Кваздапил. История одной любви. Окончание

Интерлюдии

Осторожно, двери открываются

Чудес не бывает. И все же я верю в чудеса.

– Привет, – сказал я, распахивая дверь.

Мне никого не хотелось видеть, я никого не ждал, и кто бы ни пришел, открывать не тянуло. Из-за снов все время казалось, что происходящее со мной уже было, что любые слова повторяются, и кто бы ни пришел, встреча окажется вариацией знакомого сюжета. Я ошибся. За дверью близоруко щурилась, вглядываясь в темноту, хрупкая девушка. Лучше сказать – девочка. Если описывать одежду, то типовые блузка и джинсы ничего примечательного собой не представляли, а если ощущения…

Схваченные сзади в хвост длинные волосы были темными, но от нежной улыбки незнакомки становилось легко, тепло и светло. От девочки исходило необъяснимое обаяние, словно она – генератор положительных эмоций, что одним своим появлением дарит радость и поднимает настроение.

– Маша дома? – донесся тихий застенчивый голос.

– Нет.

– Странно, мы договаривались. Наверное, я пришла раньше. Подожду на улице.

– Стоять. – Я выскочил на лестничную площадку, как был, в халате и босиком, и перехватил за плечи собравшуюся уйти незнакомку. – Договаривались – значит, Маша скоро придет. Проходи на кухню, я созвонюсь и спрошу, где она.

В комнате взвыл знакомой мелодией мой телефон – сестренка меня опередила.

– Доброе утро, Санька, – раздался в трубке ее задорный голос. – Там Лелька Милованова должна подойти, а она такая зануда и перфекционистка, прямо как ты: если договорились на половину одиннадцатого, она и придет в половину одиннадцатого. Когда заявится, скажи ей…

– Время – десять тридцать одна, она здесь. Передать трубку?

– Нет, просто скажи, что я бегу.

Прежде чем выйти к гостье, я влез в джинсы и футболку.

– Маша сказала, что бежит, при этом забыла сказать, кто ты. – Наверное, стоило обратиться к «зануде и перфекционистке» на вы, но трудно называть ровесницу младшей сестры столь официально.

Гостья не обиделась.

– Мой папа – военный, из-за его работы мы часто переезжаем, на днях переехали в соседний с вами дом.

– Тогда давай, что ли, познакомимся. – Я набрал воздуха, чтобы представиться, но в последний момент задумался, как лучше назваться: полным именем или сокращенным.

После полного всегда следует переспрашивание, отчего приходится рассказывать историю про деда и желание родителей. Надоело, хотя дедом горжусь. Лучше эту подробность сообщать после, под настроение, когда рассказ действительно выглядит гордостью, а не скучной необходимостью. А сказать «Ксаня» или просто «Саня» – не слишком ли фамильярно? Я старше, и уменьшительное от полного имени покажется глуповатым (словно старик молодится) и, что еще хуже, со стороны может выглядеть как навязывание.

Паузу гостья приняла за ожидание и выпалила:

– Леля. А вас – Алексантий?

– Леля, если ты подруга моей сестры, а я не кажусь настолько старым или официальным, чтобы вызывать жалость или желание вытянуться по струнке и обращаться строго по имени-отчеству, то давай на ты и по имени, хорошо?

Леля робко кивнула и, пылая ушами, вытолкнула срывавшимся голоском:

– А вас… тебя зовут Кваздапилом?

– Если хочешь, зови меня как другие – Кваздик.

Леля помотала головой:

– Прозвище резкое и колючее, оно тебе не идет. Лучше по имени.

– Договорились. А Леля – это, как мне кажется, тоже сокращение. Как будет полностью?

Гостья опустила глаза.

– В то время родителям нравились песни одной певицы, и меня назвали Лолитой.

– Лолита?! Кхм.

