Неупокоенные. Поляна призраков

Корректор Наталия Карелина

© Инна Григорьева, 2026

ISBN 978-5-0068-9533-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Более двух веков подряд, в зимнюю стужу и летний зной, луна, звёзды и пара тусклых фонарей у ворот освещают ночное кладбище небольшого северного городка. Здесь, в тени вековых сосен, спят вечным сном представители разных эпох и сословий. Эти единственные источники света раз в год становятся безмолвными свидетелями таинства. Ближе к полуночи девятого дня после Великой Пасхи из разных уголков кладбища к небольшой поляне стягиваются полупрозрачные фигуры. Это неупокоенные души мёртвых. Им нужен живой человек…

Глава 1

– Серёга, вставай! Ну! Опять нажрался! – Капитан полиции Вадим Рюмин пытался растолкать друга и коллегу, спящего мертвецким сном на диване в собственной квартире. – Ты и так на волоске от увольнения, а Вагиф в пятницу злющий был… Просыпайся, говорю!

– Хмр… ммм… – услышал в ответ Рюмин и ещё сильнее затряс лежащее на диване без малого двухметровое «тело», босые ноги которого торчали из-под маленького клетчатого пледа, натянутого на голову.

После нескольких безрезультатных попыток «тело» подало признаки жизни. Из клетчатого плена появилась вихрастая русоволосая голова его друга – замначальника отделения по раскрытию особо тяжких преступлений городского отдела уголовного розыска, майора полиции Сергея Алексеевича Снежина.

Антураж квартиры не вызывал сомнений в недавних событиях. Бутылки из-под коньяка, пара пустых из-под шампанского, батарея пивных банок. Это всё на полу под небольшим журнальным столиком возле дивана. На самом столике – переполненная пепельница, пустые сигаретные пачки, засохший недоеденный кулич (сегодня Пасха), скорлупа от крашеных яиц и скрючившаяся заветренная колбаса.

«С бабой, что ли, был?» – подумал Вадим и тут же нашёл подтверждение: несколько сигаретных окурков в пепельнице хранили следы яркой губной помады. Самой владелицы нигде видно не было.

– Ничего себе отпраздновали! Да встанешь ты или тебя водой облить?! – заорал Вадим на друга, который неожиданно привстал и уставился на него ничего не понимающим взглядом больших серо-зелёных глаз с длинными, девчачьими, как любили шутить мужики на работе, ресницами.

– Христос воскрес! – с укором приветствовал Вадим пробуждающееся «тело», одетое в черные спортивки и рубашку поло.

– Воистину вос… А… ты как тут? – пробормотал «воскресший» Сергей, продирая слипшиеся веки. – Ох ты, мама дорогая!

Он схватился за живот, кое-как встал и босиком, запинаясь за разбросанную в коридоре обувь, поспешил в уборную.

– Двери закрывать надо. Допрыгаешься, что и хату обнесут, и самого вынесут… – крикнул ему вслед Рюмин, но Сергей не слышал.

Ему было плохо. Склонившись над унитазом, он в который уже раз ловил себя на мысли, что хуже ему ещё не было. Колокол в голове мешал собрать мысли в кучу, дико тошнило, хотя он и считал, что организму пора бы уже привыкнуть к алкоголю. Сердце то стучало быстро, то сбивалось с ритма и на секунды замирало. Было плохо и страшно. Выплеснув всё из глубины души в недра фаянсового друга, Сергей вернулся в комнату.

– Ты что-то про Вагифа говорил? – морщась от головной боли, спросил он Вадима, который попытался навести хоть какой-то порядок на столике: выбросил окурки из пепельницы, вытер столешницу, а теперь доедал остатки кулича, собирая пальцем с тарелки разноцветную посыпку.

Подполковник полиции Вагиф Аскарович Барсаев, служивший в отделе МВД России по городу Петрогорску, являлся непосредственным начальником Сергея и Вадима. Барсаев – начальник отделения по «тяжам» – тяжким преступлениям, или, как в просторечии называют такие подразделения, убойного отдела, относился к своим подчинённым не просто по-дружески, а, можно сказать, по-отечески. Снежин ему нравился: грамотный опытный оперативник, но главное – честный мент. И как человек хороший: всегда поддержит, поможет бескорыстно, прикроет, если надо, и не выдаст.

