СЕМЕЙНЫЕ ИСТОРИИ ВОМБАТ-ГРАДА

Глава 1 Завтрак-фейерверк.

В далёкой-далёкой Австралии, среди зелёных холмов, поросших мягкой травой, и эвкалиптовых лесов, где круглый год пахнет солнцем и мёдом, жила дружная семья вомбатов: папа Торр, мама Милли и их озорной сынок Винсент.

Жили они в норе. Но не в какой-нибудь простой норе, а в самой уютной во всей долине. У неё были три комнаты: спальная с тремя лежанками из сухой травы, кладовая, где хранились запасы на черный день и гостиная — там семья ела, разговаривала и просто сидела рядышком, когда на улице шёл дождь.

В то утро солнце заглянуло в нору медленно, как сонный кенгуренок. Сначала оно пощекотало краешек входа, потом дотянулось до маминой лежанки, потом — до папиной. А до Винсента оно не дотянулось, потому что Винсент уже не спал. Он лежал с открытыми глазами и ждал.

Вомбаты вообще любят поспать. Но Винсент в это утро проснулся сам — первый раз без маминого «вставай, солнышко, уже завтрак». И теперь лежал и думал об одной важной вещи. Он думал: «Утро начинается не тогда, когда просыпаешься. Утро начинается тогда, когда вспоминаешь, что ты есть на свете». И сегодня он вспомнил об этом раньше всех.

Слева посапывала мама Милли. Её храп был похож на тихую песенку — то ли флейта, то ли ветер в бутылке. Справа храпел папа Торр. Вот тут было интереснее: папин храп напоминал то погремушку, то далёкий гром, а один раз даже кваканье лягушки, хотя лягушек в их норе отродясь не водилось.

Винсент улыбнулся, бесшумно вылез из своей лежанки и на цыпочках, хотя у вомбатов не цыпочки, а лапки, но всё равно очень тихо, отправился на кухню.

У него был план. План был простой и гениальный: устроить родителям завтрак в постель.

Винсент знал, что мама с папой любят свежую траву. Не какую-нибудь жёсткую и сухую, а самую сочную, с капельками росы, которая блестит на солнце, как маленькие бриллиантики.

Он выскользнул из норы. Утро снаружи оказалось совсем другим, чем внутри: шумным, зелёным и суетливым. Птицы кричали так, будто делили всё небо и никак не могли поделить. Кузнечики стрекотали кто во что горазд. А один нахальный муравей тут же попытался залезть Винсенту на нос.

— Отстань, я занят, — шепнул Винсент и сдунул муравья. Он нашёл самую красивую полянку. Принюхался. Потрогал лапкой. Даже лизнул для верности одну травинку — вкусно! И начал собирать. Он выбирал каждую травинку отдельно. Самые зеленые. Самые мягкие. Те, на которых росинки лежали ровно посередине, как маленькие стеклышки.

Потом он вернулся в нору и, затаив дыхание, выложил траву в форме сердца рядом с лежанками. Ну, почти в форме сердца. У Винсента получилось немного криво, но он решил, что сердце и должно быть чуть кривым — потому что оно живое. Получилось красиво. Даже очень. Потом он спрятался за мамину лежанку и замер.

Солнце добралось до папиного носа. Папин нос дрогнул. Потом пошевелился. Потом издал звук «кр-р-р-р». Это означало, что папа просыпается и его нос просыпается вместе с ним, только чуть быстрее.

Папа Торр открыл один глаз. Увидел траву, выложенную в форме сердца, рядом с собой. Удивился. Потом увидел то же самое — у мамы.

— Ого, — сказал папа и сел.

И тут его нос сделал «кр-р-р-р» во второй раз, громче. Потом папа зажмурился. Потом — АПЧХИ!

