Громов. Маска потрошителя. Том 2

— А хочешь, я тебя бесплатно обслужу? — она сквозь слёзы дерзко взглянула на него.

— Нелли! — поморщился Громов. — Если ты не желаешь говорить, я ухожу. До свидания.

Савелий шагнул к выходу, но девушка опередила его. Она с кошачьей грацией скользнула к двери и прижалась к ней спиной.

— Я скажу, — она прямо смотрела на него. — Я многое знаю.

— А ты уже сказала об этом полиции?

Нелли мотнула головой.

— Не-а. Не дождутся, шпики поганые. Суют свой нос куда не надо, разнюхивают, допросы учиняют. Иной и руку поднять может. А сами не прочь с нашей сестрой поразвлечься. Сусанка им раз в месяц «подарочные дни» устраивает — задабривает доблестную полицию. Толпой заваливаются сюда и слюни распускают. У-у, ненавижу!

«А она смелая девка», — подумал Савелий.

— Знал бы ты, через что я прошла. Ну ладно, измаялся ты совсем. Слушай...

Чем дольше говорила Нелли, тем шире становились глаза Громова.

* * *

Нелли была из тех, кто, несмотря на внешние обстоятельства, не утрачивает здорового любопытства и внимательно изучает этот мир, старательно выискивая в нём пищу для пытливого ума. Природная наблюдательность позволяла ей многое замечать и делать верные выводы, анализируя происходящее вокруг.

Окна её каморки выходили во двор, и Нелли замечала всякого, кто переступал порог дома терпимости или покидал его. В дневные часы, когда не было посетителей, она подолгу просиживала у окна.

Примерно год назад она заприметила, что некий господин повадился приезжать к ним в «неурочные» часы, когда во всей округе не сыщешь ни одного блудодея на пять вёрст вокруг. Сначала Нелли приняла его за мелкого чиновника, удиравшего в обед со службы ради плотских утех. Гость усердно маскировался. «Женатый, не иначе», — думала Нелли. Шляпа у него всегда была надвинута до бровей, рот и подбородок скрывались за поднятым воротником, а верхняя часть лица надёжно пряталась за чёрной полумаской. Наружу торчал лишь крупный нос с характерной горбинкой.

Загадочный визитёр разжёг в Нелли опасное любопытство. Каждые три месяца он словно из-под земли возникал у них на пороге и целую неделю аккуратно, день за днём, посещал притон. Мысленно она окрестила его Маской. Но кто он таков? Ради чего устраивает этот маскарад и к кому повадился шастать? Нелли готова была биться об заклад, что у господина здесь только одна фаворитка. Интуиция её не подвела.

Как-то раз в малой гостиной, где девицы коротали время между визитами, зашёл разговор о причудах и диких фантазиях некоторых гостей. Кокоткам нередко приходилось терпеть оригиналов с прихотями, чья эксцентричность балансировала на грани безумия и доходила до неприемлемых, срамных и противоестественных вещей.

В этот раз послушать чужие сплетни спустилась даже Поля, редкая гостья в их компании. Девицы завидовали её красоте и лёгким деньгам, поэтому она сознательно не заходила на второй этаж, стараясь лишний раз не мозолить им глаза.

Все, затаив дыхание, слушали синеглазую Рыжую Любку — самую статную девушку в доме. Со страхом в голосе она поведала о странном посетителе, который ни разу до неё не дотронулся в известном смысле. Этот господин объявлялся пару раз в полгода, и целую неделю ходил к ней как на службу. Каждая встреча была точной копией предыдущей. Раз за разом Любе предписывалось разыгрывать один и тот же спектакль.

Первым делом она ярко румянилась и танцевала под его угрюмым взглядом. Натешившись, он преграждал комнату ширмой, отправлял Любу на одну сторону, а сам наблюдал за ней через маленькое отверстие, которое сам же проковырял ножом.

За ширмой Любе надлежало вести себя так, словно в комнате никого нет. Загадочный господин расписал порядок её действий до мельчайших подробностей. Сначала ей следовало съесть заранее заказанный им сочный свиной шницель, затем — не торопясь расчесать волосы перед трюмо, медленно раздеться и, наконец, воспользоваться ночным горшком. Причём намеренно небрежно, чтобы капли брызгали на пол, попадая на ширму.

Сначала Люба стеснялась выполнять последнее условие, зная, что за ней наблюдает пара скрытых глаз, но мужчина настаивал, и постепенно она привыкла — для неё это стало сродни умыванию или нанесению помады.

