Русалочьи сны, или Наречённая плакучей ивы

1

— Лада, потерпи немного. Ты же знаешь, скоро сладится! И не надо будет прятаться, заживём, как в твоих сказках.

Речи возлюбленного текли мёдом, а его уста были и того слаще. Верно, о свадьбе уговорено между их отцами давно, сейчас пройдёт знойное лето, на Ильмень опустится прохлада, и гладь озера тронут первые стылые ветра, вот тогда Богдан и уведёт её под венец.

И эта плакучая ива, стоящая у самого края озера и склоняющая к воде гибкие ветви, больше не будет хранительницей их тайн. И Лада не станет ждать любимого возле старого дерева с замиранием сердца, гадать и считать минуты, чтобы он пришёл, и чтобы беда какая его не задержала. А когда увидит — кинется в объятия, презрев девичью гордость. И позволит себя целовать, не переступая, однако, границ дозволенного.

Да и Богдан её уважает, сам надышаться боится, наглядеться всё хочет, гладит по светлым волосам, заплетенным в косу, и шепчет, что мечтает увидеть их распущенными.

— Что я, русалка тебе какая? — хохочет на это Лада. Только с ним она может вот так вольно смеяться и говорить без умолку, так вместе и мечтают. О крепком доме, о детях, о вольности для Лады, наконец.

— Я дворовая, не отпустят без выкупа. Ты обещал поговорить с моим барином, отец твой обещал. Вы вольные, вам можно, а мой барин смирный. Отпустит, покочевряжится для виду, и дозволит.

Всё это она уже не раз повторяла сама себе по ночам, лёжа в сенной вместе с другими девицами, отобранными молодой барыней Алиной Никоноровной для услужения в качестве горничных и мастериц. Все пятеро были стройны, молоды, едва ли двадцать вёсен минуло, и по-своему красивы, но не так чтобы хозяйку затмить.

У молодой барыни и стан тонкий, но крепкий, как ствол молодой березы, и голос такой тягуче-прекрасный, что когда прикажет петь девушкам, первой запевалой становится. И на лицо Алина Никоноровна столь пригожа, что глаз отвести нельзя: брови тёмные, волосы густые, коса извивается по спине чёрной змеёй, потому как барыня среди девиц старается ничем не выделяться, и косы носит по девичьему порядку, а не как замужняя.

— Отпустят, отец долго деньги собирал за тебя, и твой родич тоже не отставал. Одни мы у них, всё сделают.

— А если не отпустят? Или только меня, а отца нет?

— Выкупим. Мой отец так сказал, а он, ты знаешь, слово держит.

Лада, до того склонившая голову на плечо молодого человека, вдруг встрепенулась и посмотрела в его тёмные глаза. В них она черпала спокойствие, силу и надежду. Как встретились год назад на гуляньях на Троицу, так и полюбились друг другу. То ли дело весной было, то ли ещё что, а Лада, до того лишь робко поглядывающая на других парней, вдруг взглянула на Богдана прямо и потом бросилась прочь из хоровода, да так до самой избы и пробежала. А вёрста от луга до дворового подворья будет точно.

Это было больше года назад. А в эту Троицу отец любимого сватов прислал, пока тайно, потому что без дозволения барина ни о чём таком дворовым и думать не следует.

— Помнишь примету: коли сосватать на Троицу, а свадьбу сыграть на Покров, то жизнь счастливой будет? До гробовой доски.

Лада помнила, и подслеповатый ныне священник, отец Дионисий, приехавший в приход лет сорок с гаком назад, будет рад обвенчать ту, кого крестил, и кого его ныне покойная матушка звала «ладушкой» да «солнышком летним», пряниками сахарными на Троицу угощала и с матерью Лады, тоже ныне покойной, на Пасху первой дарами обменивалась.

— Помню всё, Богданка, а не верю счастью. Почему меня выбрал из всех?

— Потому что ты солнышко, но не летнее, нещадное, а майское, улыбаешься, а у меня сердце замирает, всю землю, если бы имел, к ногам твоим бросил, а раз нет у меня её — жизни не пощажу, но наши дети вольными будут! Веришь?

— Верю!

И снова полез целоваться, да Лада оттолкнула мягко, так и во грех не далеко впасть.

