- -
- 100%
- +
Мысли о том, что его найдут, преследовали банкира неотступно. Каждую секунду он ждал, что за ним придут. Он безвылазно сидел в номере и с замиранием сердца прислушивался к шагам в коридоре. Алексей Иванович боялся показаться в ресторане и заказывал еду в номер. Аппетит у него был отменный, вероятно, с нервов, как решил он сам. Ему хотелось узнать, что там на улицах, как Москва отреагировала на преступление? Ему казалось, стоит переступить порог отеля, как прохожие начнут тыкать в него пальцами, выкрикивая: «Убийца! Лови его!» Коридорный, как назло, не приносил газет, а сам Максимов не смел его просить. Он был убежден: стоит лишь заикнуться о свежей прессе, как лакей мгновенно раскусит его.
Прошла неделя. Никто за ним не пришёл. В газетах, которые разгильдяй коридорный всё-таки соизволил принести, ничего не было об убийстве.
Максимов продлил добровольное заточение ещё на два дня. Потом на его имя пришло письмо. Коридорный, каналья, до смерти напугал его, доставая конверт из засаленного жилета.
Писал поверенный, управлявший делами банка: неотложные проблемы требовали немедленного возвращения Алексея Ивановича в Петербург. Это известие вызвало в душе Максимова странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, дела звали его прочь отсюда, с другой — ему мучительно хотелось знать, как продвигается расследование, какие меры приняты властями и насколько близко они подобрались к истине.
Покидая гостиницу, Максимов кое-что вспомнил и похолодел. Сусанна! Она знает, что это сделал он! Господи, она знает!.. Алексей лихорадочно пытался восстановить в памяти те минуты. Был ли он осторожен? Кажется, да. Маска плотно прилегала к лицу, поля шляпы скрывали волосы и шею — узнать его было невозможно. Но вдруг он что-то упустил? Малейшая деталь, случайный жест… Впрочем, если жандармы до сих пор не выломали дверь его номера, значит, мадам предпочла молчать. Но, с другой стороны, что она могла им сказать? Что к ней заглянул странный гость в маске? Пусть ищут этот призрак, век искать будут. Его мучил лишь один вопрос: могло ли что-то указать именно на него, на Алексея Максимова? Изнуренный бесплодными попытками вспомнить детали того дня, он в последний момент велел извозчику поворотить на Тверскую.
В тот день Сусанна приняла из рук Маски пухлый конверт, скрепив их сговор молчаливым согласием. Мадам прекрасно понимала, что становится соучастницей. Но сильнее страха перед законом её удручала мысль, что для человека в маске она превратилась в смертельно опасного свидетеля.
* * *
До середины декабря банкир уладил дела в банке, неделю потратил на зимние развлечения и покупку рождественских подарков и, уложив дорожный саквояж, двинулся обратно в Первопрестольную. Его словно магнитом влекло в Сусанкин лупанарий. Вновь и вновь он прокручивал в памяти сокрушительный миг, когда оборвал чужую жизнь.
Почему убийца возвращается на место преступления? Вероятно, хочет убедиться, что содеянное не было дурным сном, или проверить, не оставил ли случайную улику. Искушённые злодеи вряд ли вернутся, но неврастеники и маньяки — почти наверняка. Им необходимо вновь ощутить власть над чужой жизнью.
В этот раз он потребовал у Сусанны ключи от комнаты Любы. Оставшись один, Максимов медленно прошёлся от окна к двери и замер в центре — там, где прежде стояла ширма. Прикрыв глаза, он воскресил в памяти страшные минуты, испытывая при этом необычайное возбуждение. Утолив потребность в разрядке, он привёл себя в порядок и бесшумно покинул комнату, плотно затворив дверь.
Поздно вечером, лёжа в постели гостиничного номера, Максимов вновь погрузился в сладострастные грезы. Но теперь на месте Любы его воображение рисовало ту самую красавицу, с которой он столкнулся на лестнице. «Жаль, что она видела моё лицо», — пронеслось в его голове.
А на следующее утро от шпиков он узнал, что Громов частый гость лупанария мадам Монблан.