Громов знал, что есть на свете любители подглядывать за чужой наготой или самыми интимными процессами. Возбуждение от тайного наблюдения – явление старое, как мир. Французы, знавшие толк в извращениях, в публичных домах брали двойную таксу с тех, кто желал подглядывать за девицами, и тройную — с желающих понаблюдать за подглядывающим.

Но настоящая пытка была впереди. Каждый раз её пробирал страх: какую блажь сегодня выкинет этот безумец?

Стоило Любе закончить, как ширма отлетала в сторону, и гость открывал саквояж, доверху набитый жуткими вещами: масками, цепями, плетьми. От девушки требовалось безропотно сносить удары семихвостки и разыгрывать покорность. Но порой его жестокость заходила дальше: он срывал с бедняжки остатки одежды, затягивал на её горле ошейник острыми шипами внутрь и давил, пока на коже не проступала кровь. Любе предписывалось кричать и плакать, вымаливая пощаду, а изувер исступленно твердил, что через эти муки её грязная, продажная душа очищается от греха.

С каждым разом Любина голгофа становилась всё жёстче. За ширмой ритуал оставался неизменным, и она механически исполняла одно и то же, но стоило преграде пасть, — ситуация выходила из-под контроля.

Первые порки казались цветочками по сравнению с тем, что изверг устроил в прошлый раз. Если поначалу он сёк Любу осторожно, как бы приноравливаясь, то в последние визиты она буквально корчилась от боли под ударами остервеневшего хлыста. Причём садист старался зацепить самые нежные, потаённые места на её теле.

На отчаянные просьбы остановиться он не реагировал, жалобы и стенания девушки распаляли его ещё больше. Он продолжал пытку до тех пор, пока не достигал пика наслаждения, добытого столь изощрённым способом. На память Любе мучитель оставлял ссадины, боль, кровь, душевные муки и страх перед следующей встречей.

Исповедь Рыжули произвела на девушек удручающее впечатление. Одно дело потакать хмельным капризам, и совсем другое — угодить в лапы к безумцу. Подобные чудовища ни одной из них, слава Богу, пока не попадались.

Низкорослая остроносая девица Лена Цимакова присоветовала пожаловаться Сусанке. Но Рыжуля категорически отказалась. Жаловаться было нельзя. Это правило в борделе усвоили крепче молитвы. Две жалобы за месяц — и мадам без сожаления сдавала девушку в руки полиции, а там разговор короткий — розги, смирительный дом или высылка в Иркутскую губернию, где царят вечный холод и мерзлота. Попавшие туда не протягивали и пары лет. Непосильные работы и жёсткий климат изнуряли и без того нездоровый организм в считанные месяцы.

Если же девушка сбегала из борделя — шпики тотчас устраивали облаву, и затравленную беглянку волокли назад, в заведение, где Сусанка жестоко наказывала за строптивость, чтобы неповадно было другим. Избитую до полусмерти девку либо запирали в подвале на хлеб и воду, навсегда лишая права выходить в общую залу, либо ломали жизнь окончательно, продавая за долги в самые грязные, грошовые вертепы на окраинах. Поэтому, если можно было терпеть — девушки терпели, боясь быть забитыми в подвалах или сгнить в смирительном доме.

Выведав у Рыжули время этих жутких свиданий, Нелли окончательно уверилась, что Любин мучитель и загадочный незнакомец в плаще были одним и тем же лицом. И вот некоторое время спустя несчастную убили. Кровавый след вёл к одной-единственной фигуре, и Нелли была готова поклясться на кресте, что это сделал Маска.

Странно, но никто из девиц никогда его не видел — он дьявольски точно рассчитывал часы визитов: до полудня многие девушки ещё не вставали с постели, и он мог беспрепятственно миновать коридоры, избегая встреч.

Сусанна оставалась единственной, кто наверняка знал убийцу, но полиция не сумела — или не захотела — вытянуть из неё ни слова. А может, пара тысяч рублей отступных в карман следственного пристава сотворила чудеса? Что значила для сытого светского общества жизнь какой-то девки? Нуль, и больше ничего.

Не прошло и недели со дня гибели Любы, как по притону поползли зловещие слухи. Юркая Ленка Цимакова во всеуслышание божилась, будто пару дней назад своими глазами видела через щёлку незапертой двери, как мадам приняла от человека в чёрной маске десять тысяч рублей.

