Мужчина из моего прошлого

Глава 12.

Дима Соболев

Присутствующие приветствуют меня, к нам с Олесей подходит ее… эм, пускай будет парень. Мне всегда сложно охарактеризовать Павла. Ему сорок лет, и они с Олесей просто живут вместе. Слово «сожитель» мне не нравится, а «парень» или «молодой человек» сорокалетнему лысеющему мужику вроде как не очень подходят.

— Привет, — протягивает мне руку.

Я с удовольствием жму ее. В целом, Павел нормальный. Ну и я рад, что у Олеси наконец-то прошла детская влюбленность в меня.

— Ну, все в сборе, давайте за стол! — радуется сводная сестра.

Я сажусь на свободный стул, и тут же рядом со мной опускается брюнетка. Через несколько секунд я узнаю ее: мы ушли вместе с предыдущего дня рождения Олеси. Кажется, она тоже актриса.

— У нас с тобой только одно место встречи, — произносит с иронией.

— Место встречи изменить нельзя, — цитирую название фильма. — Я рад тебя видеть. Карина, верно?

— Мне приятно, что ты помнишь мое имя.

А еще я помню, что Карина хороша в постели. Судя по ее заинтересованному взгляду, блуждающему по мне, она не против снова уйти со мной с этого праздника жизни. Девушка за год не изменилась. Темное каре по плечи, тонкая фигура, как у балерины, длинный стройные ноги. А вот грудь стала значительно больше.

— Я решилась на пластику, — ловит мой взгляд на своих сиськах. — Теперь у меня третий размер.

— Люблю третий размер.

Карина издаёт смешок и закидывает ногу на ногу. И без того короткое платье задирается, оголяя мне больший участок. В джинсах становится тесновато раньше времени, и я заставляю себя поднять взгляд с ее прекрасной фигуры на карие глаза.

— Что будешь пить?

— Сок. У меня через несколько дней важное прослушивание, нужно следить за питанием.

Наливаю ей в стакан апельсиновый.

— Как дела в киноиндустрии?

— Хорошо! Меня утвердили на роль в одном фильме, скоро будут прослушивания для другого. Очень нервничаю.

— Я уверен, ты справишься.

— Да брось, — смущенно отмахивается. — Мне иногда кажется, что я бездарность.

— Ну что ты, Карина, ты очень талантливая актриса.

Я продолжаю флиртовать с Кариной, и, кажется, она не против уйти отсюда вместе прямо сейчас, но мне сначала надо поговорить с Олесей. Где-то через час с начала застолья сводная сестра встает с места и выходит с парой друзей на улицу. Велев Карине ждать меня, направляюсь вслед за Олесей.

Сводная сестра стоит за компанию с курящими друзьями. Я присоединяюсь к ним и поддерживаю ничего не значащий треп. Вопросы уже пчелиным роем жужжат в голове. Я и так слишком долго ждал после встречи с Соней. Наверное, надо было сразу поехать к Олесе, а не дотягивать до ее дня рождения.

Наконец-то курящая компания выбрасывает бычки и разворачивается обратно к ресторану. Я перехватываю Олесю за руку.

— Подожди минуту, надо поговорить.

— Да, конечно, — сводная сестра лучезарно улыбается, щеки слегка покраснели от выпитого.

— Олесь, у меня к тебе несколько вопросов. Отвечай, пожалуйста, честно.

— Что-то случилось?

— Дело в том, что я недавно кое-кого встретил…

— Кого?

— Помнишь, в мажорской школе я встречался с одноклассницей? Ее звали Соня, она была дочкой директрисы.

Олеся напрягается на глазах. Улыбка все еще припечатана к ее лицу, но сейчас она не естественная.

— Ну так… Смутно… — и издает нервный смешок. — А что?

— Ты сказала ей, что я умер?

Я внимательно слежу за реакцией Олеси. Вероятность того, что она сейчас начнет играть кино, почти стопроцентная. И мне нужно суметь распознать ее ложь.

На самом деле я всегда умел различать, когда Олеся говорит правду, а когда играет роль. Тогда, в мажорской школе, Олеся украла у одноклассницы телефон. Мать Сони вызвала меня и начала прессовать. Олеся не признавалась ни в какую. А мне хватило одного взгляда на сводную сестру, чтобы понять: она лжет.