Это было такое мощное «апчхи», что задрожали стены норы. С ближайшего эвкалипта вылетела стайка попугайчиков. А трава взлетела в воздух и медленно, как зелёный снег, опустилась на пол, на папу, на маму и на Винсента, который от неожиданности вывалился из укрытия.

— Ой-ой, — сказала мама Милли, просыпаясь и стряхивая с носа травинку. — Похоже, у нас завтрак-фейерверк!

Винсент замер. Сейчас мама расстроится? Сейчас папа рассердится? Он же так старался!

Но папа Торр вдруг засмеялся. Громко, раскатисто, своим папиным смехом, от которого тоже всё качалось, но уже не от чиха, а от веселья.

— Ну ты даёшь, сын! — воскликнул он. — Я никогда ещё не ел летающую траву!

И тут мама Милли сделала неожиданную вещь. Она не стала вставать и собирать разлетевшийся завтрак. Она легла обратно на лежанку, вытянула лапу, подцепила травинку с пола и сунула в рот.

— Знаешь что, — сказала она с набитым ртом, — раз уж завтрак теперь везде, значит, можно есть лёжа. Это я называю «лежебочный завтрак».

Папа Торр немедленно лёг тоже. Винсент — следом. И они втроём валялись на своих лежанках и жевали траву, глядя в потолок, где всё ещё плавали в воздухе несколько особо лёгких травинок.

— Мам, — сказал Винсент, жуя, — а ты не злишься?

— За что? — удивилась мама.

— Ну… я хотел как лучше, а получилось…

— А получилось лучше некуда, — перебила мама. — Потому что мы все вместе. И нам весело. Это и есть самый лучший завтрак.

Винсент улыбнулся. Повернул голову и заметил, что одна травинка застряла у папы в ухе и теперь торчит оттуда, как маленькая зелёная антенна.

— Пап, у тебя трава в ухе.

— Где? — Папа провел лапой, нашёл травинку, но вытаскивать не стал. — А, пусть висит. Это теперь моё украшение. Я сегодня буду ходить красивый.

И они ещё долго лежали и смотрели, как солнечный свет пробивается сквозь травинки, которые всё никак не могли упасть.

После завтрака семья вылезла из норы. Утро уже совсем разгулялось. Солнце стояло высоко, птицы кричали по-прежнему, а кузнечики так разошлись, что устроили соревнования — кто громче стрекочет.

Винсент зажмурился от яркого света и спросил:

— А почему утром так шумно?

— Это потому, — важно сказал папа Торр, почесывая живот, — что ночью мир остывает. А утром снова нагревается и… пухнет. Как тесто.

— Ты просто хочешь есть, — вздохнула мама Милли.

— Я всегда хочу есть. — Папа ничуть не смутился. — Но сейчас я хочу не есть. Сейчас я хочу… — он сделал паузу, — кататься!

— Кататься? — переспросил Винсент.

— Ага! С холма! Кто быстрее свернётся в комок и докатится донизу! Я, кажется, придумал новый вид спорта. Назовём его… вомбатобол!

— Вомбатобол? — Мама Милли подняла бровь. — Звучит опасно.

— Опасно — это когда страшно. А нам не страшно. Нам весело! — Папа уже разогревался: приседал, махал лапами и смешно крутил попой.

Они пошли выбирать холм.

Холмов в долине было много. Один — пологий, как спина старого кенгуру. Другой — покруче, с камнями на склоне. Третий — вообще страшный: крутой, высокий и внизу кусты.

— Этот, — твёрдо сказал папа и показал на третий.

— Этот слишком крутой, — нахмурилась мама.

— Чем круче, тем веселее!

— А если я разобьюсь? — спросил Винсент, разглядывая кусты внизу. Они выглядели колючими.

Мама Милли присела перед ним на корточки и заглянула в глаза:

— Вомбаты не разбиваются, Винсент. Мы слишком мягкие внутри. У нас есть специальная мягкость — для падений. Она включается, когда летишь.

— Правда?

— Честное вомбачье.