Имечко – с хвостом смыслов, особенно для девочки в возрасте нимфетки. И с внешностью нимфетки – существа переходного возраста, застрявшего на пути из детства в зрелость, а не юной женщины, как моя Машка, у которой в ее годы есть уже и грудь, и попа, и манеры такие, что мужики облизываются. Конечно, все девочки-подростки выглядят и ощущают себя по-разному, за рубежом их даже разделили на категории: бобби-соксеры (примерно до тринадцати лет, название появилось из-за белых школьных носочков) и тинэйджеры (примерно от тринадцати до девятнадцати). Набоковская Лолита была типичным бобби-соксером, как и сегодняшняя гостья, а моя сестренка, ровесница Лели – явным тинейджером с замашками на полноценную взрослость. Взрослость зависит от внутреннего мироощущения. Некоторые до конца жизни остаются детьми. Например, я с удовольствием вернулся бы в детство. Если бы мог. А большинство тинейджеров и даже некоторые бобби-соксеры, вроде упомянутого книжного персонажа, упрямо спешат во взрослость, как они ее себе представляют. Зачастую физическое взросление обгоняет умственное, не говоря о душевном, из-за этого случается множество неприятностей. Ломаются судьбы. Между прочим, обычай, позволявший выходить замуж в двенадцать лет, в не кажущейся нецивилизованной Англии упразднили только к тридцатым годам двадцатого века, а во Франции брачный возраст девочек с одиннадцати до аж тринадцати лет подняли не так давно по мировым меркам – во второй половине просвещенного девятнадцатого века. Хорошо, что эти факты остались вне внимания Машки, иначе мое старшинство отправили бы идти лесом на все четыре стороны. А про распространенный на юго-востоке обычай выдавать девочек замуж с девяти лучше не вспоминать вовсе.

Сейчас передо мной сидела не сестренка, и я спросил:

– А твои папа с мамой читали…

– Не читали. Им потом рассказали, но они считают, что певиц люди знают лучше, чем каких-то книжных героев, и проблемы в моем имени не увидели.

Ну и родители. Не любят читать, так хотя бы кино посмотрели. Назвать девочку Лолитой в честь певицы – все равно, что назвать сына в честь предка Пушкина, не зная о Ганнибале Лекторе, а этот персонаж ныне – тоже часть современной культуры, и каннибала Ганнибала, как мне кажется, люди знают лучше, чем обеих вышеупомянутых Лолит. С другой стороны, возмутившие меня родители воспитали серьезную умную девочку, от которой окружающим светло и тепло. Это многого стоит. Моих папу с мамой я очень люблю и на других не сменяю, но легкомысленной вертихвосткой Машкой на Лелю в качестве сестры я поменялся бы прямо сейчас.

Чувствовалось, что тема имени гостье неприятна, и все же мне не терпелось узнать все до конца.

– Ты сама, как вижу, читала. Давно? Книжка Набокова – она не для маленьких.

– Пришлось.

– Не любишь читать?

– Наоборот, люблю.

Ответ порадовал. Машка читала редко, только из-под палки или когда о некой книге говорили друзья и подруги.

– Что любишь читать?

– А когда ты делаешь утреннюю зарядку, какие упражнения больше любишь – силовые или на растяжку?

– Те и другие. – Вопрос поставил в тупик: как можно выбрать между, например, зимой и понедельником? – Они все полезны. Правда, иногда это зависит от настроения…

Зарядку я всегда делал тяп-ляп, только чтобы размяться. Сколько раз говорил себе: возьмись за себя, и лишние килограммы как ветром сдует. Но каждый раз происходило то одно, то другое… То времени нет… То сил… То желания, отчего и случаются оправдания, что нет сил или времени.

Леля улыбалась, и до меня дошло: мой ответ был ответом на мой же вопрос.

– Правильно, – одобрил я. – Чтение – как занятия спортом: одно без другого вызывает перекосы в развитии. Но любимые жанры, наверное, есть?

– Фантастика и детективы. Хорошие фантастические книги развивают воображение, хорошие детективы – логику и смекалку.

– А плохие? – Я улыбнулся. – Не бывает, чтобы попадались только хорошие.

– Плохие развивают вкус.

Хорошее наблюдение. Пока не отравишься, вся еда кажется вкусной и полезной.

– А что скажешь по поводу Набоковского опуса с твоим именем на обложке? Понравилось?

Вопрос был с подвохом, я ходил по грани приличий, но не спросить не мог. Машка «Лолиту» не читала, хотя ей стоило бы. Впрочем, разве она поняла бы? Сюжет у книги омерзительный вплоть до вызывания рвоты, а самое важное сказано между строк.

– Как написано – понравилось, а о чем написано – нет.

– Я ответил бы так же.

Леля нравилась мне все больше и больше. Вот такие подруги нужны Машке, а не Даши с Наташами.

Я оглядел Лелю еще раз, с позиции не столько мужской, сколько отеческой.