Дома я хорошенько надавил на Олесю. Гораздо сильнее, чем ее прессовала даже Сонина мать. Олеся со слезами отдала мне айфон, я его продал, доложил свои деньги и вернул родителям пострадавшей девочки компенсацию.

Никогда в жизни мне не было так стыдно, как тогда перед Соней. Я понимал, что эта история дойдет до ее ушей, мать наверняка расскажет, и очень боялся, что Белоснежка решит расстаться со мной из-за воровства Олеси. Но Соня ничего мне не сказала. То ли так и не узнала о той истории, то ли просто не стала говорить.

— Эм… Что, прости? — Олеся включилась в роль.

— Олесь, я сейчас не настроен смотреть спектакль. И я правда не хочу портить тебе день рождения, — говорю спокойно, а сам чувствую, как в груди закручивается узел ярости. — Какого хрена ты сказала Соне, что я умер!?

Олеся, пойманная на лжи, делает вдох, открывает рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, не находит слов. Молчание затягивается.

— Олесь, не заставляй меня злиться, — мне уже с трудом удается выдерживать спокойный тон. — Я правда очень не хочу портить тебе день рождения.

— Ты тогда ушел в армию…

И замолкает.

— Твою мать, Олеся! — все-таки взрываюсь и перехожу на крик. Сводная сестра испуганно сжимается, вылупив глаза. — Хватит выделываться! Или ты мне все сейчас сама рассказываешь, или я за себя не отвечаю!

Злость закипает в венах и разливается по всему телу. Ладони автоматически сжимаются в кулаки, челюсть смыкается до боли в зубах. Олеся знает, каким я могу быть в ярости, поэтому пугается еще больше.

— Она тебя недостойна, ясно!? — взрывается криком. — Избалованная мажорка, вообще ничем не примечательная, ни кожи ни рожи. Что ты вообще в ней нашел!?

— А это не твое дело, — я хватаю Олесю за предплечья и встряхиваю. — Я повторяю свой вопрос: ты сказала Соне, что я умер?

— Да! Ты мне тогда звонил, сказал, что после присяги тебя определили в снайперы. Ну я испугалась за тебя, разыгралась фантазия…

— Ты в своем уме, вообще??? — еще раз хорошенько встряхиваю Олесю. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила!? — перехожу на крик. — Она все эти годы думала, что я мертв!

— Что мешало тебе поговорить с ней раньше? — язвит. — Ах да, она не была тебе нужна. Так с чего вдруг ты сейчас переживаешь за ее чувства? Знаешь, этой мажорке полезно было встряхнуться. Ай, мне больно, отпусти!

Уже теряя над собой контроль, я сдавливаю плечи Олеси, рискуя сломать ей руки.

— Мне больно!!! — верещит. — Пусти!!!

Резко выпускаю Олесю из рук, и она чуть не теряет равновесие на высоких шпильках.

— У меня синяки теперь останутся!

— Это все, что тебя сейчас волнует?

— Да!

— Ты правда не понимаешь, что ты натворила? Ты правда не понимаешь, что Соня считала меня мертвым?

— А что такого я сделала? Я о тебе заботилась, между прочим! Тебя тогда, как подменили! Ты сцепи сорвался, а потом в армию ушел. Судя по тому, что не забрал с собой вашу совместную фотографию в рамке, вы расстались, и все это происходило с тобой из-за нее. И знаешь, мне ее не жалко! Так этой мажорке и надо. И да, я считаю, что она тебя недостойна.

— А кто меня достоин?

— Кто-то получше и поинтереснее, чем она.

— Например, ты?

Олеся вспыхивает, как спичка, и заливается густой краской. Сводная сестра никогда не признавалась мне в своей подростковой влюбленности напрямую, а сам я предпочитал делать вид, что ничего не замечаю.

— Может быть, и я, — гордо вздергивает подбородок. — Расслабься, — добавляет с легким смехом через несколько секунд. — Больше я в тебя не влюблена. Но я по-прежнему считаю, что та Соня и мизинца твоего не стоит. Никогда не понимала, что ты нашел в этой амебе.