Винсент поверил. Мама никогда не врала. Даже когда говорила, что «эта горькая ягодка на самом деле сладкая, просто надо дольше жевать», — это была не ложь, а надежда.

— Значит, катимся, — сказал он.

— Техника, — объявил папа Торр, вставая на краю холма. — Самое главное в вомбатоболе — правильно свернуться.

Он показал:

— Сначала втягиваешь нос. Вот так. Чтобы не набить шишек.

Винсент втянул. Получилось смешно — нос почти исчез, остались только ноздри.

— Потом прижимаешь уши. Крепко-крепко. Уши — это руль. Если хочешь повернуть налево, оттопыриваешь левое ухо. Направо — правое.

— А если прямо?

— Если прямо, уши просто прижаты.

— Понял.

— И самое главное. — Папа закрыл глаза и сделал таинственное лицо. — Ты должен представить, что ты… шарик.

— Шарик?

— Да. Маленький, круглый, упругий шарик. Которому всё равно, куда катиться. Потому что шарики не бояться. Они просто катятся и радуются.

Винсент закрыл глаза и представил.

Сначала у него не получалось. Он представлял себя вомбатом, который пытается быть шариком. Это было трудно.

Потом он подумал: «А если я не пытаюсь быть шариком? Если я просто… разрешаю себе покатиться?»

И вдруг получилось. Он почувствовал, как внутри разливается что-то круглое и лёгкое.

— Я готов, — сказал он.

— Тогда на счёт три! — скомандовал папа. — Мама, ты с нами?

Мама Милли вздохнула, но встала рядом.

— Раз… два… ТРИ!

И они покатились.

Винсент никогда не думал, что спуск с холма может быть таким… длинным.

Сначала было страшно. Земля мелькала перед глазами так быстро, что он перестал понимать, где верх, где низ. Но потом страх куда-то ушёл. Осталось только чувство полёта.

Он заметил удивительные вещи.

Кузнечик, мимо которого он пролетал, а именно пролетал, потому что спуск было почти как полёт, испуганно отпрыгнул в сторону. Но Винсент успел разглядеть его зелёные глазки и то, как смешно дернулись его задние лапки.

Травинки мелькали, но не все подряд. Одна травинка, самая длинная, успела хлестнуть его по носу — и это было даже приятно, как будто трава поздоровалась.

Облако на небе плыло очень медленно. Оно было похоже на сонного коалу, который лениво переворачивается с боку на бок. Винсент удивился: он катится быстро-быстро, а облако еле ползёт. Значит, время внутри спуска — другое. Оно растягивается, как жвачка из листьев.

Он хотел крикнуть об этом папе с мамой, но не успел.

Потому что внизу был куст. И папа Торр, который катился первым, влетел в этот куст с громким БАБАХ!

Куст затрясся, из него вылетели листья, две гусеницы и один очень рассерженный попугайчик.

Мама Милли катилась следом и успела затормозить, растопырив все четыре лапы. Винсент врезался в маму, и они вместе плюхнулись в траву.

— Папа! — закричал Винсент, вскакивая. — Ты живой?

Из куста донёсся вздох. Потом шевеление. Потом папин голос:

— Я… кажется, да. Но я теперь… я теперь не совсем папа. Я теперь, кажется, куст.

Из зелёных веток показалась папина мордочка. В шерсти торчали листья, мелкие веточки и одно перышко — видимо, от попугая.

— Ты как, Торр? — спросила мама, пытаясь не смеяться.

— Я сижу в гнезде, — растерянно сказал папа. — Кажется, я сел прямо в чей-то дом.

И тут из куста высунулся попугайчик. Маленький, взъерошенный и очень сердитый.

— Это моя столовая! — заверещал он. — Я тут завтракаю! А ты… ты… ты сел на мой завтрак!

Папа Торр посмотрел вниз. Под ним действительно были рассыпаны какие-то зернышки и ягодки.