Отстранилась, улыбнулась и склонила голову набок, как бы уклоняясь в тени листвы от солнца. Приятно сидеть в полдень вот так у воды, не боясь, что врасплох застигнут. Жарко, барыня отдыхать легла, а девиц своих по обычаю, услышанному от заезжих купцов и вычитанному в уездных журналах, отправила заняться своими делами.

Девицы по любезным другам и разбредались. Тут никакого греха не было, а если был, то невинный, девство все блюли строго, за нарушение обета в Красных Ветрилах дёгтем мазали ворота и позору было бы столько, что не оберешься, да страшен не гнев Господень, не отцовские оглобли, а ссылка в дальние сёла. Здесь жизнь справная, а в других углах губернии сказывают, нищетой дома объяты.

Барин Мирон Велимирович был строгим, но отходчивым, а как хозяин, так и вовсе справный и богатый. Приказчик тоже не зверь, хотя смотрит на неё порой странно, да Лада старается ему на глаза не попадаться. Словом, живи и радуйся, а как барин женился и вовсе утихомирился. Полгода с молодой в столице проживал, другие полгода здесь, в имении родовом.

— Знаешь, а я рада, что барин с барыней на Покров уже уедут, — вдруг посерьёзнела она, вспомнив, какой строгой бывала хозяйка, когда вставала не с той ноги. То косу ей перетянут, то чарку не так поднесут, то улыбнутся криво. Конечно, своих девушек она не била и никому бить не позволяла, а всё же без еды на день оставить могла. И заставить за обедом прислуживать, чтобы от запахов съестного и от холодных взглядов барина провинившаяся трепетала ещё больше.

К счастью, такое случалось редко. С Ладой — никогда.

— А вдруг меня продать захотят?

— Нет, тебя барыня любит, недавно ленту голубую подарила, ты с ней ещё краше, — Богдан вдруг принялся щекотать, но Лада со смехом вырвалась. Убежать бы, да без прощания сладости ожидания не будет. Вернулась, наклонилась и позволила возлюбленному обнять себя крепко, взаправду.

Голову снова повело, и уже растаяв в его руках, Лада поймала себя на мысли, что песня права: «Люби пока любится, дари радость тому, кто её ждёт, не жди подарков от судьбы, бери от любимого».

— Пусти, Богданка! Пусти говорю, а то завтра не приду!

Придёт, как не прийти! Или послезавтра! Лада гордилась своей непреклонностью: дала слово — держи, так отец научил. И отец Богдана тоже такую науку сыну толковал. Кузнецы — народ серьёзный.

— Прощай покуда, — выдохнула она и встала на ватные ноги. Помахала рукой и бросилась прочь по тропе, чтобы поспеть к полуденному чаю.

Богдан звал её по имени, но она не оглянулась. Незачем, всему своё время.

2

Барыня проснулась в хмуром настроении. Это Лада поняла сразу, как только вошла на женскую половину и приметила, что голос няньки, так звали главную над девушками, седовласую, но крепкую, Христину Гореславовну, жившую ещё при покойной матери барина, то возвышается до крикливых нот, а то походит на бурчащий котёл кипятка.

Не к добру, да и не такое бывало. Настроение у Лады было солнечным, скоро всё это останется воспоминанием.

— Где шляешься? — прошипела баба Хрися, поправляя жидкие волосы, выбившиеся из-под светлого платка. Была она женщиной толстой, низенького роста, но умела поглядеть так, что охота спорить пропадала. А оправданий нянюшка и вовсе слушать не желала, рука у неё твёрдой была, ущипнёт больно, синяк останется. — Поди к остальным, чай барыня изволит пить, а потом на вечернюю службу отправимся.

Лада подивилась: Алина Никоноровна не была богомолицей, стояла на службах по Великим праздникам, постилась, когда принято было, но девица Злата из Вышинских, что была к барыне всех ближе и даже однажды заслужила великую милость — взяли её в услужение в столичный дом барина — твердила, будто бы в зимнюю пору барин и барыня ограничиваются домашней службой и едят скоромное в Сочельник, коли гости наедут. Из тех, перед кем кланяться следует.

— Что случилось? — обратилась Лада к первой девушке, высокой и стройной, с большой грудью, красоту которой не мог спрятать и просторный сарафан по обычаям предков.

Сарафаны эти никто, кроме хозяйки не жаловал, да как ослушаешься!