— Еще одно слово про Соню, и я не посмотрю на то, что ты девушка и у тебя день рождения, — зловеще предупреждаю.

— А сейчас-то тебе какая разница? Столько лет прошло. Вы давно не вместе.

— Я запрещаю тебе говорить о ней в таком тоне.

— Пф, да пожалуйста. С удовольствием не буду говорить о ней вообще.

На этих словах Олеся разворачивается на шпильках и чуть ли не бежит обратно в ресторан.

Я еще какое-то время остаюсь стоять на улице. Тело потряхивает мелкой дрожью. Я, конечно, всегда знал, что Олеся способна на подлость, но чтобы настолько… У меня даже в голове это не укладывается.

Соня искала меня после расставания, а Олеся сказала ей, что меня убили.

Такое даже в страшном сне вообразить сложно. Сколько лет прошло? В июне будет семь, как мы расстались. Олеся обмолвилась, что общалась с Соней после моей присяги. Значит, это было где-то в августе.

Все эти годы Соня жила с мыслью, что меня нет.

Вышла замуж.

Родила ребенка.

И все это, думая, что я мертв.

«Я семь лет ставила тебе в церкви свечки за упокой», так Соня мне крикнула в больнице.

— Все хорошо? — неожиданный голос рядом заставляет меня встрепенуться.

Карина смущенно переминается с ноги на ногу.

— Ты долго не возвращался в ресторан, я подумала, может, что-то случилось…

— Все нормально, — отвечаю задумчиво и еще раз окидываю девушку взглядом. — Я уже уезжаю. Хочешь со мной?

Карина кокетливо закусывает нижнюю губу.

— Хочу.

Я даже не возвращаюсь в ресторан, чтобы попрощаться с Олесей. Достаю ключи от машины и снимаю ее с сигнализации. У Карины сумочка тоже с собой, поэтому она сразу залезает в салон.

Но несмотря на девушку с соблазнительными формами в соседнем кресле от меня, я не могу думать ни о чем, кроме Сони. Все, о чем я запрещал себе вспоминать, вырвалось наружу. Как самый первый раз увидел ее. Как первый раз поцеловал. Как делали презентацию в библиотеке. Как пошли на первое свидание. Как признавались друг другу в любви.

А еще Питер. Как растворялись там друг в друге, подолгу не вылезая из постели. Как целовал каждый сантиметр ее кожи, как засыпали в обнимку…

Все-все вспоминаю, о чем почти семь лет запрещал себе думать.

— Ты не мог бы, пожалуйста, вести потише? — голос Карины снова вырывает меня из мыслей.

Опомнившись, вдруг осознаю, что выжимаю педаль газа на полную. Мы мчимся по Варшавке в сторону области. Должно быть, я надолго завис в мыслях, раз мы на выезде из Москвы.

— Да… прости.

— Тебе так не терпится добраться до кровати? — Карина игриво хихикает.

— Очень не терпится.

Как только мы выезжаем из Москвы, я сворачиваю в первый попавшийся поворот, увожу машину подальше от главной дороги и останавливаюсь на пустыре между деревьями.

— Зачем ждать дома? — отстегиваю ремень.

Карина делает то же самое. Через мгновение я притягиваю ее к себе для поцелуя, параллельно сминая силиконовую грудь.

— Нравится? — спрашивает мне в губы. — Я без лифчика.

В джинсах тут же становится тесно.

— Нравится.

Отодвигаю назад сиденье, запускаю ладонь в волосы Карины и склоняю ее голову к паху. Несколько секунд она возится с ремнем, а затем я прикрываю глаза от наслаждения.

Глава 13.

Известие о том, что Дима жив, безусловно, перетряхнуло мою жизнь похлеще похищения клоунами. Я вдруг на все стала смотреть иначе. Во-первых, просто радоваться каждому дню. Вот мы обычно не задумываемся, а ведь это неимоверное счастье — просыпаться каждое утро и просто жить: готовить родным людям завтрак, целовать ребенка и вдыхать его детский запах, ждать вечером встречи с семьей.

Во-вторых, злость и обида на Диму за то, что не искал меня, улеглись, и я стала просто радоваться тому, что он жив, и у него все хорошо. Ведь это же прекрасно. Вот уж кто-кто, а Дима Соболев никогда не заслуживал смерти.

