По следам Лейва Счастливого

НОВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ. ОТКРЫТИЕ КУЗНИЦЫ

Предварительные итоги раскопок в Ланс-о-Мидоузе были очень многообещающими. Многое говорило за то, что постройки норманнские; мы не нашли ничего, что указывало бы на эскимосов или индейцев, а также на европейских рыбаков или китобоев. Но до конца работ было еще далеко, и мы с волнением ожидали новых находок.

Да, похоже, что совсем немного остается до того дня, когда можно будет ответить на важный вопрос: кем и как была открыта Северная Америка. И я решил, что к очередной экспедиции (1962 г.) нужно привлечь видных ученых из других стран. От Исландии участвовали доктор Кристьян Эльдъярн, профессор Торхаллур Вильмюндарсон и Гисли Гестсон; от Швеции – Рольф Петре; от Канады – доктор Вильям Тейлор и доктор Иэн Уитикер; от Норвегии, кроме моей жены Анны Стины и меня, – геолог Кари Хеннингсмуэн, фотограф Ханс Виде Банг и Бенедикта Ингстад. Археологической частью руководила Анна Стина.

Норвежские члены экспедиции выехали в поле раньше других. Для перехода от Галифакса до Ланс-о-Мидоуза канадские власти любезно предоставили нам судно «Истор» с командой. Вообще представители военно-морского ведомства – контр-адмирал Дайер и другие – очень много сделали для нашей экспедиции.

Капитан Сэм Лиллингтон поднялся на мостик, и «Истор» двинулся на север. Мы плыли по-княжески, нас обхаживали и обслуживали. Совсем не то, что самим воевать с волнами!.. Часть пути совпала с прошлогодним маршрутом. «Истор» летел словно птица, и я невольно вспоминал, как наш «Халтен», кашляя одним цилиндром, плелся со скоростью три узла по периферии урагана Эсфирь.

Мы не сомневались, что быстро дойдем до цели. Но когда «Истор» приблизился к северной части западного побережья Ньюфаундленда, наша уверенность поколебалась. Навстречу нам, подгоняемые крепнущим ветром, густо шли большие льдины. Это было в середине июня, мы находились примерно на широте Лондона. Нечего было и пытаться обогнуть северную оконечность острова, оставалось только поспешить в Сент-Антони, пока нас не затерло. «Истор» стал медленно пробиваться на запад. Капитан был воплощенное спокойствие, но я догадывался, что происходит в его душе – ведь судно было отнюдь не приспособлено к плаванию во льдах. Наверно, он мысленно молился богу, когда очередная льдина с грохотом ударялась о борт или задевала винт.

Мы добрались до Сент-Антони. Теперь у нас был один выход: пересечь полуостров и попробовать попасть в Ланс-о-Мидоуз с запада. Мы перебросили все снаряжение в залив Пистолет, наняли двух помощников и три рыбачьих бота и поплыли вдоль северного побережья на восток. Удастся ли с этой стороны пройти сквозь льды? Поначалу надежды было мало, но мы петляли от полыньи к полынье, и всякий раз, когда казалось, что мы бесповоротно застряли, опытные рыбаки находили выход. Возле Шип-Коува мы, к своему удивлению, встретили небольшую лодку. Муж с женой и двое детей преспокойно ловили рыбу, словно опасные льды вокруг были для них чем-то привычным. Крупная треска так и мелькала в воздухе.

Смеркалось, когда впереди показался Ланс-о-Мидоуз. Похоже, все в порядке. И тут мы наткнулись на сплошной пояс льдов. Неужели затрет у самой цели? Выскочив на лед, мы рубили его топором, расталкивали шестами и все-таки протиснулись к берегу. Это было 24 июня. Вот так неодинакова здесь ледовая обстановка в разные годы. Годом раньше мы вообще не видели льдов. Поставили палатки, и раскопки возобновились. Мало-помалу лед пропал, и только два айсберга остались между островами.

Потом в заливе сел гидроплан, на котором прилетел доктор Вильям Тейлор, археолог Национального музея Канады. Для нас было очень важно участие знатока археологии эскимосов и индейцев; к тому же доктор Тейлор хорошо знал, как развивалась канадская культура после повторного открытия. Несколько позже прибыл доктор Иэн Уитикер из Ньюфаундлендского университета, находящегося в Сент-Джонсе. Оба они оказались чудесными людьми, полными жизнерадостности, присущей тем, для кого жить в палатке в далеком краю дело обычное.

По утрам геолог Кари Хеннингсмуэн отправлялась на охоту ... за болотами. Ни ветер, ни дождь не могли укротить ее энергию. Кари Хеннингсмуэн интересовал особый тип болот, и когда она находила искомое, то брала длинным буром пробы пластов, в которых сохранилась цветочная пыльца растений давней поры. Пыльца может сохраняться тысячи лет. У каждого вида растений своя пыльца, изучая ее, можно определить, каким цветам, каким деревьям она принадлежала.