Да и под пулями бандитскими подполковник Барсаев и майор Снежин не раз вместе оказывались. Не гнулся Серёга, не прятался за чужие спины. А что до женского пола падок, так это терпимо. И с юмором у майора всё в порядке. Бывало, спросишь у него: «Ну ты что, опять по бабам?», а тот в ответ: «Ну не по мужикам же!» Так было до тех пор, пока Снежин не женился на Любаше – светловолосой голубоглазой красотке, преподававшей русский язык и литературу в одной из местных школ. Он как-то посерьёзнел, остепенился. «Перебесился», – говорил Барсаев.

И когда два года назад Сергей, тогда уже его заместитель, потерял в аварии беременную Любашу и ещё не рождённого сына, подполковник Барсаев всё взял на себя. И похороны, и поминки, и контроль за подчинённым, который, казалось, был готов наложить на себя руки. Сергею тогда помогали всем отделом пережить горе. Кто-то на выходные приглашал на дачу, чтобы тот не оставался один на один с печальными мыслями, кто-то угощал присланными с юга роднёй разносолами, опер Гриша Клименко умудрился через папу-генерала выбить Сергею путёвку в санаторий, хотя должен был ехать сам – сломанную руку реабилитировать. И к тому, что сейчас, спустя два года после катастрофы, здоровый сорокатрёхлетний мужик, офицер, так и не пришедший в себя после двойной потери, пускается во все тяжкие, Вагиф Аскарович относился с пониманием, но терпение его иссякало. Сергей в периоды трезвости это прекрасно понимал, но вновь отправлялся в поход по кабакам и клубам в поисках утешения.

– Вагиф сказал, что устал от твоих пьянок. И я устал. И ребята, которые вынуждены работать двадцать четыре на семь, в том числе и за тебя, тоже устали. По нашему отделению пять свежих глухарей, если ты забыл… И старых ещё висит достаточно. Опять же, пацаны эти… Я говорил, что ещё один пропал?

– Да не забыл я, просто с Надькой позавчера встретились… в нашей школе училась. Красивая баба, на рынке работает. Ну, и понеслось… Христос Воскрес и всё такое…

– Надька с рынка? Капец ты герой! Потом будет Катька с автомойки, а дальше кто? Светка с помойки! Серый, завязывай.

– Да завяжу я, обещаю! Нет, честно! Слушай, сгоняй за пивком, а? Башка трещит… А Надюха где? Ушла, что ли? Эх, ушла Надежда, и с ней ушла надежда…

– Ну ты, философ и поэт, заканчивай каламбурить!

Минут через двадцать, выпив принесённую Вадимом бутылку холодного пива, Сергей в очередной раз поклялся ему и себе больше не пить и завтра с утра как штык быть на совещании, до синевы выбритым и трезвым.

Ночью Снежину не спалось. Ему, как ещё не совсем законченному алкашу, было стыдно. Стыдно и страшно. Стыдно перед соседями и коллегами, которые явно видели его на рынке в «тошниловке», где он начал с соточки с какими-то грузчиками, а ушёл уже изрядно подшофе и с Надькой в обнимку. Баба нормальная, красивая и, кажется, даже интересная, но… Что именно «но», он не стал додумывать. И перед ней было стыдно, потому что вырубился как пацан. И было ли у него с ней то самое или нет, не помнит. Стыдно перед родителями, которые, хоть и перебрались из города в деревню, сына не забывали и, судя по входящим вызовам, не только звонили, но и о чём-то с ним говорили целых одиннадцать минут. А страшно было от того, что пьянка так затянет в омут, что он не сможет вынырнуть.

Интересно, о чём он говорил вчера с мамой? Она наверняка расстроилась. Ей каким-то непостижимым образом всегда удавалось «унюхать» по голосу, даже если Сергей выпьет всего рюмку коньяка или стакан пива. А тут…

Наутро после бурного застолья Снежин всегда боялся брать в руки мобильник и проверять списки исходящих звонков и сообщений, хотя вечером или ночью был уверен, что сто лет не слышавший его знакомый или бывшая подруга с нетерпением ждали его звонка именно в три часа ночи и именно сегодня. В этот раз обошлось без тяжких последствий, точнее, без позорных ночных звонков. Но четырнадцать пропущенных от Вагифа – это уже перебор. Стыдно перед памятью Любы и Максика. Так и не родившегося Максика. «Посмотрел бы он на своего папашу! Вот странно, человека на свете никогда не было, а имя у него есть», – думал Сергей, переключаясь с одной обрывочной мысли на другую.