* * *
Алексей Иванович вернулся в Петербург на Рождество. Не заезжая домой, он приказал вознице гнать к Английской набережной. Ему не терпелось выложить князю всю подноготную о похождениях будущего зятька. Сидя в санях, он довольно ухмылялся, предвкушая, как «взрывоопасное» досье уничтожит репутацию купчишки.
Однако поговорить с Бежаном Джамали в тот раз так и не удалось. Сначала это дурацкое опоздание: Максимов вошёл в гостиную, когда гости уже расселись по местам. А за столом жиляевец засёк, как жадно Алексей таращился на Саломею. Поэтому, когда старый дурак Лаваль наделал скандал, Максимов предпочёл не искушать судьбу и незаметно убраться восвояси. Связываться с Громовым было чистым самоубийством — тот спустил бы с него шкуру при первой же попытке оправдаться. «Ладно, — решил Алексей Иванович, — приеду через пару дней. Время еще есть».
За неделю до венчания Максимову всё же удалось поймать князя. Но разговор пошёл совсем не по сценарию банкира. Дадиани снисходительно отмахнулся от улик и, не желая обсуждать будущего родственника, просто сунул ему билет на церемонию. Князь ясно дал понять, что житейские пустяки никак не расстроят выгодную партию. Даже если допустить, что в словах банкира есть доля истины, для старого аристократа это не было чем-то из ряда вон выходящим. «Ты, Алексей Иваныч, не тревожься, — проговорил старый лис, отечески похлопав его по плечу. — Если что — мы сами, так сказать, внутрисемейно разберёмся. Ступай с Богом, батюшка… Да! И не забудь: Саломея обожает розы. А то ты как-то хризантемы прислал, они ей не по нраву...»
Максимов покинул особняк взбешённым. Его план с треском провалился.
* * *
Полина была обречена дважды. Её близость к Громову стала искрой, которую поднесли к пороховому погребу. А яд, вскипевший в Максимове после венчания Саломеи, стал детонатором. Банкира окончательно переклинило, и он превратился в бешеного пса, ищущего чьё-то горло, чтобы вцепиться мёртвой хваткой и разорвать его в клочья. Уязвлённое тщеславие породило такую ярость, что ему потребовалось немедленно пролить кровь, дабы не задохнуться от бессильной злобы.
Извести врага, изничтожить. Стереть в порошок. Максимов засыпал и просыпался с мыслью, как швырнёт Громова на самое дно — туда, откуда тот поднялся к княжескому гербу. Но ударить открыто он не смел: жиляевец переломит его как щепку. Застрелить его — безумие. Мигом найдут и потащат в острог, а ломать себе жизнь ради этой твари банкир не собирался. Гордыня требовала раздавить выскочку. Руки чесались подкупить беглого каторжника или бродягу-головореза, чтобы тот в уличной толпе ткнул Громова ножом. В своём воображении Максимов часами смаковал эту сцену, сладостно замирая над трупом врага. Но для осуществления этих прожектов не было времени.
На следующий день после свадьбы молодые покинули Петербург, не оставив Максимову выбора. Он пустился следом, и по приезду в Москву в его воспаленном мозгу созрел план.
Удар был нанесён то время, когда новоявленный муж сидел в трактире.
Максимов понимал, что убийство Полины прогремит на всю Москву, и намеренно выбрал день отъезда Громовых, чтобы жиляевец заметался как мотылёк в сачке, подёргался, чтобы его так трясло от безысходности, как самого Максимова на их свадьбе.
Результат превзошёл ожидания безумца. Кто мог подумать, что хитрый Громов решит напоследок позабавиться со своей крошкой-шлюхой? А иначе зачем он в день отъезда припёрся на Тверскую и засел в кабаке напротив борделя?
В это самое время Максимов, стоя у окна и глядя на пьющего водку Савелия, резал горло Полине.
— Смотри! — шептал он рыдающей девушке, вырывающейся из тисков безумца. — Вон там твой хахаль! Смотри на него, я сказал! Он пришёл развлекаться к тебе, грязной девке, чтобы потом, осквернённым, вернуться к жене. Я не позволю, чтобы на Саломее осела хоть одна твоя поганая молекула. Сдохни, тварь!
Позже, укрывшись за эстакадой, Максимов наблюдал за Громовым, как тот стоял в толпе — бледный, без шапки, с потемневшими от горя глазами, и смотрел на бездыханное тело. Убедившись, что финал разыгран точно по его сценарию, Максимов вернулся в гостиницу.