События, произошедшие со мной так стремительно, в корне изменили мое мироощущение. Мне вдруг стало совестно, что я мало общаюсь с мамой и сестрой, что Владик их плохо знает. Поэтому в ближайшую субботу, когда у Игоря очередные роды, я беру сына и еду к маме. Приезжать в родительскую квартиру всегда больно, ведь здесь все напоминает о папе и о моих счастливых школьных днях.

— Привет, — Настя открывает дверь и удивленно смотрит на нас с Владиком.

— Привет, — улыбаюсь. — А мы к вам в гости.

— Ой, проходите, — пропускает нас в квартиру. — Мам, это Соня с Владиком!

Ошарашенная мама выглядывает из спальни. На ней строгая юбка и белоснежная блузка, что говорит о том, что она только что вернулась из школы и еще не успела переодеться. Когда я вот так бросаю сходу взгляды на маму, внешнее сходство с ней становится мне все более очевидным. У нас обеих белоснежная кожа и от природы светлые волосы.

— Здравствуйте, а почему без предупреждения? — мама спешит обнять меня, затем опускается перед Владиком и прижимает его к себе. — Я бы к вашему приходу что-нибудь приготовила.

— Ой, да не надо ничего. Мы просто посидим. У Игоря рожает жена какого-то известного рэпера. Он долго будет с ней возиться.

— У папы сегодня снова день рождения, — смеется Владик.

— Да уж, у нашего папы почти каждый день дни рождения.

Произношу «у нашего папы», и самой как-то не по себе становится. Тут же в голове возникает Дима: повзрослевший, возмужавший, сильный… Быстро отворачиваюсь к шкафу, пока никто не заметил моего замешательства. Снимаю куртку, вешаю на вешалку. Мои действия механические, перед глазами до сих пор лицо Димы, а внутри все кричит: «Отец моего сына — Дима! Дима! Дима!».

— Идем мыть ручки, — мама ведет ребенка в ванную.

— Я рада тебя видеть, — ко мне подходит Настя и обнимает за пояс.

Поворачиваюсь к сестре и крепко обнимаю в ответ.

— Как ты?

— Нормально, учусь. Ты совсем не приезжаешь и не звонишь, — произносит с упреком. — Мы с мамой иногда думаем, что больше не нужны тебе.

В горле моментально образовывается ком, и я сильнее сжимаю сестру в руках. Насте тринадцать лет, у нее переходный возраст, и я понимаю, что именно сейчас ей, как никогда, важно чувствовать себя нужной и любимой близкими людьми.

— Это не так, вы очень мне нужны. Простите, что редко приезжаю.

Целую сестру в макушку и глажу по длинным распущенным волосам.

— Все-таки надо было мне вчера не полениться и испечь пирог, — сетует мама, выходя с Владиком из ванной.

— Да не суетись, мам. Или, если хотите, можем сейчас вместе испечь?

— О, давайте! — с энтузиазмом восклицает Настя.

Мы перемещаемся на кухню, где принимаемся втроем делать яблочный пирог. Уже через пять минут Владику становится с нами скучно, и он уходит в зал смотреть мультики. А мы с мамой и Настей так включаемся в процесс, что даже не замечаем, как пролетает время.

В груди разливается то самое приятное тепло, которое я испытывала, когда вмои школьные годы мы с мамой что-нибудь готовили вместе, а маленькая Настя сидела с нами и щебетала о садике. А потом возвращался с работы папа, и мы с сестрой бежали в прихожую его встречать. То были времена, когда я еще не знала Дмитрия Соболева, и в моих отношениях с родителями все было хорошо.

Так хочется, чтобы Настя помнила папу. Ей было десять лет, когда он умер. Вроде возраст уже более-менее сознательный, но чем дальше будет идти жизнь, тем сильнее из Настиной памяти будет стираться папино лицо. Даже я иногда ловлю себя на мысли, что не могу сходу воссоздать его лицо. Требуется несколько секунд, чтобы вспомнить все черты.