Ворочаясь в мокрой от вонючего алкогольного пота постели, он вспоминал, в который уже раз за эти два года, как они с Любашей познакомились: она проходила понятой по одному уголовному делу. Вспоминал их свадьбу, его периодические несерьёзные интрижки, о которых Любаша, кажется, и не догадывалась. По крайней мере, виду не подавала. Ну вот такой он полигамище, как и все мужики. Вспоминал, как долго не получался у них ребёнок и что именно этот факт он считал поводом для своих левых похождений. Но потом всё вроде изменилось. Любаша, в свои тридцать восемь уже потерявшая всякую надежду на материнское счастье, вдруг выдала ему заветные две полоски. Снежин вспоминал, как прыгали от радости, как выбирали имя сыну, когда на УЗИ сказали, что будет мальчик. С какой любовью Любаша собирала детские вещи в роддом. А ведь тёща говорила, что нельзя заранее, так нет же…

Вспомнил Сергей, как в тот вечер его вызвали на дежурство, потому что Гришка Клименко сломал руку – гнался по стройке за насильником и рухнул с крыши на кирпичи. Надо же было схваткам начаться как раз в этот день! И Любаша хороша! Нет чтобы скорую вызвать, так она брату своему позвонила. Мол, на джипе комфортней, чем на скорой.

А потом, когда он пил кофе в дежурке, позвонили и сообщили об аварии: лобовое с КамАЗом на скорости 140 км/час. В сумочке Любаши нашли обменную карту на имя Любови Снежиной. Фамилия в городе редкая, да и Сергея в ГИБДД знали, поэтому сразу же и позвонили в дежурку.

Ничего бы не случилось, но Колька, Любашин старший братец, торопился смотреть футбол и вообще, как потом рассказывала его жена Регина, ехать не хотел. Хотя какая она уже жена? Вдова. И он вдовец. Сам Колька всмятку, а Любаша… Она впереди сидела, пристёгнутая. Подушка безопасности почему-то не сработала, и удар был такой силы, что живот лопнул, и Максик вылетел через лобовое стекло на дорогу… Так он и лежал на асфальте, с оборванной пуповиной. Спасибо, гайцы прикрыли чем-то. Серёгу, пытавшегося прорваться к тельцу, не пропустили. И правильно, не выдержал бы он.

Похоронили Любашу в одном гробу с Максиком. Сына завернули в голубое одеяльце, купленное для выписки из роддома, и положили по правую руку от Любы. Странно, но в чём хоронили жену, он совсем не помнил… А через неделю после похорон умерла и тёща. Хорошим человеком была Алла Павловна, детский хирург с сорокалетним стажем, много жизней спасла. Не перенесла смерти сына, дочери и внука в один день.

Только под утро, успокоив колотящееся сердце корвалолом и выкурив полпачки сигарет, Снежин провалился в сон – тревожный, нездоровый. Ему снилась молодая женщина в белом платье с мелкими васильками. Женщина вела за собой девочку лет трёх-четырёх. Они шли по полю, по траве стелился густой, как сигаретный дым, туман. Женщина и девочка оглядывались и манили его за собой. Лиц он не видел, они как будто расплывались. Рядом с ним стояла Любаша с малышом на руках – копией маленького Сергея – и почему-то толкала его в сторону женщины с девочкой. Сергей хотел остаться с Любашей и сыном, но та его словно отгоняла от себя.

Утро особого облегчения не принесло. Кое-как подняв свои метр девяносто с постели, Сергей покурил в форточку и налил кофе покрепче. Остаточные явления после трёхдневной пьянки ещё давали о себе знать. Потряхивало, подташнивало, но в голове уже прояснилось. Раздевшись прямо на кухне, Сергей прошлёпал в ванную и минут пятнадцать успокаивал тремор под живительными струями контрастного душа. Побрился, несмотря на то что рука дважды предательски дрогнула, оставив на щеке и шее пару неглубоких порезов.

«О нет!» Снежин в чём мать родила стоял перед отодвинутой дверью шкафа-купе. Чистые трусы нашлись, носки тоже, но ни одной свежей рубашки не обнаруживалось. С детства приученный к аккуратности в одежде, Сергей, даже будучи пьяным, не позволял себе выйти из дома грязным, мятым и в нечищеной обуви. В итоге из недр шкафа он выудил чистую чёрную футболку с надписью «полиция» на спине, оставшуюся после каких-то межведомственных соревнований. Футболка оказалась мятой, однако на широкой майорской груди послушно расправила все свои складки и вместе с натянутыми джинсами смотрелась вполне презентабельно. Накинув любимую кожанку, Сергей «облился» парфюмом – Любаша приучила его к дорогим ароматам. Сунув в карман мобильник, вышел из дома. Предстояла встреча с начальством, коллегами, да и вообще, понедельник – день тяжёлый.