Француженка
Алексей Иванович со смехом листал газеты, забавляясь злоключениями доктора Пигаля, но впадал в ярость, натыкаясь на заносчивые заголовки, типа: «Убийце недолго гулять на свободе! Лучшие сыщики Москвы идут по его следу», или «Маску смерти заранее приговорили к виселице, суда над ним не будет».
Но более всего самолюбие злодея коробили нелепые догадки прессы. Бумагомараки, не жалея красок, писали, что «резать девок горазд разве что конюх или оборванец с Хитровки5», и преступник «наверняка выходец из низшего сословия», — дескать, только черни ведома такая подлая жестокость. Наткнувшись на строчку о том, что под подозрение попал поломойщик из соседней конторы, он отшвырнул газету. Его деяния приписали скоту с тряпкой! Он негодовал! Подобные заметки хоть ненадолго, но портили ему настроение и лишали аппетита. Да что они понимают, эти дешёвые кропатели сенсаций!
Банкир решил задержаться в Москве ещё на пару недель, чтобы из первого ряда понаблюдать за финалом этой трагикомедии. Было любопытно: оправдают ли несчастного Пигаля? И на кого ещё доблестные стражи порядка попытаются свалить вину? В том, что полиции не под силу выйти на его след, Максимов не сомневался. Так продолжалось вплоть до того дня, пока в одной из газет не появилась статья с кричащим заголовком: «Мадам Монблан нарушила молчание».
Мелодраматичный очерк, занимавший всю первую полосу, произвёл эффект разорвавшейся бомбы, и Максимов впервые почувствовал, как вокруг его шеи начинает затягиваться невидимая петля.
Прочитав, он едва не лишился рассудка. С пожелтевшей, Бог весть откуда выуженной гравюры на него смотрело лицо Сусанны Монблан. В своей исповеди она сокрушалась о горькой доле содержательницы притона, а в финале читателей ждала сенсация — небывалое разоблачение «из первых рук». Госпожа Монблан рассуждала о «Маске смерти», строя гипотезы о том, кто может скрываться под личиной зверя, и заявляла о готовности признаться в соучастии!
«Более двадцати лет я содержу приют для заблудших душ в Т.....ом переулке. Сама я коренная француженка, дитя окраин Сен-Марсо, волею жестокой судьбы оказавшаяся в России. Мои родители были простыми людьми: мать — штопальщицей, отец — мелким торговцем и разносчиком.
Жизнь моя протекала буднично, однообразно, из развлечений — балаган за крепостной стеной, куда мы с подружками бегали по воскресеньям, да танцы под открытым небом близ рощи Роменвиля, под сенью которой было сорвано столько нежных поцелуев! С трогательной грустью вспоминаю я времена безвозвратно ушедшей юности, светлую пору, когда жизнь, полная обещаний, сулила впереди лишь бесконечное счастье.
Моя семья не знала роскоши, но я всегда была сыта и платья мои сияли чистотой и опрятностью. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, отец скоропостижно скончался. Говорили, что виной тому стал русский офицер, избивший папашу за то, что тот не уступал ни сантима за бутылку «Шардоне». С той поры жизнь моя круто переменилась…»
Далее Сусанна говорила, что мамаша с горя запила и с каждым днём опускалась всё ниже, не в силах заботиться о дочери. Девочка видела, как нужда безжалостно стирает в человеке остатки достоинства, но не винила мать, понимая, как той тяжело. Ведь с потерей кормильца их жизнь превратилась в ежедневную борьбу за кусок хлеба.
В её душе боролись жалость и стыд, когда она видела мать — прежде опрятную женщину — у паперти, в замызганном платье и рваном платке. Та выпрашивала милостыню и часто возвращалась домой навеселе.
Однажды Сусанне пришлось просить подаяние вместо мамаши: та слегла с воспалением, а денег на лекарства и пропитание не было. Девочке удалось насобирать несколько франков, но в конце дня случилась неприятность: кто-то швырнул в неё булыжник, угодив в плечо. От невыносимой боли девочка рухнула на мостовую и заплакала, проклиная свою жизнь и тот день, когда родилась на свет. Поэтому, когда около неё, измученной и униженной, вдруг возник бравый русский офицер, галантно подавший руку, она не устояла и приняла приглашение сесть в его экипаж.