Сусанка быстро пресекла эти разговоры, заставив девушку прилюдно признаться во вранье. После этого Ленка бесследно исчезла из лупанария, породив тень сомнения среди пансионерок — а может то, что она видела, было правдой? Но никто не осмелился заговорить об этом вслух, девушки опасались репрессий и держали рот на замке, предпочитая забыть об убийстве как можно скорее.

Едва речь зашла о палаче, Нелли с дрожью в голосе призналась, что незадолго до смерти Поли, они толковали с ней с глазу на глаз. Хотя девушки стояли на разных ступенях своего ремесла и между ними не было ничего общего, странный случай заставил их на краткий миг сблизиться, почувствовать что-то сродни приязни, которая, впрочем, быстро угасла.

Поля жила в борделе на особом положении. Она занимала роскошные апартаменты в отдельном крыле первого этажа, куда простым девицам вход был заказан. Её спальня напоминала роскошный номер, в котором сменяли друг друга князья, графы и седоусые генералы, готовые отдать целое состояние за одну ночь в её объятиях. Крохотные каморки остальных девиц и контора мадам ютились на втором этаже, являвшем разительный контраст с жильём Полины. Многих кокоток это раздражало, но хозяйка зорко берегла свой главный источник дохода. Фаворитка купалась в роскоши, потому что превратила мадам в одну из богатейших женщин города.

И вот, спустя месяц после расправы над Рыжулей, Нелли и Полина столкнулись на лестнице при странных обстоятельствах. Буквально тремя минутами ранее Нелли, стоявшая у окна, заприметила, как укутанная в плащ фигура Маски быстро промелькнула в дверях заведения. Судя по отрывистым жестам и тону, которым он отпустил извозчика, гость пребывал в крайнем раздражении. Шёл сильный буран, и пока незнакомец расплачивался, его успело основательно засыпать снегом. Он не скрывал досады, нервно отряхивая полы длинного тёмного редингота. Одет он был, по обыкновению, плотно: воротник укрывал лицо до самого носа, а поля шляпы, надвинутой на глаза, казались белыми от снежных хлопьев.

Нелли охватил ужас. После расправы над Любой девушки боялись визита этого человека. Зачем он вернулся? Выбрать очередную жертву? Желание увидеть его вблизи настолько охватило бесстрашную девушку, что она, вопреки строгим инструкциям не покидать без нужды своей комнаты, рискнула выйти на лестницу и, спрятавшись за портьерой, рассмотреть эту птицу поближе. Заторопившись к двери, девушка наткнулась на ножку трюмо и с размаху растянулась на полу, проклиная собственную неловкость. Ушибленное колено саднило. А ведь это маленькое происшествие спасло ей жизнь.

...Когда она, едва не лопаясь от досады, вышла в коридор, незнакомец уже ускользнул, зато она обнаружила на лестнице насмерть перепуганную Полину.

Прихрамывая и морщась, Нелли подошла ближе. Вид белокурой красавицы настолько её поразил, что вопрос сорвался с губ сам собой: «Что с тобой, Поля?!» Полина сказала, что спускалась к себе от Сусанки, которой носила ежемесячный отчет, и нос к носу столкнулась на лестнице с Маской.

Нелли знала, что такое этот отчёт, — в конце каждого месяца девицы должны были представить мадам реестр своих гостей с дотошными подробностями: имена, если они известны, пристрастия, потаённые нужды и малейшие странности каждого мужчины. Зачем это было нужно мадам содержательнице — оставалось тайной, но закон исполнялся неукоснительно. Отчёт писали все — от грошовых кокоток вроде Цимаковой до блистательной Полины. Исключение составляли лишь дни на Святках или после Пасхи, когда в борделе бывал такой яростный наплыв «праведников», что у иных девиц набегало до двух десятков гостей за сутки. Так православный люд отмечал окончание поста: едва выйдя из храмов, добрые христиане отряжаются к девкам — разговеться. В такие дни Сусанка отправляла каждой труженице по два стакана водки и бутылку дешёвой кабачной кислятины, чтобы те могли выдержать эдакий напор. Полина в эти дни не работала.

Так вот. Спускаясь по лестнице, Полина нос к носу столкнулась с незнакомцем, заставившим её напугаться до полусмерти.

Она сразу поняла кто перед ней. Грохнув дверью привратницкой, мужчина шагнул в холл. Он отряхивал от снега шляпу и сквозь зубы бормотал непристойные ругательства. Ни одна живая душа в этом доме не видела его без маски, даже те, кто с ним общался: ни Сусанка, ни привратник, ни Рыжуля.