Мелкая, худенькая, в отличие от Машки только собравшаяся распуститься, и не в плохом смысле этого слова, а в самом лучшем: как чудесный цветок, который будет нести людям радость. И опять же, поправка для морально хворых: визуально, а не физиологически.

– Можно задать отвлеченный вопрос? – Я подождал, пока Леля кивнет, и продолжил: – Меня интересует, какие у Маши подруги. Скажи, как ты относишься к курению… и, сразу уж, для кучи, к алкоголю?

Понимаю, что соврать легко, но почему-то казалось, что Леля обманывать не станет.

– Все это мне неприятно, а вообще каждый решает для себя.

Очень взрослый подход. Я вбил в тему «пить-курить-гулять» последний гвоздь:

– У тебя есть мальчик? Прости. Парень.

Леля вновь улыбнулась так, что в декабре расцвели бы подснежники.

– Всему свое время. Мне кажется, сейчас мне нужно думать о другом.

– Расцеловал бы за такие слова, да закон не позволяет. Подождешь три годика?

Леля опустила глаза:

– Я о тебе слышала много, и мне кажется, ты очень интересный человек. Подожду.

До меня вдруг дошло, что я сморозил. Я же как бы намекнул, что однажды могу…

А мне ответили, что, возможно, это невозможное будет возможно.

Я сделал голос строгим:

– Братья есть?

– Нет. Две младшие сестры.

– Если кто-то обидит – знаешь, где меня найти. Без старшего брата трудно. Можешь считать, что теперь я и твой старший брат.

– Всегда мечтала о брате.

В коридоре хлопнула дверь, в квартиру ворвалось скрывавшееся под личиной моей сестры стихийное бедствие.

– Лелька, привет. Мой зануда еще не достал тебя нравоучениями?

Ну вот, оказывается, я тоже зануда. Рыбак рыбака…

Подхватив гостью, Машка утащила ее в свою комнату. Я остался на кухне. В воздухе витало ощущение странного счастья, тихого и безоблачного, не имевшего причины и не требовавшего продолжения. Мне просто было хорошо.

Через пять минут Маша вышла проводить Лелю. Я встал и остановился в дверях кухни – вроде как тоже провожал.

Леля обернулась ко мне:

– Пока.

От ее улыбки мир заискрился солнечными зайчиками.

– Пока. Захочется поговорить о литературе – я есть в соцсетях.

Машка удивленно перевела взгляд с подруги на меня и обратно.

– Заигрываешь с моим братом?

– Нет. – Леля обулась и открыла входную дверь. – Это он со мной заигрывал, а я дала понять, что, возможно, однажды буду не против.

Машка наморщила лоб:

– А я что сказала?

Леля ушла, Машка тоже – не вместе с Лелей, а по собственным делам, которых у нее всегда находилось больше, чем времени.

Я рухнул на кровать и уставился в потолок.

Бывают же такие люди – светящиеся, обаятельно-уютные, сиявшие внутренним солнцем. Люди-трансформаторы, одним присутствием перерабатывавшие любой негатив в чистый незамутненный позитив. Может быть, действительно, подождать несколько лет, и…

Дел на это время у меня найдется не меньше, чем у Машки. Когда душа болит, лучшее средство – работа. Вот и займусь.

Я перевел взгляд в окно. Мир бурлил, пел и чирикал, он звал на встречу с прекрасным и уверял, что все будет хорошо.

Я закрыл глаза. Все будет хорошо?

Почему нет? Пусть не сейчас, но когда-нибудь.

А разве я тороплюсь?

Говорят, когда перед человеком закрывается одна дверь, всегда открывается другая. Нужно только увидеть.

In

vino

veritas

Утро. Квартира родителей в родном городке. Все как обычно, если повторявшийся в разных вариациях яркий ночной бред считать нормой. Очередной сон закончился, вместе с ним развеялись надежды на возможное счастье. В лицо прямой наводкой било жгучее летнее солнце, на улице пели птицы, в квартире стояла тишина – родители на работе, Машка гуляла.

Спать больше не хотелось и, скажем так, не моглось. Но я не вставал. Торопиться некуда, меня никто не ждет, я тоже больше никого и ничего не жду.

Не жду, но дождался. В дверь позвонили.

Гадать, кто пришел – бессмысленно, судьба умеет удивлять, об этом сказал сон с Лелей Миловановой. Интересно, откуда я про нее знаю. Не придумал же. Наверное, где-то слышал. Позже узнаю у Машки, и если окажется, что они с Лелей не настолько подружки, как в моем сне, надо этому делу помочь.