— Ой, — сказал папа. — Извини.

Мама Милли уже не могла сдерживаться — она смеялась. Винсент тоже хихикал, глядя на папу, который сидел в кусте важный, как будто так и надо.

— Слушай, — сказал папа попугаю, — а давай договоримся. Я буду твоим новым соседом. Буду тут сидеть иногда. А ты будешь приносить мне семечки. Идёт?

— Какие семечки? — не понял попугай.

— Ну, вкусные. Я люблю всё вкусное.

Попугай задумался. Потом посмотрел на папу, на его добрую мордочку, на торчащие из ушей листья и, кажется, смягчился.

— А ты не будешь больше падать в мой куст?

— Постараюсь, — честно сказал папа. — Но я толстый. Меня заносит на поворотах.

Попугай вздохнул.

— Ладно. Договорились. Но если ещё раз врежешься, буду кидаться в тебя перьями.

— Идёт! — обрадовался папа и наконец-то вылез из куста.

Он отряхнулся, но отряхнулся плохо — листья и веточки остались в шерсти. Винсент подошёл и начал их собирать.

— Ты теперь не папа, — сказал он серьезно. — Ты ходячий куст.

— А что, — папа гордо выпятил грудь, — куст — это красиво. Пусть все знают, что у нас в семье есть свой собственный куст.

И они пошли домой.

По дороге им встретилась бабушка Нора.

Бабушка Нора была старой-престарой вомбатихой. Она жила на соседнем холме и знала всё на свете: какие коренья можно есть, какие нельзя, когда пойдет дождь и почему у молодых вомбатов вечно шерсть торчит в разные стороны.

Увидев папу Торра, она остановилась и долго моргала.

— Торр, — сказала она наконец, — ты опять в кусты полез?

— Я не полез, — обиделся папа. — Я влетел. Это спорт такой. Вомбатобол называется.

— Вомбатобол? — Бабушка Нора покачала головой. — В моё время вомбаты просто ходили по земле. И не падали в чужие кусты.

— А как же веселье? — спросил Винсент.

— Веселье, — бабушка Нора хитро прищурилась, — оно тоже было. Только другое. Мы, например, собирали ягоды и кидались ими друг в друга. Пока ваша прапрабабушка Терра не сказала, что еду кидать нельзя.

— А почему нельзя? — удивился Винсент.

— Потому что еду надо есть, — строго сказала бабушка. — А кидать можно только… ну, не знаю. Ветки, например. Или слова. Слова кидать можно. Главное — чтобы не больно.

— Словами не больно, — согласился Винсент.

— Бывает и больно, — вздохнула бабушка Нора. — Но это вы потом поймёте. Идите уже, куст ваш вомбачий.

И она пошла дальше, а Винсент всё думал про слова. Оказывается, ими тоже можно кидаться. Надо будет попробовать.

— Пап, — сказал он, — а я могу кинуть в тебя слово?

— Давай.

— Ты… ты самый лучший ходячий куст на свете!

Папа улыбнулся так широко, что улыбка чуть не треснула.

— Хорошее слово, — сказал он.

Мама Милли, оказывается, ушла чуть раньше не просто так. Еще с вечера она заготовила тесто и крем из сладкой травы, который уже настоялся в прохладной кладовке за ночь. Теперь она доставала из печи последний корж — румяный, золотистый, пахнущий так, что у Винсента сразу заурчало в животе.

— Ой, мам, — выдохнул он, забегая в нору, — это что, торт?

— Торт, — кивнула мама, ловко намазывая крем на корж. — Из кореньев. Твой любимый. Я ещё с вечера поставила тесто, чтобы оно настоялось.

Она аккуратно положила сверху второй корж, потом третий, и вот уже на столе возвышалось нечто невероятное: круглое, золотистое, с пушистой белой шапкой крема, украшенное ягодами и лепестками.

Винсент подскочил к столу и замер.