Пирог получается очень ароматным: с ванилью и корицей. Даже Владик с удовольствием съедает два кусочка, сидя у мамы на коленях. Она так с ним возится и чуть ли не с ложечки кормит. На самом деле эта картина режет глаз. То, как мама любит внука… Иногда это не укладывается в голове. Ведь мама прекрасно знает, кто настоящий отец Владика.

Но насколько сильно мама терпеть не могла Дмитрия Соболева, настолько сильно она любит его сына.

— Расскажите мне, как дела в школе? — прошу маму с сестрой.

— Да ничего нового, — пожимает плечами родительница. — Одни дети сменяют других. И оглянуться не успеваешь, как вырастают.

— Антонина Павловна еще ведет книжный клуб?

— Ведет. Но сейчас он не пользуется такой популярностью у учеников.

— Почему?

— Все больше дети в телефонах и компьютерах, все меньше в книгах.

— Я тоже хочу компьютер! — тут же оживляется Владик.

Ну вот, началось. Я уже закатываю глаза и тяжело вздыхаю.

— А ты умеешь им пользоваться? — спрашивает мама. — Зачем тебе компьютер?

— Мне кажется, что умею. Папа обещал купить мне, когда я пойду в школу.

Снова при слове «папа» из уст Владика меня будто током прошибает. Опять вспоминаю Диму, и совесть начинает точить в груди. Одно дело, когда я считала Диму мертвым, и поэтому вышла замуж и позволила чужому мужчине называться отцом Владика, а другое дело, когда Дима жив.

Вопрос, должна ли я была сказать Диме о Владике не даёт мне покоя. В больнице я была слишком эмоциональна и зла из-за того, что Олеся обманула меня, а сам Дима даже не пытался искать. Но сейчас эмоции улеглись, и я то и дело думаю, а как бы оно все было, если бы Олеся не солгала так жестоко, если бы дала мне новый номер Димы.

Я бы позвонила ему в армию и сказала, что беременна. А еще сказала бы, что люблю его больше жизни и мечтаю стать его женой. Конечно, он бы не смог ко мне приехать, из армии же нельзя уезжать. Но я бы дождалась Диму, родила Владика, потом он бы вернулся со службы. И мы бы обязательно что-нибудь вместе придумали. У нас был бы наш сын и наша любовь, а все остальное приложилось бы.

Вот только слишком много сослагательного наклонения и частицы «бы».

Но все сложилось так, как сложилось. Я вышла замуж за хорошего человека, который был рядом и помогал в самые тяжелые минуты, который принял меня с ребенком от другого мужчины и ни разу ничем не упрекнул. Игорь любит Владика, Владик любит Игоря. Я тоже вполне довольна своей жизнью и счастлива. Что еще нужно? Кому станет лучше от того, что я скажу всем правду?

Да у меня и возможности нет сказать Диме о ребенке, даже если захочу. Мы снова потерялись на неопределенное количество лет, а может, и навсегда. У меня нет контактов Соболева, у него нет моих. К тому же неизвестно, а нужен ли Диме сейчас шестилетний ребёнок. Может, Соболев сам собирается жениться или уже женат. Я же не знаю, что у него в личной жизни.

— Я хочу сходить в школу, — говорю маме с Настей. — Мне кажется, я не была там с выпускного.

— Приходи в любой день, — предлагает родительница. — Повидаешь своих учителей, они часто про тебя спрашивают.

— Я хочу сейчас. Можно?

— Сегодня суббота, учителя уже все ушли.

— Мне не нужны учителя. Я просто хочу пройтись по коридорам.

Мама с Настей удивленно переглядываются. А у меня же внутри все подгорает от желания.

— Да, конечно, — отмирает родительница. — Можем сейчас сходить.

Я тут же подрываюсь с места и бегу в прихожую одеваться. Схватившись за куртку, притормаживаю и гляжу на дверь своей комнаты. Бросаю верхнюю одежду и мчусь в свою спальню. Судорожно оглядываю пространство, в котором не была очень давно, и трясущимися пальцами выдвигаю ящики стола.

Шкатулка, поющая балерина, второе дно — и вот он. Старенький кнопочный телефон с зарядкой, который мне дал Дима, чтобы мы могли тайно общаться. Здесь должны быть сохранены все его смски.

