.

Полицейские и впрямь смотрели на меня как на сектантку, а мама Сони — как на врага номер один, как будто я и правда убила ее дочь.

— Это не бред! — выкрикнула она. — Вы звонили мне по видеосвязи и несли всю эту чушь про другие миры! Я потеряла сознание, но когда я очнулась в больнице, я все отчетливо помнила! Решили посмеяться надо мной? Не выйдет! Я уже писала заявление в полицию, и вот сейчас ты имеешь наглость снова ко мне лезть?!