— А кто ж их разберет, говорят, чай будем пить, барыню от тоскливого сна отвлечь надобно, — шёпотом ответила Маруся и скрылась с круглой коробкой в опочивальне хозяйки.

Все вокруг были при деле, куда-то шли, что-то несли, одна Лада чувствовала вину за свои пустые руки, поэтому тихо вошла в опочивальню барыни и стала рядом с чтицей Надей, что сидела у окна и медленно, иногда путая слоги, пыталась разобрать историю о житие Святой Ольги.

Эту притчу все знали наизусть, могли бы пересказать, до того барыня её любила, но заставляла читать Надю, не зря же её грамоте обучила.

Лада раздвинула лёгкие занавеси, чтобы дать чтице больше света, и отошла за её спину.

Барыня, по счастью, продолжала прихорашиваться. Одна из девиц переплетала ей косу, другая держала наготове ленты, а третья отбирала живые цветы, чтобы украсить причёску хозяйки. Баба Хрися тем временем самолично застилала постель, хотя на то были другие девушки, но нянюшка любила показать, что она сделает лучше. Когда хозяйка то заметить могла.

— Иди сюда, Лада, потри мне виски розовой водой, как ты умеешь, что-то у меня голова разболелась, — окончив наводить красоту и удовлетворённо хмыкнув в зеркало, обернулась барыня.

Оделась она на старинный манер, наряд очень шёл хозяйке, делал её ещё выше и краше. Движения становились томными, плавными, настоящая лебёдушка!

Лада поклонилась и принялась исполнять свои каждодневные обязанности. Пальцы у неё были лёгкими, маленькими, мягкими и волшебными, так барыня говорила, а такие слова только пугали: не хотелось бы получить обвинение в ворожбе даже из зависти.

Девушки соперничали друг с другом за хозяйские подарки, хотя те бывали нечасто и обычно причиной тому либо надоевший гребень хозяйки, либо треснувшее по ободку зеркало. Приметы нехорошие, но как знак барской милости сойдёт. И другим можно сказать, что раз подарила барыня свою вещь, значит, скоро просить её можно будет о заветном.

Таков обычай завела Алина Никоноровна и сама строго ему следовала. Коли нет дурного в просьбе, дозволяла желанию девицы исполнится. Последний раз милость заслужила Надежда, подарили молитвослов: буквы подстёрлись, зато кое-где осталась видна позолота, нанесенная на большую причудливую букву в начале потемневшей страницы.

Выкидывать молитвы, пришедшие в негодность, нельзя, а тут в дело. Девица читать обучена, пусть себе время с пользой проводит. Надя мечтала о монастырской службе, но родители уже просватали её за сына соседа, пастуха Алексия, однако слово барина могло всё поменять.

Маруся по знаку бабы Хриси затянула песню о несчастной любви девицы к молодому воину, остальные подхватили, а Лада знай себе растирала виски хозяйки, чертила круг, как на воде, повторяла про себя подслушанные когда-то во сне слова: «Упокой вода печали и беды, смой огорчение и боль, даруй успокоение рабе Божьей Алине».

И хозяйка успокаивалась, вытягивала руки, будто снимала с себя тяжкий груз, отталкивала горести. Конечно, Лада о своём тайном словоблудии никому не рассказывала, грех всё, что не исходит из Писания. Страшный грех.

А это просто фантазии, да кто поверит! Лада любила воду и часто поверяла ей свои мечты, планы и огорчения, с детства говорила с ручьями, со стоячей водой в корыте, сказывала, что видит в воде образы всякие, а потом выросла и забыла. К счастью, так покойная матушка говорила.

— Руки у тебя золотые, — Алина Никоноровна сделала знак прекратить. — Подите все, кроме Лады. Хрыся а ты останься, да позови кого велела. Помнишь?

Нянюшка поклонилась низко и засобиралась к двери, крестясь на порог.

— А вы ждите нас, да платки приготовьте, в церковь пойдём.

Девушки стайкой выпорхнули в дверь, вслед за нянюшкой, Лада ощущала в спину завистливые взгляды и удивленные возгласы, в которых так и слышалось: «Чем эта пигалица такое заслужила? Молчунья, а сама тихим сапом в доверие к барыне втёрлась».

Хозяйка сделала знак, мол, иди за мной, и перешла в светлицу.