Пыльцевой анализ позволяет судить об изменении растительности и о колебаниях климата. Нам было важно узнать, какой климат царил на Ньюфаундленде около тысячи лет назад, когда Лейв Эрикссон и другие норманны ходили в Северную Америку.

Мы надеялись также, что исследования Кари Хеннингсмуэн скажут нам что-то о колебаниях земной коры. Геологам пока мало известно о колебаниях суши на Ньюфаундленде. Если тысячу лет назад уровень моря был намного выше, кораблям, вероятно, было легче войти в мелкий теперь залив. Может быть, даже устье реки было доступно для судов.

С волнением следили мы за раскопками на большом участке, открытом Анной Стиной годом раньше. Обнажились новые помещения, очаги, земляные печи, непонятные канавки. Работа на этом раскопе была закончена лишь через год, поэтому подробно об этом я расскажу в другой главе. Здесь укажу только, что площадь дома была примерно 20 х 16 метров, и он состоял из пяти (возможно, шести) помещений.

– Эй, в палатке! – доносилось снаружи каждое утро, после чего к нам заглядывала бородатая физиономия Биг Чифа.

Мы еще протирали глаза, а Джордж Декер уже полным ходом рассказывал очередную историю. О мяснике, который откапывал трупы и продавал мясо, о пиратах, которые украли красивую невесту, об одной женщине, которая колотила мужа поленом и отличалась а wonderful miserable temper (замечательно подлым нравом).

Чтобы разнообразить стол, я отправился в рыбачий поселок, где, по слухам, можно было раздобыть омаров. За неслыханно низкую цену, каких-нибудь тридцать крон, я получил полный мешок омаров. С живой ношей я зашагал через болота и холмы обратно; и когда высьшал добычу на траву перед палаткой, то-то было радости! Мы устроили пир, предвкушая, как много дней будем наслаждаться королевским блюдом. Но полный мешок омаров – это немало, и с каждым днем наш восторг умерялся. Скоро мы уже не могли смотреть на этих огромных ракообразных.

Погода была совсем не та, что в прошлом году, когда мы радовались солнечному теплому лету. С моря, неся дождь, часто дул холодный ветер. Комаров было мало, цветы еще не появлялись. Непогода губила их, поэтому осенью даже на самых урожайных местах почти не было ягод. Плохо было и с рыбой. Видно, прибрежная вода показалась треске слишком холодной, и она отступила в море. Да, плавучие льды сильно влияют на климат.

Здесь год на год так не похож, что мореходы, высаживаясь на этот берег в разные годы, могли получить прямо противоположное впечатление о крае. В «Саге о гренландцах» в описании базы Лейва Эрикссона всячески расхваливается Винланд. В «Саге об Эрике Рыжем» говорится, что на базе Торфинна Карлсефни, которая, очевидно, тоже находилась в Винланде, зима выдалась суровая и стало трудно с едой. И те и другие сведения вполне приложимы к Ланс-о-Мидоузу, где погода и ход рыбы могут очень сильно различаться.

Когда бушевал шторм, нашим женщинам приходилось трудновато. Как-то ночью разверзлись хляби небесные, Черная Утка разлилась и подобралась к женской палатке. Дождь лил во все щели, имущество поплыло, и женщины провели ночь, сидя у стола на складных стульях, – ноги в воде, голова на столе... Но они не жаловались.

Прибыли исландцы – доктор Кристьян Эльдъярн, Торхаллур Вильмюндарсон и Гисли Гестон – и шведский археолог Рольф Петре. На берегах Черной Утки стало совсем людно. Мы нарочно оставили нетронутые площадки для других археологов, и теперь швед получил свой участок, исландцы – свой. Кое-где явственно проступали признаки деятельности человека, в других местах ничего не было видно, но расположение участка позволяло надеяться на новые находки.

На древней береговой террасе, изогнувшейся дугой на северо-восток от Черной Утки к морю, было обнаружено шесть площадок со следами жилья. Но под дёрном могли скрываться еще следы. Один участок, казалось, особенно подходил для строительства. Рольф Петре взялся копать на нем и вскоре натолкнулся на культурный слой, в котором было много древесного угля. Он вскрыл площадку размером примерно 10 х 5 метров. В середине площадки был след кострища, рядом – выложенная сланцем угольная камера известного по гренландским раскопкам вида. Петре сделал важные находки: обломок костяной иглы норманнского типа, кусок меди длиной около пяти сантиметров, с поперечными рисками. Он лежал в очаге. Лабораторный анализ показал, что медь не чистая, выплавлена примитивным способом и содержит разные примеси. Эту находку нельзя считать эскимосской или индейской, они знали только самородную медь почти без примесей и ковали ее вхолодную. Плавильный процесс был им незнаком. Трудно сказать, чем служил кусок, найденный Петре. Возможно, это была бляха с ремня, нечаянно оброненная в очаг.