Городской шум, спешащие в ранний час на работу люди, дребезжание трамваев, гудки автомобилей, апрельское солнце и уже появившиеся кое-где на деревьях новорождённые листики немного приподняли Снежину настроение. Он любил этот город, в котором родился и вырос, этих людей, защиту которых выбрал своим делом, свою работу… Любил наблюдать, как зимняя серость сменяется яркими весенними красками.

Лета в этих северных широтах приходилось иногда ждать долго, и Сергей ещё в детстве, устав ждать по-настоящему тёплых дней, почему-то вообще его разлюбил. Зато весна и осень были для него самыми романическими временами года. «Унылая пора! Очей очарованье!..» – вспоминал он с детства знакомые строки и удивлялся, с чего вдруг поэт называл яркую осень унылой порой. Красота же!

А вот весна всегда ассоциировалась у Сергея с первыми почками на деревьях и пением птиц. Бывало, специально выжидал: как только появится совсем малюсенькая почечка на берёзе за окном, а птицы начнут свои первые, ещё несмелые концерты, – с этого момента наступала личная Серёгина весна.

Вот и сейчас он любовался весной, забыв на какое-то время о похмелье, о предстоящей взбучке от начальства, о понедельнике. Обо всём. Он слышал шум города и колокольный звон на небольшой церквушке неподалёку. «Даст Бог, пронесёт!» – сказал Сергей сам себе и зашагал быстрее.

От дома до отдела полиции, где уже больше двадцати лет служил Сергей Снежин, всего полчаса спокойным шагом. На крыльце толпились сотрудники. Кто-то сдавал дежурство, кто-то заступал. Курили, травили байки, делились последними новостями. Сергея встретили как всегда – «приветами» и рукопожатиями. О трагедии в семье Снежина знали все и что-либо комментировать по поводу опухших глаз и ещё не выветрившегося амбре не считали тактичным.

В кабинете подполковника Барсаева было душно и многолюдно. На всех собравшихся сидячих мест не хватило, поэтому пара молодых оперов устроились на подоконнике. Увидев шефа, Сергей понял, что экзекуция откладывается. Хозяин кабинета был чернее тучи, и его можно было понять.

– Третий! – сокрушался Вагиф Аскарович. – Третий мальчик пропал! Третий за три года. И это в городе с населением в пятьдесят тысяч! И так же, как два предыдущих, словно сквозь землю провалился. Нас люди скоро на части рвать начнут, а руководство сверху им поможет.

Оказалось, что накануне утром ушёл гулять и не вернулся девятилетний Илья Беленко. Сказал матери, что сначала немного погуляет, а потом пойдёт к другу «на куличики». Был одет в чёрную куртку с капюшоном, чёрные спортивки с белыми лампасами и синюю футболку с надписью «Зенит». Особые приметы: рыжие волосы и отсутствие одной фаланги на среднем пальце правой руки – год назад оторвало петардой. У Ильи при себе были часы фирмы Casio. Армейский друг подарил когда-то его отцу. На обратной стороне корпуса гравировка: «31 ОДШБР. От Витька». Жена подарила мужу новые, а старые тот передарил сыну. Браслет пацану оказался велик, поэтому он их носил в кармане.

Мама Ильи забила тревогу около семнадцати часов, когда не смогла дозвониться до сына – его телефон был вне зоны действия сети. Дозвонилась до друга и с ужасом узнала, что Илья к нему вообще в этот день не приходил. Женщина бросилась в полицию. Объяснив, что Илюша не гуляка, не хулиган, а обычный домашний ребёнок и никогда из дома не убегал, написала заявление. Поиски начали сразу, практически всем личным составом, подключились соседи, волонтёры из местного отделения «ЛизаАлерт». К восьми часам вечера по биллингу вычислили местонахождение телефона мальчика. Мобильник лежал в мусорном баке через два квартала от дома. Прочесали все подвалы, чердаки, заброшенные гаражи и подворотни. Ребёнка нигде не было.

– А камеры видеонаблюдения что показывают? – уточнил Снежин, пытаясь въехать в тему.

– А то и показывают, что пацан проходил в сторону дома друга мимо компьютерного магазина и аптеки, где установлены камеры, – ответил Барсаев. – Дальше он попал в слепую зону и уже нигде не засвечивался. Хотя и камер по пути его следования больше нет. Район-то там проблемный, даже если камеры бы и стояли, их перебили бы маргиналы. Вдруг его по пути в машину затолкали? Тогда дела плохи.