Звонок повторился.

А если не открывать?

Не буду открывать. Не хочу. Ничего хорошего и никто хороший ко мне не придет, а у других, кто может прийти, есть ключ. И никто мне больше не нужен. Оставьте меня в покое.

Я перевернулся лицом вниз и накрылся одеялом с головой.

Через минуту звонок раздался еще раз. Его сменил резкий стук. Еще через минуту стук, в свою очередь, сменился грохотом, от которого дверь дрожала и поскрипывала хлипким косяком.

А если сломают дверь?

И какой смысл не открывать? От судьбы не уйдешь. Рано или поздно за все в жизни придется платить. И если пришедшему от меня что-то надо, рано или поздно он своего добьется. Так же я звонил бы, стучал и бил в дверь, ломал ее или даже взрывал, если бы за ней прятали Хадю.

Хадя. Светлый луч моих грез. В моем окружении таких девушек нет, и появятся ли – неизвестно. Только Леля Милованова внушала надежду, что не все в жизни так плохо. В отношении Лели для меня плохо другое: ей еще расти и расти, и неизвестно кто ей будет нужен, когда она вырастет. Когда Леля расцветет, в ее глазах я буду выглядеть древним стариком. Наверняка, она найдет себе ровесника – намного лучше меня. В последнем не сомневаюсь. Я не подарочек, и кое-какие положительные качества, которыми горжусь, с лихвой перечеркиваются недостатками. А от недостатков – все мои беды.

На стуле валялся банный халат, я накинул его на плечи, вышел в прихожую и отворил дверь.

Снаружи с бутылкой в руке топтался лысоватый мужик с бегающим взглядом. Стиль одежды хотелось назвать жанром, поскольку стилем не пахло, но жанр узнавался сразу. И пахло соответствующе. Брюки с давненько не глаженными стрелками составляли компанию кроссовкам, пиджак отлично чувствовал себя поверх спортивной кофты с молнией на вороте. Ударивший в нос перегар добавлял антуража к жанру «Выпить, закусить, и хоть трава не расти».

Наверное, сантехник или газовик. Впрочем, работники коммунальных служб в последнее время щеголяют в фирменных куртках с надписями. Контролер по каким-нибудь счетчикам? Или просто сосед, как подумалось вначале? В общем, передо мной стоял типичный работяга. Может быть, папин приятель с работы забыл, что сегодня рабочий день? Это объяснило бы, почему визитер прибыл с бутылкой. Но почему к нам? Папа не пьет. Вернее, он пьет как я – по чуть-чуть, пиво или вино, и только если повод серьезный.

Меня с головы до ног обежал оценивающий взор, и мужик, глядя исподлобья, просипел:

– Егорыч?

Меня так не называли, но в нашей квартире и на всей лестничной площадке других Егоровичей не было.

– Да, – ответил я, – а что?

– Держи, тезка.

В мои руки перешла поллитровка с чем-то напомнившим подкрашенную марганцовкой воду. Этикетки не было, горлышко запечатывала воткнутая винная пробка.

– Что это? – не понял я. – Кому?

– Тебе. Наливка «от дяди Саши». Самое дешевое из самого лучшего и самое лучшее из самого дешевого, чем и горжусь. Никакой химии. От того, что купишь в магазине, можно отравиться или утром голова болит, а от дядисашиных продуктов голова не болит и, тем более, он не отравит. То есть, я не отравлю. Дядя Саша – это я.

– Вы, наверное, перепутали адрес?

– Егорыч? – с подозрением переспросил дядя Саша.

– Вы точно пришли именно ко мне? Я, конечно, Егорович, но не Александр.

В глазах гостя появилось сомнение. Он выудил из внутреннего кармана пиджака смартфон (ни фига ж себе, а мой папа до сих пор кнопочным телефоном пользуется, чтобы не морочиться с освоением непонятных ему технологий), в меню был найден кабинет Сбербанка.

– Все точно. Гляди-ка: оплата на карту, денежка получена. Цивилизация! А это, – он ткнул себя в грудь, – срочная бесплатная доставка. Дядя Саша – фирма известная, это вам не фейсом об тейбл. Погоди. – На экране высветилось приложение сообщений. – Вот, гляди-ка: фирменная фруктовая наливка дяди Саши, ноль пять литра, Александру Егоровичу и твой адрес. Все точно. А если ты не Саша, то позови брата, это ему прислали.