От торта шел такой запах, и этот торт пах сразу всем вкусным, что только бывает на свете.

— Мам, а можно попробовать? Сейчас? Один разочек?

— Ты же знаешь, — строго сказала мама, — сначала надо, чтобы торт остыл. А потом — чтобы все сели за стол. А потом — чтобы сказали спасибо. А потом…

— Ма-а-ам, — заныл Винсент, — ну капельку!

Он потянулся к торту носом, чтобы вдохнуть побольше вкусного аромата, и… не удержался.

Нос уткнулся прямо в крем.

— Ой, — сказал Винсент.

Он замер. Он ничего не видел, потому что крем залепил ему глаза. Но он слышал.

Сначала мама ахнула. Потом папа, который как раз вошёл в нору, сказал: «Ого». Потом они оба замолчали. А потом — начали смеяться.

Винсент стоял с мордочкой в торте и не знал, что делать. Крем щекотал нос. Ему было смешно, но он боялся засмеяться, потому что тогда крем попадет в рот, а мама говорила, что сначала надо сесть за стол…

— Винсент, — сказала мама сквозь смех, — ты что, решил есть носом?

— Я… я… — Винсент попытался ответить, но крем мешал.

Тогда папа подошёл, аккуратно взял сына за плечи и вытащил его мордочку из торта.

Винсент стоял весь белый. Только глаза блестели из-под крема.

— Красавец, — сказал папа. — Прямо как я. Только я был кустом, а ты теперь пирожное.

И тут Винсент расхохотался. Громко, от души, так что с его носа слетела большая капля крема и шлепнулась на пол.

— Мам, прости, я не хотел, я просто нюхал, а нос сам…

— Я знаю, — мама обняла его, не обращая внимания на крем, который теперь прилип и к ней. — Нос у тебя любопытный. Как у папы.

— У меня нос не любопытный, — возмутился папа. — У меня нос благородный. Он чует опасность за километр.

— А торт он чует?

— Торт он чует за два километра. Поэтому я и пришёл домой так быстро.

Мама засмеялась и подвинула к столу табуретки.

— Ладно, — сказала она. — Раз уж торту всё равно досталось, будем есть прямо сейчас. Но сначала…

Она макнула лапу в крем и — раз! — провела белую полосу у папы на носу.

— Это тебе за то, что в куст врезался.

Папа не растерялся. Он макнул свою лапу и — раз! — нарисовал маме усы.

— А это тебе за то, что смеёшься надо мной.

Винсент смотрел на них и не верил своим глазам. Родители размазывали друг по другу крем! Те самые родители, которые всегда говорили «не балуйся с едой», «еда для того, чтобы есть», «как не стыдно пачкать стол»…

— А мне? — спросил он.

— А тебе, — папа окунул целую лапу в крем и — хлоп! — прилепил белую лепешку Винсенту на макушку. — Это за то, что ты самый лучший сын на свете.

— И за то, что устроил завтрак-фейерверк, — добавила мама и добавила ещё одну кремовую точку Винсенту на нос.

— А теперь — чай! - сказал папа.

Винсент помог ему заваривать. Это было ответственное дело: нужно было бросить в кипяток ровно столько мятных листьев, сколько помещалось в щепотку, и ни одной лишней. Папа всегда говорил, что чай — это как музыка: если переложить травы, получится слишком громко, а если не доложить — слишком тихо.

— Нам нужно ровно столько, чтобы зазвучало как оркестр, — объяснил папа.

Винсент кивнул и понюхал пар. Пахло мятой, солнцем и чем-то еще, чему нет названия, но отчего сразу хочется забраться с ногами на лежанку и слушать.

Когда чай настоялся, они сели за стол. И началось самое главное — разговоры.

Они говорили про скоростной спуск с холма. Папа рассказывал, как летел и успел увидеть целых три разных облака, хотя катился быстрее ветра. Винсент вспоминал, как кузнечик подпрыгнул прямо перед его носом и сделал в воздухе сальто от испуга.