Все молчали. Сыщики прекрасно понимали: если ребёнка не нашли за дежурные сутки, то надежды увидеть его живым практически не оставалось. За последние три года в городе похожим образом пропали два мальчика: Рома Яшин и Дима Шустров, девяти и десяти лет. Единственное, что тогда удалось найти в мусорных баках по всему городу, – это мобильные телефоны ребят, вязанная бабушкой Ромы шапка и Димины ключи с брелоком в виде Человека-паука. Сами дети бесследно исчезли. Отслеживание мобильников первых двух пропавших ребят и Ильи результатов не дало – совпадений точек не было.

Родственники пропавших, казалось, надежды не теряли: обивали пороги районной и областной полиции, следственного комитета, прокуратуры. Они даже обращались к распиаренным «колдунам» и «ведьмам», но те лишь разводили руками. И только одна старушка-ведунья из карельской деревни, которую все называли Пекковна, к которой обратились родители мальчиков, печально глядя на фотографии, произнесла: «Плохо, ох, как же плохо… Я не вижу их ни среди мёртвых, ни среди живых. Но они скоро дадут о себе знать».

Как ни умоляли убитые горем родные рассказать подробнее, что она имеет в виду, но Пекковна была непреклонна. А этой зимой преставилась старушка. Унесла тайну с собой. Говорили, ей больше ста лет было.

Проведённый комплекс оперативно-разыскных мероприятий ничего не дал. Нашёлся, правда, один местный выпивоха, Лукьянов, задержанный прошлой весной за хулиганство. Когда его привезли в «обезьянник», алкаш, увидев на стенде ориентировки на двух пропавших мальчиков, начал утверждать, что неделю назад, ночью, возвращаясь домой с последней электрички, решил срезать путь через кладбище. Там он и видел этих ребят, гонявших мяч на площадке внутри кладбищенской ограды. Центральный въезд освещал единственный уличный фонарь, но он хорошо рассмотрел мальчишек. С ними якобы ещё девочка бегала, примерно пяти-шести лет, в белом платье. Со слов Лукьянова, он на пацанов прикрикнул, мол, нашли место для забавы, но те на него не обратили никакого внимания, словно не слышали и не видели.

Лукьянов удивился, что, хотя в сторожке горел свет, охранник почему-то даже не вышел прогнать малолеток. Правда, в горе-свидетеле в тот момент сидело грамм двести пятьдесят беленькой, заполированные литром пива, выпитые со свояком из ближайшего посёлка. Однако мужичок клялся-божился, что ему не померещилось.

Кладбище, конечно же, проверили, но никаких следов детей не нашли. Всё списали на пьяные галлюцинации и попытку соскочить с административного ареста на статус важного свидетеля.

Сыщики предположили, что в городе орудует маньяк. Разыскники проверили всех местных мужчин в возрасте от восемнадцати до семидесяти пяти лет, ранее отбывавших наказание по «педофильским» статьям или попадавших в поле зрение полиции по сходным мотивам. Запросили информацию в колониях о местонахождении ещё сидящих, вдруг кого выпустили по УДО, а сообщить забыли. Дали задания агентуре. Направили запросы по ближайшим регионам об аналогичных случаях исчезновения детей. Всё тщетно.

И вот теперь, похоже, очередная жертва. В том, что Илья именно жертва, никто больше не сомневался, но и вслух пока не произносил. Следственный комитет возбудил уголовное дело по статье «Убийство» для проведения следственных действий. Для оперативников же начался период мозговых штурмов и поквартирных обходов.

Опрашивали всех соседей пропавшего мальчика, родителей и соседей друга, к которому он направлялся, одноклассников. Ни одного подозрительного. Активно трясли продавцов ближайших магазинов, собачников, таксистов, водителей трамваев и рейсовых автобусов, подняли на ноги осведомителей, показывали всем фото пропавшего, ориентировки разослали по всем районам и в Санкт-Петербург. И ждали…

Розыск затруднялся тем, что Илья пропал в воскресное утро. Народ отсыпался после рабочей недели и церковной службы, у дворников был выходной. Народу на улицах в это время было мало. Мальчика с ориентировки словно никто не видел. Он как в воду канул.

– Снежин, останься, – остановил Сергея Барсаев, когда личный состав, получив на руки свежие суточные сводки и ориентировки, потянулся к выходу из кабинета. Майор, который уже встал и намеревался под шумок покинуть кабинет вместе со всеми, вздохнув, опустился на стул.