– У меня нет брата. Может быть, там написано «Алексантию»?

Дядя Саша отодвинул телефон на вытянутой руке, как делают близорукие, и сощурился, вглядываясь в повернутый к себе экран:

– Алекса… Ох ты ж, вошкин кот, а ведь точно. Ну и имечком тебя папаня наградил. Значит, Алексей, это все же тебе.

– Во-первых, не Алексей, а Алексантий. Во-вторых, я не…

За моей спиной раздался звук, от которого я едва не выронил отдаваемую назад бутылку, которую дядя Саша очень не хотел принимать.

Так люди сходят с ума. Или, как минимум, падают в обморок. Или начинают верить в полтергейсты. Ведь дома никого нет! Но…

Открылась дверь родительской спальни. Хорошо, что открылась не сама, а человеческой рукой. Изнутри с виноватым видом появилась Машка в домашнем халате, за ее спиной прятался Захар.

– Спасибо, дядя Саша, – громко сказала сестренка, чтобы «срочная бесплатная доставка» услышала ее на лестничной площадке, – все в порядке, это мы заказывали.

– Ну, тогда бывайте, ребятки, и звоните, если что.

Он сбежал вниз по лестнице, а я, закрыв дверь, упер руки в бока:

– И как это понимать?

Интересовало, естественно, не столько появление в доме спиртного, сколько самих заказчиков.

Меня скрывала тьма прихожей, а Машка с Захаром светились в ярких лучах с кухни как на выставке. Машкины растрепанные волосы, по которым, в лучшем случае, прошлась только пятерня, полыхали золотом, а тонкий туго запахнутый халат сообщал гладкими обводами, что других тряпочек под ним можно не искать. На Захаре были джинсы и футболка – то есть, в целом, вид более чем приличный. Однако, босые ноги и отводимый взгляд намекали, что одежду парнишка натягивал наспех, и то, что должно быть под джинсами, сейчас оттопыривало карман. И запах, принесшийся из родительской спальни, окончательно добил – в резких пряных подробностях он очень мощно рассказал, что там отнюдь не книжки читали. Надеюсь, Машка додумается проветрить перед уходом.

Додумается обязательно. До сих пор нареканий не было, значит предыдущие приключения превратили Машку и Захара в профессиональных конспираторов, и родители, как и я, ни о чем не догадывались. В сказку, что игры в прятки сегодня устроены впервые, я не поверю.

– Пойти было некуда. – Машка виновато пожала плечами. – Я знала, что мамы с папой не будет до вечера. А ты спал.

– То есть, вы все это время…

Я хотел сделать выговор, но Машкин задор сбил весь пафос:

– Мы были как мышки, ты даже не слышал, что мы рядом. И я решила, что нечестно, когда нам хорошо, а тебе плохо. На что-то серьезное денег не хватало. Пиццу, если захочешь, ты и сам себе закажешь, к тому же, еда – это неинтересно. Мы вспомнили про знаменитую на весь город наливку, которую ты, наверняка, еще не пробовал. Дядя Саша – самогонщик из соседнего дома, где Захар живет.

Вот так. Юные любовнички угощают меня знаменитой на весь город наливкой. Зачем? Чтобы не мешал. Чтобы тоже каким-нибудь делом занялся. Например, пил в свое удовольствие. Тоже ведь дело. Многие отдают ему больше времени, чем работе и личной жизни.

А что брат? Брат не против. Сейчас не он хозяин положения. Почему бы, как сказала Машка, не сделать, чтобы хорошо стало всем?

Я прошел на кухню. Машка с Захаром по-прежнему мялись у двери. Чувствовалось, как им хочется вернуться к прерванному занятию, но они помнили, чем в прошлый раз закончились игрища такого рода в моем присутствии.

Прежнего запала у меня не было, он иссяк после гибели Хади. Глядя на Хадю, я воображал себя таким же правильным и, соответственно, правым. Это было не так. Убила Хадю именно моя неправильность, мое истинное нутро, которое скрывалось за маской правильности. Моя глупая принципиальность может убить и Машку, если сестре придется прятаться от брата. Совсем недавно мы с Машкой душевно поговорили, и я был уверен, что отныне она не сделает ничего, что заставило бы меня взяться за ремень или по-другому поднять на нее руку. Но возраст и гормоны никуда не денешь, их не отменишь простым желанием. И получалось, что выхода у меня не было, кроме единственного – неправильного, но в сложившейся ситуации казавшегося правильным. И как ни хотелось возмутиться распущенностью новой дворовой молодежи (в мое время, грин болелый, такого не было!), а ни слова не вырвалось по поводу их тихих развлечений.