— Садись, Лада, я давно этот разговор хотела начать да присматривалась всё к тебе. Сколько ты у меня в услужении?

Небывалая милость. Сидеть в присутствии хозяйки было можно с её дозволения, если работа девушки того требовала, но вот так, в беседе с глазу на глаз! Сердце у Лады сжалось в тревожном ожидании. Неужели прознали про тайное сватовство Богдана?

— Два года, хозяйка, — пролепетала она, не смея поднять глаз. Смотрела на руки свои, на безымянный палец, на который на днях Богдан в шутку надел кольцо, сплетенное из трав.

— Но на днях была мне явлена великая милость от Господа, и сны такие в последнее время, нехорошие. Думаю, требует от меня Господь, чтобы я одарила ближнего, как Он одарил меня, — говорила Алина Никоноровна путано, больше самой себе что-то объяснить пыталась, но Лада слушала, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Неужели сейчас позволят просьбу высказать? Воистину, Господь велик!

— Да всё это для тебя неважно, после узнаешь, — улыбнулась хозяйка, стряхнув с себя налёт стародавней красавицы из былинных песен, и став вполне современной дамой. Заговорила по простому, а не по кручённому, глаза серые, холодные, засверкали, как звёзды, заблестели как блики на воде. — Я думала, как тут лучше порешить, а вчера у меня руки твоей попросили. Вот я и удивилась, но, посоветовавшись с супругом, дала согласие. И приданное тебе отсыплю неплохое.

Барыня пристально посмотрела на онемевшую Ладу и поморщилась:

— Ну что застыла? Благодари!

3

Лада бухнулась хозяйке в ноги и смиренно поблагодарила за столь великую милость. Когда надо, она умела долго и слегка сбивчиво для достоверности говорить те слова, которые собеседник желал услышать. Жизнь выучила: дворовые девки должна уметь угождать хозяйке, иначе отправятся на тяжелые работы вне богатой усадьбы.

С одной стороны, так лучше, не придётся бояться гнева, порой не связанного с делами провинившейся, а с другой, кому понравится день-деньской на солнцепёке и в лютый мороз ходить за скотиной, птицей, работать в поле на барина? Все вокруг, даже отец, твердили, что Ладе повезло, что Алина Никаноровна выбрала её из десятка других пригожих девиц. А ведь барыне нравились только высокие и темноволосые, они как бы оттеняли красоту самой хозяйки, представляясь её бледными отражениями.

Тогда ей, хрупкой, с тонкой бледной косой и с большими, голубыми, как озеро Ильмень, глазами всё случившееся казалось великой удачей. Птицей счастья, опустившейся в маленькие, но крепкие женские ручки.

Лада плакала совершенно искренне и всё твердила, что милость обещана ей огромная, что она недостойна её, что единственное желание — прислуживать хозяйке и дальше, а ведь когда станет мужней женой, то покроет голову платком и уёдет в дом мужа.

— Что ты так дрожишь, глупая? — барыня подала ей руку и велела подняться. — Разве ты не рада? А насчёт отъезда, не бойся, потом всё уладим, может, далеко ехать и не придётся. Что же ты дрожишь?!

На такой вопрос есть только один ответ, если не хочешь, чтобы высекли. В голосе барыни уже проклёвывалось раздражение.

— Ваша светлость, чем я заслужила подобную милость?

На самом деле, и все это знали благодаря бабе Хриси, барыня была княгиней Добронравской, но то в столице, где этих князей пруд пруди, а дома она желала, чтобы к ней обращались «ваша светлость». Девицы хихикали между собой, но соблюдали, что велят. А самым речистым давно языки тяжелая работа по дому укоротила.

Среди девушек ходили слухи, что если барыню по иноземному повеличать, она станет сговорчивей и добрее. Всё это пришло на ум Ладе в одно мгновение, этим она и воспользовалась, ухватилась как за последнюю соломинку.

— Просили за тебя, — коротко ответствовала барыня и оттолкнула стоящую на коленях Ладу. Легонько так, мол, перестань юродствовать и дрожать, раздражаешь уже.

А как не бояться? Лада была хоть и младой, несведущей в подобных делах, но понимала: молодой кузнец, ученик кузнеца, никак не мог просить её руки у барыни в обход барина. А иной миг сквозь тьму отчаяния проглядывал луч надежды: вдруг Господь услышал молитвы и решил по своему разумению ко всеобщему благу?