– Ну, рассказывай! – Взгляд Барсаева не предвещал ничего хорошего.

– Ты о чём? – ответил майор, словно не понимая шефа.

– Серёга, ты прогулял пятницу. В выходные тебя видели в городе пьяным. Получается, пока все наши охраняли церкви, ты тупо бухал? Я, конечно, уважаю твоё горе, но прошло уже больше двух лет, и мне начинает казаться, что ты злоупотребляешь моей добротой.

– Вагиф, я всё понимаю. Но… ничего пока не могу с собой поделать. Дай время, а?! Дома не могу один находиться, там всё о них напоминает. Я ведь с тех пор ничего не делал: ни шторы не поменял, ни вазочки с сувенирами не убирал. Не могу… Иногда просыпаюсь от того, что кажется, она зовёт меня с кухни, как раньше: «Серенький, хватит дрыхнуть, оладушки стынут!» Родители приезжали, мама предлагала ремонт сделать, я не дал. Как будто если всё останется как есть, мои вернутся.

– А ты старайся вспоминать пореже. Понимаю, что сложно, но ты взрослый сильный мужик, не ребёнок, который вдруг остался один, а именно мужик. Они не вернутся! Мёртвым – покой! Тебе – новая жизнь! Пусть другая, но новая, и к этому надо привыкать, хочешь ты или нет. Женишься ещё, и дети будут. О стариках подумай! Мало того, что внуков не дождались, так и сына единственного вот-вот потеряют. Езжай к ним на выходные! По хозяйству помоги. Я вот люблю к своим ездить. Мама у меня такие вкусные чуду с брынзой делает. Есть начнёшь, пальцы не захочешь, а парочку отгрызёшь! Да и чувствуешь себя рядом с родителями ребёнком, покапризничать можно. Поезжай, тебе полезно. Глаза вон красные, как у быка, и выхлоп жуткий.

– Наверное, ты прав, Вагиф, надо искать пути решения. Не злись, я вывезу.

– Дай-то Аллах! Кстати, ты помнишь, что у Насти день рождения в пятницу? Все скидываемся. И попробуй только у меня снова напейся!

Анастасия Дмитриевна Яровая – врач-судмедэксперт, давняя знакомая и коллега Снежина. Лет двадцать назад у них завязывался роман, но оба вовремя поняли, что абсолютно не совместимы. Мягкий, романтичный и, несмотря на профессию, сентиментальный Снежин не всегда понимал жёсткую обладательницу мужского характера и повадок Настю. Она курила пачками, пила исключительно водку и умела там, где надо, ввернуть крепкое словцо. К тому же он уже познакомился с Любашей, которая первая обратила на него внимание и с радостью приняла ухаживания высоченного красавца с волнистой копной русых волос и глазами, в которых можно было утонуть. Тёща – Алла Павловна – говорила, что он очень похож на актёра Костолевского в молодости. В своё время его считали секс-символом.

В отличие от Насти, которая кроме своей экспертной работы мало чем интересовалась, Любаша покорила Снежина знакомством с творчеством поэтов Серебряного века и изысканными манерами учительницы русского языка и литературы. Настя вскоре вышла замуж за врача, ставшего впоследствии светилом медицины, и родила тому сына Ярика, который в следующем году заканчивает школу.

Сейчас Настю и Сергея связывала не только работа и воспоминания юности, но и общее горе. Три года назад Настя потеряла мужа. Известный кардиохирург Михаил Яровой, который был старше супруги на девятнадцать лет, покончил с собой в их городской квартире. Его нашла сама Настя, вернувшись с дежурства. Ярик был у друзей. На столе стояла почти пустая бутылка из-под дорогого коньяка, на предплечье, зацепившись за подвёрнутый рукав рубашки, висел резиновый жгут, а рядом валялся пустой двадцатикубовый шприц без следов лекарства. Врач знал, как уйти быстро и безболезненно. Вскрытие показало лёгочную тромбоэмболию и объяснило причину поступка – вторую стадию рака желудка. Хирург, прекрасно понимая, что будет дальше, не захотел обрекать на мучения ни себя, ни близких. Настя осталась с сыном, который через год собирается ехать в Питер на учёбу. Ярослав решил продолжить династию и выучиться на судмедэксперта. Он бредил будущей профессией и к восемнадцати годам перечитал почти всю медицинскую литературу из обширной родительской библиотеки.