— А я видела, как ты в куст влетел, — сказала мама и снова засмеялась. — Ты сидел там с таким важным видом, будто так и задумано.

— Так и было задумано, — важно сказал папа, откусывая торт. — Я решил проверить, мягко ли в этом кусте. Вдруг там кто-то захочет поспать когда-нибудь.

— И как?

— Мягко. Немного колюче, но уютно. Я бы порекомендовал.

Винсент хохотал так, что чай расплескался из кружки. Он представил папу, который спит в кусте, свесив лапы, а сверху на него падают листья и любопытные попугаи.

— А попугай? — спросил он. — Он правда обещал кидаться перьями?

— Обещал. Но я думаю, мы подружимся. Я завтра отнесу ему семечек. Друзей надо кормить, это я точно знаю.

Мама улыбнулась и подлила всем ещё чаю.

— Знаешь, Винсент, — сказал папа, наслаждаясь тортом и жмурясь от удовольствия, — сегодня был отличный день.

— А он ещё не кончился, — заметил Винсент.

— Правда. Но самая вкусная часть дня — всегда чай. Потому что можно сидеть и ничего не делать. Только пить и смотреть друг на друга.

— И вспоминать, как ты в куст влетел, — добавила мама.

— И это тоже.

Они сидели за столом, довольные, сонные, с кружками в лапах. Снаружи давно стемнело, и только луна заглядывала в нору — проверяла, все ли дома.

Винсент смотрел на папу, на маму, на остатки торта, на чай. И думал: «Как же хорошо, что я сегодня проснулся раньше всех».

А потом наступило время ложиться спать. Винсент забрался в свою лежанку, укрылся мягким пледом и долго ворочался — в голове все ещё прыгали утренние травинки, летел кузнечик и хохотал попугай.

— Пап, — позвал он в темноту.

— А?

— А помнишь, как ты чихнул утром?

Папа засмеялся. Лежанка заходила ходуном.

— Помню.

— А помнишь, как я в торт носом?

— И это помню. Я теперь всё это буду помнить всегда.

— А как это — всегда? — спросил Винсент. — Ты же можешь забыть. Ты иногда забываешь, куда очки положил.

— Очки — это другое, — сказал папа. — Очки я кладу и сразу забываю. А такое… такое не забывается.

Мама Милли зашевелилась на своей лежанке.

— Это называется воспоминания, — сказала она тихо. — Они живут в норе. Даже когда мы спим.

— Где именно в норе? — Винсент привстал. — В стенах? В полу?

— В стенах, — кивнула мама. — В подушках. Вон в той травинке, что до сих пор у папы из уха торчит, — тоже.

Папа провел лапой по уху, наткнулся на засохшую травинку и удивился:

— А она правда ещё там? Я думал, она сама отвалилась, пока мы чай пили.

— Не отвалилась, — засмеялся Винсент. — Ты теперь всегда будешь с травинкой. Как с антенной.

— Значит, я теперь не просто вомбат, а вомбат со связью, — важно сказал папа. — Буду ловить новости прямо ухом.

— Какие новости?

— Разные. Например, что завтра опять будет солнце. И что муравьи наконец-то разошлись по домам.

Винсент прислушался. Действительно, у входа в нору стало тихо — муравьи уползли по своим муравьиным делам.

— Мам, — спросил он снова, — а мы завтра опять будем такие же веселые?

— Конечно, — прошептала мама. — Потому что мы же семья.

— А что такое семья?

Мама помолчала. Где-то снаружи прокричала ночная птица, и луна подвинулась ближе к входу, чтобы лучше слышать.

— Это когда ты просыпаешься и сразу слышишь, что папа храпит, а пахнет чем-то вкусным, — сказала мама. — И ты знаешь, что сегодня опять будет много всего. И даже если что-то пойдёт не так, если кто-то чихнет или врежется в куст, или уткнется носом в торт, — это всё равно будет хорошо. Потому что вы вместе.