— Встань и приведи себя в порядок! Познакомлю с женихом, а свадьбу сыграем аккурат через недели две, как успеем приготовить. Тянуть ни к чему, давно у нас свадеб не было.

Барыня и сама спешно поднялась на ноги, оживилась, разрумянилась и даже помолодела. Подошла к столу, позвонила в большой колокольчик, украшенный белой атласной лентой. Барыня обожала ленты и желала видеть их повсюду.

Лада кое-как поднялась на ноги. Оправив сарафан и склонив голову, продолжала дрожать и молиться про себя, чтобы всё это оказалось если не сном, то шуткой. Барыня забав подобных не любила, но кто знает, что в голову после полуденного сна взбрело? Странная она в последнее время, настроения переменчивого.

Вот сейчас отворятся двери, и баба Хрися объявит, что всё это могло бы быть, но не будет, потому как Лада опоздала и теперь заслуживает наказания. Дверь открылась, и в комнату ворвался знакомый запах, напоминающий о разогретой на солнце воловьей коже. Лада вскинула голову, не поверив носу.

В покои барыни посторонним мужчинам был вход заказан. Под страхом смерти.

— Здравствуй, Лада! — произнёс топтавшийся на пороге и комкающий в руках фуражку крепкий бородач с глазами хитрыми, по-татарски узкими и масляными. — С позволения благодетелей обвенчают нас вскорости. Я и подарок тебе справил, не побрезгуй, в уездный город за ним ездил.

И протянул белый свёрток, косясь на барыню, и пару раз до и после своего сказа поклонившись в ноги благодетельнице.

4

— Смотри, какие дары! — заговорила барыня уже совсем с иностранным выговором. Она вдруг вскочила на ноги, приняла из рук приказчика свёрток, чтобы тут же нетерпеливо развернуть его.

Лада и взглянуть не смела, ей было не до того. Голова кружилась, перед глазами темно сделалось, и она уже молила Господа о спасительном обмороке. Как было бы хорошо, в самом деле, упасть в обморок, сказывала Надя, что грамоте обучена, что в книгах написано: барышни в столице носят повсюду нюхательную соль. Дабы не упасть в обморок тогда, когда это совсем неуместно.

Впрочем, в тех же книгах написано, что они затягивают себя в тиски ради тонкой талии, а это совсем диковинно. Разве станет девица страдать ради того, чтобы кто-то поверил в тонкий стан? Напротив, крепкой должна быть невеста, плодородной.

— Взгляни, милочка, какой красивый гребень, ещё и костяной! А зеркало на ручке в оправе медной, будешь жить как богачка!

Когда барыня злилась или была не в духе, она всегда называла девок «милочками». Лада понимала, что надо благодарить, что именно этого ждёт, кусая губы, барыня, но не смогла вымолвить ни слова.

Мысли крутились и опять возвращались к Богдану. Нет, это жуткий сон, надо проснуться — и только!

— Все сюда, поздравьте жениха и невесту! — крикнула барыня, хлопая в ладоши. Сейчас она казалась Ладе нечистой силой, мгновение — и обратится.

В светлицу испуганной стайкой вошли остальные девушки и испуганно посмотрели на происходящее. Потом горничные, лакеи, которых согнала баба Хрися, чтобы угодить хозяйке. Молчание прервалось, сначала робко, а потом всё смелее с руки той же нянюшки начали раздаваться выкрики и пожелания долгой жизни, счастливой судьбы.

Баба Хрися и образ Богоматери приволокла, а Лада всё не могла сдвинуться с места, как в тот день, ей десять лет тогда было, затянуло в омут, уже призраки в воде мерещиться стали, а двинуть ни рукой, ни ногой, не могла. Не смела, будто сила какая наложила заклятье.

Но тут либо действуй сейчас, либо молчи навеки и плачь в подушку. Боязно, как в тот омут снова броситься, но всё одно без Богдана!

— Матушка, пощади! Ради Христа Бога прошу вас, смилостивитесь, — образ в руках барыни оказался весьма кстати. Лада бухнулась на колени и смотрела на печальный лик Богоматери. — Не могу я быть женой ему, люб мне другой, я ему слово тайное дала!