Благодаря тому, что медяшка лежала в очаге среди древесного угля, удалось примерно установить, когда ее обронили. Радиоуглеродный анализ на С-14 дал 900 год н. э. ± 70 лет. Это тот период, когда норманны ходили в Винланд.

Чуть севернее большого раскопа находилась своеобразная широкая яма. Почти такая же яма была обнаружена на другом берегу реки, ближе к морю. Петре и исландцы поделили между собой эти объекты. Глубина обеих ям была около семидесяти сантиметров. Диаметр первой около двух метров тридцати сантиметров, длина и ширина второй (по верху) – 230 х 110 см. В ямах лежали зола и древесный уголь, а также окатанные морем камни величиной с кулак, явно обожженные огнем.

Очевидно, это были земляные печи; в них закладывали раскаленные камни и потом засыпали сверху землей. Земляные печи известны, начиная с каменного века, в разных странах. Раскопки показали, что такими печами охотно пользовались норманны в Гренландии, причем, позднее, чем во многих других местах. Чаще всего земляные печи помещались в домах, а иногда и на воле. В Гренландии они, наверно, применялись так широко потому, что трудно было раздобыть котлы для больших семей.

Итак, винландцы были хорошо знакомы с земляной печью. И естественно, что вдали от дома, в дальних странах, где они имели лишь минимум снаряжения, умение обойтись таким устройством, конечно, было очень кстати. Ежедневно нужно было готовить пищу для большого отряда. Так, в экспедиции Лейва Эрикссона участвовало тридцать пять человек, с Торвальдом пошло тридцать, Карлсефни взял с собой сто шестьдесят человек, Фрёйдис – около семидесяти. Большие ямы в Ланс-о-Мидоузе могли вместить изрядное количество тюленьего или китового мяса; разделанный олень весь вошел бы в такую печь. Вспоминается стих Торхалла Охотника, в котором сказано, что участники отряда Торфинна Карлсефни варили кита в Винланде.

Чтобы не предварять археологические отчеты, я не буду рассматривать здесь вопрос, можно ли определенно считать эти печи норманнскими. Скажу только, что вполне естественно связать их с древним поселением на террасе. Радиоуглеродный анализ дал дату ям, близкую к возрасту построек.

Петре исследовал, кроме того, обширный участок за постройками, где могли находиться мусорные кучи. Почва и здесь была такая, что на сохранность предметов трудно рассчитывать. Кости превратились в порошок. Находок сделано было мало.

Годом раньше в одном из раскопов мы подобрали довольно большой кусок шлака. Необычная находка заставила нас призадуматься. Можно было предположить, что жители домов на древней террасе добывали железо из болотной руды.

Коротко опишу, как выглядел этот процесс в эпоху викингов и в средние века в Норвегии. Сперва выжигали древесный уголь. Болотную руду собирали под дёрном возле болот, затем дробили и прокаливали над костром, чтобы выжечь органические вещества и выпарить влагу. Потом яму в земле (горн), выложенную камнем или обмазанную глиной, заряжали смесью руды и древесного угля; уголь поджигали и мехами вдували воздух. При восстановлении окисла в яме получается шлак и кусок железа (крица). В этом процессе важно, чтобы температура была достаточной для плавления шлака (не менее 1100°С), но недостаточной для плавления железа (не более 1250-1400°С). При слишком высокой температуре получался чугун, а от него было мало толку. Как удавалось точно держать температуру в нужных пределах, еще не выяснено, но очевидно, что для этого требовался большой опыт.

Крицу доставали клещами, клали на наковальню и выбивали молотом шлак. Закалка тоже была делом не простым. Железо нагревали до определенной температуры, затем быстро охлаждали в воде. Лишь после этого из него можно было изготовлять ножи, топоры, оружие.

Словом, добывать железо из болотной руды было сложно, справиться с этим мог только знающий человек, прошедший все ступени обучения хитрой науке. Моряк, попавший в Ланс-о-Мидоуз и случайно нашедший болотную руду, не сумел бы извлечь из нее железо, если бы не был кузнецом – знатоком своего дела.

Итак, в раскопках Ланс-о-Мидоуза мы подобрали куски шлака, теперь необходимо было узнать, есть ли здесь болотная руда, где находилась яма для выжигания угля и горн, в котором выплавлялся металл, и, наконец, где стояла кузница?

Болотную руду Эльдъярн нашел возле самой реки, по соседству с раскопками и большим болотом. Руды было много, стоило копнуть дёрн, как открывался плотный слой комков. Они были разной величины, самые большие – с куриное яйцо ржаво-красного цвета, а на изломе – с красивым синеватым отливом. За рекой, на краю береговой террасы была большая яма, явно вырытая людьми. Мы все гадали, что бы это могло быть; одна Анна Стина с чисто женским упорством твердила, что это кузница.