Я нарезал хлеб и заглянул в холодильник. Он ничем новым не порадовал: в большом отделении дожидалась обеда и ужина кастрюля борща, на других полочках нашлись майонез, томатная паста, остатки сливочного масла и три вида варенья. У мойки для посуды стояла банка соленых огурцов. Небогатый выбор для закуски. На внутренней дверце холодильника, как всегда, стояла початая бутылка водки – в доме ее не столько пили, столько использовали как обезжиривающее и обеззараживающее средство. Вместо спирта. Дешево и сердито, и, как говорится, на любой вкус. В качестве спиртного ни я, ни Машка хранившуюся в доме водку не воспринимали. Сейчас в бутылке оставалось буквально на донышке – видимо, к родителям заходил гость, для которого техническая, с нашей точки зрения, жидкость имела другую ценность. Не понимаю таких людей. Менять реальную жизнь на пришибленно-иллюзорную… Хорошо, что Машка тоже не такая. Плохо, что чересчур.

Я достал масло и варенье. Остальное содержимое холодильника не соответствовало жанру. Из откупоренной поллитровки с наливкой пахнуло фруктовым миксом и резкой, для меня неприятной, ноткой алкоголя.

Кажется, Машка нашла, наконец, довод, который позволил бы им юркнуть обратно за дверь. Она как раз набрала полную грудь воздуха…

– Чай с бутербродами будете? – опередил я.

Захар толкнул Машку в бок, отчего она чуть не поперхнулась, и оба кивнули:

– Не откажемся.

Долго не знавшие, как подступиться к решению своего вопроса – возможности продолжить сладкий тет-а-тет – Машка с Захаром обрадовались: у них нашлось временное занятие, а после совместных посиделок настроение у меня, возможно, повысится…

А ведь точно повысится, они постарались, даже потратились ради моего удовольствия. Надо отдать должное Машкиной сообразительности: если бы не они вышли ко мне, получавшему подарок от их имени, а я сам обнаружил в родительской спальне чувственные шуры-муры, то результат, вопреки всем моим логическим выводам, мог скатиться к случившемуся недавно кошмару. Эмоциям не прикажешь.

Машка уселась за стол между мной и Захаром.

– Интриганка, – буркнул я не столько недовольно, сколько с признанием заслуг в упомянутой области.

Она ведь даже размещение за столом продумала – сделала так, чтобы злой сильный брат физически не контачил с раздражавшим его добрым нежным парнем. А я-то ее дурой обзывал. Три один в пользу сестренки.

На мой выпад она не обиделась, посчитав (и правильно) восхищением.

Я заметил, что чайник остался невключенным, а взгляды молодежи периодически постреливают в сторону бутылки.

– Уже пробовали? – спросил я.

Захар отвернулся, будто не понял вопроса, а Машка мелко кивнула, чтобы не развивать тему.

Из-за такой реакции мне потребовалось словесное подтверждение.

– И как вам?

– Вкусно, фруктами отдает. Ликер напоминает. – Осознав, что каждое лишнее слово становится чересчур лишним, Машка завершила: – Мы только пробуем, чтобы, если что, разговор поддержать. Как сейчас.

– Налить? – прямо поинтересовался я.

Захар сглотнул. Машка помотала головой:

– Мы не пьем. Ну, разве что по чуть-чуть…

– Нет уж, ребятки, нет – значит, нет. Чуть-чуть алкоголиков, как и чуть-чуть беременных, не бывает.

– Выходит, ты у нас алкоголик? – Машка состроила ехидную улыбочку.

Не найдя, что ответить, я вскипел:

– Чайник ставь, если пить хотите.

Что бы кто ни говорил, а сила – главный довод в любом споре.

Через пару минут мы уже поднимали в тосте «бокалы» – стакан и две чашки с чаем.

– За что? – спросила Машка.

– За нас всех. Чтобы у всех нас было все хорошо.

– А у нас с Захаром и сейчас все хорошо, – Машка чмокнула парня в щеку, – поэтому предлагаю выпить за тебя, Саня. Пусть все будет хорошо именно у тебя!

– Хороший тост, мне нравится. За меня и мое «хорошо»!