Возвращаюсь в прихожую и натягиваю куртку, дрожа от перевозбуждения. Мне кажется, мама, Настя и Владик возятся ужасно долго. Сын вообще не понимает, почему он должен куда-то идти, по телевизору же начинается «Человек-паук».

А мне так не терпится, что уже чуть ли не подпрыгиваю. Чувство предвкушения чего-то долгожданного разливается по венам. По дороге до школы я уже начинаю ловить дежавю. Вспоминаю, как по этому самому скверу мимо садика Насти шла вместе с Димой. Вспоминаю, как он провожал меня до дома самый первый раз: после книжного клуба. А потом у моего подъезда нагло поцеловал, а я дала ему пощечину.

— Чему улыбаешься? — вырывает меня из воспоминаний голос сестры.

— Вспоминаю, как ходила по этой дороге в школу. Такое счастливое было время.

— Да… Папа был жив, — с тоской произносит Настя, и я крепче сжимаю ее ладонь.

Порог школы я переступаю с замирающим сердцем. Здесь абсолютно все напоминает, кричит, вопит о Диме. Хотя Соболев всего-то проучился в нашей школе один месяц. Но вот здесь у гардероба мы с ним постоянно обменивались колкостями, когда еще не начали встречаться.

Захожу в столовую. Сначала смотрю на столик, за которым сидела с друзьями, а потом перевожу взгляд туда, где во время обеда был Дима. Он в основном сидел с Лерой Полежаевой, но мы постоянно переписывались.

На непослушных ногах следую в кабинет, где проходит книжный клуб. Замираю на пороге, смотрю на стулья, выстроенным кружком, и вижу нас с Димой, а в ушах уже звучат оживленные голоса:

— Как вы считаете, предала ли Софья Чацкого, не дождавшись его возвращения? — спрашивает Антонина Павловна.

— Да! — восклицает Дима первее всех.

— Так, Дмитрий, обоснуй.

— Чацкий и Софья росли вместе и любили друг друга. Но когда Чацкий уехал из Москвы в Петербург, Софья увлеклась Молчалиным.

— Чацкий уехал на три года! — возмущенно выпаливаю. — И за эти три года ни разу не написал Софье! Она должна была сидеть у окна и ждать его возвращения, что ли?

— Ну, вообще-то, да, — с вызовом говорит мне Дима. — Я считаю, что Софья должна была ждать Чацкого.

Интересно, считает ли Дима так до сих пор? Что героиня книги должна ждать героя, который уезжает и не пишет.

— Мааам, что мы здесь делаем? — хнычет рядом Владик. — Пойдем уже домой?

Я молча склоняюсь к сыну и поднимаю его на руки. Прижимаю крепко к своей груди и целую в макушку, чувствуя, как выступают слезы на глазах.

— Еще чуть-чуть погуляем по школе и пойдем домой.

Держа Владика на руках, иду в библиотеку. Наверное, здесь все и началось. Смотрю на стол, за которым мы с Димой сидели и делали презентацию, тихо переговариваясь. У меня тогда от его близости сердце ходуном заходилось. Мне казалось, я такая глупая по сравнению с ним. А после презентации Дима снова проводил меня до дома. Уже тогда у меня земля под ногами плыла в присутствии этого парня.

Осталось последнее место. Наше с Димой место. Опускаю Владика на ноги и веду за руку в начальную школу. Там сворачиваю под лестницу и едва сдерживаю подкатывающие к горлу рыдания.

Здесь Дима целовал меня на переменах, здесь рассказал, как увидел меня самый первый раз на олимпиаде. Я приваливаюсь спиной к стене и опускаю веки, из-под которых по щекам заструились слезы.

— Мам, почему ты плачешь? — испуганно спрашивает Владик.

Ничего не отвечая, прижимаю ребенка к ногам. И я как будто снова слышу Димин шепот на ухо:

— Ужасно соскучился по тебе, Белоснежка.

Уже после расставания и окончания школы и продолжала приходить сюда под лестницу, ожидая, что однажды Дима появится. Но он так и не пришел. А потом Олеся сказала мне, что Дима умер, а я наивно поверила.

Но я ведь даже представить не могла, что такими вещами можно шутить…

Громкий звон рингтона моего мобильного заставляет буквально подпрыгнуть от неожиданности.