Лада почти кричала, потому что знала: станет говорить тихо как обычно, никто внимания не обратит. Барыня любит показное милосердие, тем более захочет его проявить, когда именем Бога просят!

Припала к стопам хозяйки, дрожала, зуб на зуб не попадал.

— Христина, запри эту негодницу, да чтобы не сбежала, головой отвечаешь! Ишь, что удумала, слово раздавать, как будто оно тебе принадлежит! А мы со свадьбой поторопимся, а ты Тихон тоже готовься, дурь из неё выбьем.

Ладу подняли под руки, плеснули в лицо студеной водой из графина и увели в чулан под лестницей. Баба Хрися шла рядом и заглядывала ей в лицо, то увещевая, то грозя карами неслыханными, и всё как-то жалостливо выходило, но Лада едва понимала, что происходит. Знала, что жизнь кончена, а как всё поправить, Господь ведает, да ей не скажет.

— Ты, девка, это брось! Бабья доля такая — служить и покоряться. Барыня тебе приданое даст, вольную, станешь почти хозяйкой, — обернулась она на пороге, когда Ладу толкнули на наскоро собранную постель из соломенного тюфяка. — А иначе, беду накличешь. И на свою дурную голову, и на тех, кто тебе дорог.

Хотела прибавить что-то ещё, но так и не решилась. Махнула рукой и вышла, заперев накрепко дверь. Мир вокруг Лады погрузился во тьму.

5

Первые дни Ладу почти никто не беспокоил. Девка, что приносила еду и убирала ведро, оказалась глухонемой. Раньше Лада видела её на кухне, Глафа, как звали девушку, была сиротой, как прибилась к дому почти никто не помнил, это было ещё до того, как Лада поступила в услужение к барыне, а в деревне помнили лишь, что однажды в начале лета Глафа вышла из лесу, девочкой ещё лет четырнадцати, нечесаная, немытая, мычала и жестами объяснялась.

Справки навели, отец Дионисий написал в соседний приход, и лишь спустя несколько месяцев пришёл ответ: пожар был в избе, родители угорели, а девочка исчезла. Но было то по весне ещё, значит, всё сходилось, девку и пожалели, барин распорядился, раз всё после Троицы случилось, взять в дом, но Глафа быстро прибилась к кухне и стала помогать. Чистить кастрюли, горшочки, противни, лишь к печи боялась приближаться. Открытого огня страшилась до истошного крика, но то и понятно.

А отмывала грязную посуду так, что любо-дорого посмотреть.

Так и оставили её в услужении.

Лада видела её в доме пару раз и то мельком. И всякий раз оглядывалась на худую девичью фигуру, гадая, что в ней не так. Сердцем чувствовала подвох, но списывала всё на страшную историю. У Глафы щека была слегка обезображена и глаз косил, говорят, недобрый знак. Да ещё говорили, что выбраться из того пожара было невозможно.

— Ты можешь передать весточку в деревню? — Лада не собиралась сидеть сложа руки.

Вскоре после заточения ей принесли свечку в подстаканнике, и она восприняла это как добрый знак.

Первый день Глафа дичилась и убегала тем быстрее, чем Лада пыталась с нею заговорить. Но сегодня с самого утра служанка смотрела исподлобья и ждала чего-то.

— Можешь?

Глафа не ответила. Собрала пустую глиняную миску и стакан, попятилась к выходу, но Лада перехватила руку девушки и снова принялась увещевать:

— Пожалуйста, Глафирочка, ну что тебе стоит! Я ленту подарю, смотри, мне её барыня отдала, а я тебе подарю.

Распутала косу и протянула служанке голубую ленту.

— Вот её покажи тому, кому скажу. И твоя станет. Возьми. Просто передай, что я здесь, — тут Лада осеклась, соображая, как же глухонемая передать послание сможет, но потом решила, что как-нибудь сладит. В деревне знают, кто такая Глафа, откуда она, а Богдан, должно быть, уже догадался, что с Ладой беда приключилась.

Она всё переживала, что любимый, не найдя вчера Ладу под ивой в условленный час, отправится в поместье её разыскивать. Впрочем, она утешала себя тем, что такое случалось уже. Лада иногда не могла явиться в место встречи, Богдан знал о том, но один день, положим, он бы пропустил, а второй? Нет, сегодня точно стерпеть не сможет!