— А если я завтра снова проснусь раньше всех?

— Значит, придумаешь новый сюрприз.

— А если у меня не получится?

— Значит, получится что-то другое. Сюрпризы тем и хороши, что они всегда получаются, даже когда не получаются.

Винсент подумал над этими словами. Они были немного запутанные, но приятные — как клубок тёплой пряжи.

— А храпеть мы тоже вместе будем? — спросил он уже совсем сонно.

— А как же, — сказал папа. — Сейчас проверим, кто громче.

— И кто красивее, — добавила мама. — Я, например, уверена, что мой храп самый музыкальный.

— Это мы ещё посмотрим, — папа надулся, готовясь к соревнованию. — Раз, два, три…

И они захрапели. Папа — басовито, как большая погремушка, которую уронили на пол и она никак не успокоится. Мама — с присвистом, как ветер в бутылке, если дуть в неё с особенной нежностью. Винсент — тоненько, как сверчок, который только учится играть и пока стесняется своей музыки.

А луна заглянула в нору, послушала этот храп, удивилась и сказала сама себе:

— Как же тут уютно. Надо будет завтра опять заглянуть.

И заглянула. И заглядывала каждую ночь. Потому что в этой норе жили не просто вомбаты. В этой норе жила семья.

А семья — это самое тёплое место на земле. Даже в далёкой-далёкой Австралии.

Глава 2 Винсент и летающий кварц.

В мире, где взрослые часто видят просто камни, а дети — целые вселенные, живёт маленький вомбат по имени Винсент.

У него есть замечательные родители, папа Торр и мама Милли, которые понимают, что настоящее волшебство начинается с простого вопроса: «А что, если?..».

Именно так всё и началось в тот день, когда Винсент нашел на холме блестящий камень. Он переливался на солнце, как будто внутри у него спрятались маленькие звёзды.

— Папа, смотри! — закричал Винсент, подбегая к дому. — Это же волшебный кварц! Наверное, он упал с луны!

Папа Торр, который как раз дремал на солнышке, приоткрыл один глаз:— М-м-м... Если это лунный камень, значит, он умеет летать? Папа Торр на мгновение задумался, и его взгляд стал каким-то далёким, будто он смотрел сквозь годы.

— Когда я был совсем маленьким, моя бабушка показывала мне такой же сияющий камешек. Она говорила, что это — осколок звёздного моста. И что всё, что хоть раз касалось неба, никогда не забывает, как это — парить.

Винсент притих. Он знал бабушку своего папы только по старой фотографии на стене — с добрыми глазами и смешным цветком за ухом. Папа иногда показывал на нее лапой и говорил что-то очень тёплое, отчего в груди становилось спокойно и светло.

— Значит... она тоже верила в летающие камни? — тихо спросил Винсент. Папа кивнул, и сияние в его глазах было теперь не только от солнца.

— Больше того. Она верила, что самые прочные мосты строятся не из бревен, а из таких вот воспоминаний. — Он повертел находку в лапах.

— Так что твоя теория имеет право на жизнь, капитан. Приступаем к строительству космического корабля?

— Конечно! — не задумываясь, ответил Винсент.

— Да, давай построим космический корабль! Винсент тут же принялся за работу. Он уже представлял готовый корабль. Для корпуса нужна была прочная основа. Он вспомнил про старую садовую тачку, которая стояла у дальнего забора и служила столиком для горшков. Она была идеальна! Для паруса потребовалось что-то большое и знакомое — и взгляд упал на папин клетчатый плед, вечно лежавший на гамаке. «Папа поймёт, это во имя корабля», — подумал Винсент, уже схватив его. Осталось найти купол. Мамин большой зонт от солнца на веранде подошёл как нельзя лучше.