Кокотки гадали, что же он прячет под ней: шрамы, чирьи, начинающийся сифилис или какое-нибудь уродство? Но сейчас он был без маски. При виде девушки он спохватился и полез в карман, но было поздно. Она успела рассмотреть его. Никакого изъяна на лице мужчины и в помине не было. Напротив, его даже можно было назвать приятным, если б не печать брезгливости и злобы, искажавшей благородные черты.

Маска, — а это действительно был он, — не сводя пристального взгляда с девушки, бросил шляпу на столик, скинул плащ на вешалку и двинулся к лестнице, посреди которой застыла испуганная Полина.

Он неторопливо поднимался, ощупывая Полю взглядом с ног до головы. Скрип деревянных ступеней отдавался в груди девушки болезненным эхом, действовал ей на нервы. Поля умирала от страха, а Маска, не сводя с неё глаз, упивался произведенным эффектом. Девушка пробудила в нём определённый интерес. Пожалуй, эта добыча обещала быть куда заманчивей рыжей Любки. Если уж начистоту, такую красотку редко встретишь даже в самом изысканном аристократическом обществе.

Поравнявшись, он остановился и уставился на неё оценивающе и нагло. Поля первой отвела взгляд и растерянно прижалась к стене. В ту же секунду Маска сделал резкое движение в её сторону — склонился над белоснежной шеей и жадно обнюхал кожу в том месте, где билась зелёная жилка. Хищные ноздри затрепетали, губы скривились в дьявольской улыбке. Насмерть перепуганная Полина не смела пошевелиться.

Получив порцию животного наслаждения от произведённого ужаса, злодей, наконец, оставил её в покое и продолжил путь наверх. На верхней ступени он обернулся и плотоядным взглядом окинул сжавшуюся от страха фигурку. Затем, не спеша, извлек из кармана маску и неторопливыми движениями скрыл под ней лицо. Полина как заворожённая наблюдала за ним, не в силах шевельнуться. Наконец он растворился в сумраке коридора, оставив после себя фиалковый шлейф.

Мысли её лихорадочно закружились. Она видела его лицо, его проклятое лицо! «Что теперь будет?» — со страхом думала девушка. Кто он такой, чёрт бы его побрал? Граф, князь или царедворец? Зачем снова вернулся? Знает ли он, что его здесь раскусили? Убийца не оставит в живых ту, которая может его опознать! Одно дело — просто подозревать, и совсем другое — знать его приметы. Теперь она опасна для него. Пойти к Сусанке? Но что ей сказать? Что она увидала лицо гостя без маски, и он на неё косо взглянул? Пустая затея. Мадам скажет — бабьи страхи. Она не любила пустопорожней болтовни и поднимет Полю на смех.

Но Полина нутром чуяла, что обречена. Это был ровно тот самый случай, когда человек точно знает, что с ним произойдёт что-то нехорошее, но никак не может этому помешать. Что ей оставалось делать?..

В тот день судьба дала осечку — ни одна из девиц не пострадала. И более того, Маска словно сквозь землю провалился.

Объявился он только сегодня. И убил Полю.

* * *

Нелли замолчала. Её рассказ поверг Громова в состояние, близкое к кататонии: он стоял, как громом поражённый, не в силах шевельнуть даже пальцем. Всё враз обрело ясность. Все разрозненные детали, что он прежде слышал об этом деле, внезапно выстроились в последовательную цепочку, каждое звено которой — мимолетный взгляд, обрывок фразы, место и время — встало на своё место, обнажая совершенно очевидную правду, которая всё это время была у него под носом. Кусочки мозаики, прежде хаотично роившиеся в мозгу, вдруг обрели вполне конкретные формы. Он понял, кто скрывается под личиной Маски. Но одного понимания было мало. Против такого врага требовались неопровержимые доказательства, и Савелий поклялся себе, что добудет их.

Взглянув на часы, Громов побледнел. Времени почти не осталось. Стрелки неумолимо отсчитывали минуты до отхода поезда, и действовать нужно было немедленно. Сердце дрожало от ненависти к этому мерзавцу.

— Нелли, детка, ты должна мне помочь. Я хочу попасть в комнату мадам Сусанны.

Нелли удивилась:

— О! Вряд ли это возможно. Сусанка носит ключи на поясе на железном кольце.