Участок отвели исландцам, и они взялись за работу с великим пылом и старательностью. Сразу под дёрном их ожидала замечательная находка – чудесный овальный светильник из стеатита – явно изделие дорсетских эскимосов. Очевидно, здесь некогда жили эскимосы. Исландцы продолжали углубляться в культурный слой. И вот однажды по лагерю прошел слух, что на террасе происходит нечто из ряда вон выходящее. Мы поспешили туда. Сидя на корточках, ученые что-то лихорадочно собирали, словно это было золото.

Шлак... Множество комков шлака – маленьких и побольше, с куриное яйцо. Зарываясь все глубже, они собрали несколько сот комков общим весом около пятнадцати килограммов. Нашли также тонкие полоски железа, которые хорошо притягивались магнитом, и болотную руду. На откосе, спадающем к реке, тоже подобрали шлак и руду.

И когда маленькая площадка на краю береговой террасы была раскопана, нашим глазам предстала простая, но увлекательная картина. Размеры площадки 2,75 х 3,75 метра. Земляной пол покрыт черными пятнами угля. Посередине площадки сантиметров на восемь возвышался врытый в почву ровный, плоский камень длиной около двадцати пяти сантиметров. Первоначально он был длиннее, но один конец откололся, и куски торчали по соседству. Рядом находился очаг. Теперь не приходилось сомневаться, что здесь находилась кузница. Плоский камень служил наковальней, очаг – горном. Я рассказываю лишь о самом главном, раскопки дали много интересных подробностей, но о них речь пойдет в научном отчете.

Естественно было предположить, что крицу, выплавленную из болотной руды, несли в кузницу, где из нее выбивали шлак. Но чтобы выплавить железо из руды, требовался древесный уголь. Где его выжигали?

Метрах в семи от кузницы на террасе находилась другая яма, исландцы принялись за нее. Под дёрном оказался слой древесного угля, и дальше тоже попадались слои угля, один из них толщиной до двадцати сантиметров. Глубина ямы до нижнего пласта угля – около семидесяти пяти сантиметров; вверху, где она шире, ее размеры примерно 2 х 2,5 метра. Очевидно, здесь-то и выжигали древесный уголь.

Оставалось только найти печь, где плавилась болотная руда. По опыту других раскопок мы знали, что это нелегкая задача. В Гренландии обнаружены и кузницы, и шлак, но ни одной печи; в Исландии, насколько мне известно, найдена лишь одна печь. Не повезло и нам в Ланс-о-Мидоузе, однако позже недалеко от кузницы, на гребне террасы, почти над самым откосом обнаружили груду шлака. Возможно, здесь и была печь, но со временем ее стенки обвалились.

Новые находки помогли нам лучше представить себе древнее поселение в Ланс-о-Мидоузе и обитавших здесь людей.

Стоит сказать несколько слов о том, как исторически развивалась добыча железа из болотной руды. Способ был известен в Европе за две тысячи лет до нашей эры; в Норвегии, во всяком случае, в пятом веке до нашей эры. Во времена викингов и в эпоху средневековья добыча железа в стране росла, оно стало играть очень важную роль в экономике. О производстве металла говорят многочисленные кучи шлака, комки железа и уголь, которые чаще всего находят в горных долинах. Выплавка железа стала не только постоянным занятием в хозяйстве, но и источником существования для многих. Норвегия полностью обеспечивала себя металлом, вероятно, даже часть вывозила. В Исландии, освоенной людьми около 800 г., выплавка железа из болотной руды была широко распространена во времена викингов и, наверно, продолжалась до XV века. В большинстве районов страны был найден шлак, открыта одна печь, обнаружено кованое железо. Наковальни делались и железными, и каменными, как в Ланс-о-Мидоузе. Способ производства был, несомненно, тот же, что в Норвегии. Судя по источникам, кузнечное ремесло пользовалось почетом. О норвежце Эгиле Скаллагриме, который переселился в Исландию во времена Харальда Прекрасноволосого (то есть был одним из первых переселенцев), сага говорит, что он был добрый кузнец и зимой вовсю занимался выплавкой железа из болотной руды. С берега моря он принес большой камень для наковальни. Утром Эгиль Скаллагрим начинал работать так рано, что челядь роптала. Тогда Эгиль Скаллагрим сочинил стих:

В норманнских селениях в Гренландии тоже найдены шлак и кузницы. Доктор Нильс Нильсен, который провел тщательные исследования, считает доказанным, что гренландцы добывали железо из болотной руды, причем, вероятно, уже с первых лет освоения. Исландцы и норвежцы, переселившиеся на арктический остров, привези с собой знание плавильного дела.