— Неужели нет запасных? Чёрт! — Громов в сердцах ударил кулаком по косяку.

— Нет… Хотя, постой-ка, — Нелли наморщила лоб. — Прошлым летом она велела нашему дворнику, Митричу, сделать запасные. Он запросил рубль с полтиной, взял деньги и запил. Сусанка его потом костерила на чём свет стоит, а он божился, что ключи готовы, только почему-то не отдавал. То ли они потерялись, то ли... А! Вспомнила! Он говорил, они в колодец упали!

— Значит, ключи всё-таки есть?

— Да, но какой в том прок?

— Где этот колодец? — в глазах Савелия вспыхнул огонь.

— Ты что, нырять собрался? В такой мороз? — ахнула Нелли. — Да и не достанешь ты. Он очень глубокий.

— Где колодец, Нелли?! — повелительно вскричал Савелий.

— Да вон… за забором. Возле дворницкой.

Савелий, не теряя ни секунды, пулей вылетел из каморки и помчался через двор к заветному забору. Нелли прильнула к окну.

Ворвавшись в дворницкую, Громов растолкал спящего Митрича. Спросонья тот не сразу понял, что от него хотят и стал клясться и божиться, что пил на свои и ни в жисть не посягал на чужое добро. В Митриче Громов признал желчного старика, который пару часов назад брызгал ядом возле тела убиенной Поли.

— Ключи? Ась? Каки таки ключи? — зашамкал старик, щурясь от света. — Не знаю, ничего не знаю! Мои вона висять на крюке, а больше у меня нету.

— Вспомни, дед! — Савелий едва сдерживался, чтобы не встряхнуть его за плечи. — Ты что, совсем без ума? Летом мадам Сусанна заказывала тебе дубликат от своей конторы.

— А, так энтот что ли? — старик, зевая, сполз с лежанки и на полусогнутых ногах поскрипел к столу. Выдвинув засаленный ящик, он извлек маленький ключ с тремя ушками.

— Энтот что ли?

— А разве он не на дне колодца? — спросил Савелий.

Дед рассмеялся старческим надтреснутым смехом.

— В колодезе токма вода. Это я нарочно сбрехнул, что туды ключи упали — обидела меня сволочь эта. Стану я пакостить воду всяцкой непотребой... Бери!

Митрич сунул заветный ключик в руку опешившего Савелия и, потеряв к гостю всякий интерес, повалился обратно на топчан.

— Ступай!.. А я сосну маленько... день сегодня уж больно...

* * *

В маленькой конторе мадам Сусанны терпко пахло лемонграссом и мятой. Обстановка оказалась скромной: небольшой стол со стулом справа у стены, шкаф-витрина и потёртая кожаная кушетка. Лишь тяжёлые портьеры кричащей расцветки да фривольные картинки на стенах выдавали истинное предназначение этой обители.

Громов аккуратно запер за собой дверь и первым делом бросился к столу. Выдвигая ящик за ящиком, он потрошил стопки счетов и расписок, в надежде найти хоть малейшую зацепку: письмо, записку или случайный клочок бумаги, который выдал бы Маску с головой.

Не найдя ничего интересного, Громов в отчаянии рванул дверцы шкафа-витрины. На полках хранился большой запас снадобий, как возбуждающих чувственность, так и предохраняющих от срамных болезней. Кроме склянок и бутылок там ничего не было. Увы! Неужели он потерпел фиаско?

Опустившись на кушетку, Савелий внимательно, дюйм за дюймом прощупал Сусанкину контору цепким взглядом — от пола до потолка. Дойдя до носок своих ботинок, он краем глаза увидал торчавший из-под кушетки уголок тёмно-зелёной плотной бумаги. Затрепетав, как пойманная лань, он приподнял диванчик и извлёк на свет довольно увесистую папку. Методично, но проворно просматривая бумаги, он понял, что это отчёты девушек о посетителях.

Среди вороха бумаг выделялся пухлый конверт в прозрачном пакете. Громов напрягся, нутром почуяв добычу. Дрожащими пальцами он вытащил из конверта квитанцию на французском языке, картинку с изображением поезда и мелко исписанные листы, помеченные «мещанкой Кузнецовой Любовью» — рыжей Любкой. Бегло просмотрев несколько страниц, он спрятал бумаги во внутренний карман, вернул папку обратно, запер контору и вышел на улицу. Он нашёл, что хотел. Пора убираться отсюда.