Штабс-капитан лейб-гвардии Шадров, двадцативосьмилетний повеса и завзятый волокита, гостивший в Париже в доме своего отца, стал от нечего делать ухаживать за юной француженкой. Он был хорош собой, светловолос, плечист, прекрасно изъяснялся на французском, а его фатовства и самовлюблённости хватило бы на целый полк.
Шадров закружил девушку в вихре соблазнов: водил в рестораны, где под аккомпанемент скрипок красиво изъяснялся в любви, катал в экипажах, возил на шумные кутежи в гарсоньерки6. Юная Сусанна, разомлев от внимания и подарков, искренне поверила, что её мечты о счастье нашли воплощение в этом молодом усаче. В её наивной душе пробудились радужные надежды на будущее, которое прежде сулило лишь беспросветную нищету.
Она и представить не могла, что для Шадрова она была лишь очередным мимолетным увлечением, забавным капризом, который он подобрал на мостовой от нечего делать. Доверчивость сыграла с ней злую шутку — она без оглядки влюбилась в офицера и отдалась ему через неделю знакомства, поддавшись на пустые обещания «вскорости жениться».
Их свидания продолжались до сентября, пока штабс-капитану не пришло время возвращаться на родину. К тому моменту Сусанна носила под сердцем его ребенка.
В действительности, женитьба на безродной французской нищенке никогда не входила в планы Шадрова. Более того, когда он узнал о её беременности, последние капли напускного обожания испарились — он мгновенно потерял к девушке всякий интерес.
Лишь после долгих молений и унизительных слёз он снизошёл до неё: согласился взять с собой в Россию, но только на правах сожительницы, без всяких обязательств. Девушка ухватилась за эту соломинку и принялась готовиться к отъезду, заранее смирившись с постыдной ролью.
Накануне отъезда, помогая Шадрову разбирать бумаги, Сусанна наткнулась на пожелтевшую расписку французской полиции — протокол о «применении силы к мелкому торговцу». «Фигурант — штабс-капитан лейб-гвардии Шадров». В графе «потерпевший» стояло имя её отца.
Тот, кого она любила, был человеком, чьи кулаки разрушили её прежнюю жизнь. Сусанна вернула листок на место. Она решила, что он никогда не узнает о её находке. В её душе родилось странное, болезненное смирение. Роковая правда не повлияла на решение уехать с ним и не умалила её чувств ни на йоту. И впоследствии, даже в самые горькие минуты их недолгого союза, она ни разу не обмолвилась об этом.
По приезде в Москву Шадров стал кутить напропалую. Беременность Сусанны раздражала его, он тяготился девушкой и наотрез отказался вводить её в свой круг. А когда Сусанна родила, Шадрова призвали на службу в Тарский уезд. Он без колебаний собрал вещи и исчез из её жизни, оставив насмерть перепуганную француженку с младенцем в чужой стране и без гроша в кармане.
Для молодой матери начались дни, полные изнурительного труда и унижения. Она нанялась прислугой в богатый дом, где хозяйка, напустив на себя вид благодетельницы, выделила ей тесную каморку под самой крышей. Сусанне дозволялось находиться там лишь в редкие часы, когда она не была занята бесконечным мытьём посуды и уборкой господских комнат.
Вскоре выяснилось, что сердечность хозяйки была лишь удобной маской. На пару с чопорной, иссохшей экономкой Матильдой они установили в доме режим строжайшего надзора: слуги ходили по струнке. На кухне Матильда превращалась в цербера. Её колючие, злые глаза караулили каждое движение прислуги. Она точно знала, сколько дров ушло в печь, кто просыпал щепотку соли или утаил грошовый огарок. Расплата за проступки следовала незамедлительно — экономка нещадно била провинившихся по рукам тяжёлой деревянной мутовкой, а после вычитала убытки из их скудного жалованья. Ничто не ускользало от её цепкого взгляда.
Сусанне выдавали крохотный паёк, рассчитанный на двоих, но она всё до последней крошки отдавала своей дочке, оставаясь голодной. Ребёнок не получал молока в нужном количестве, и Сусанна с замиранием сердца следила, как тают силы малютки. Немного хлеба и кислый чай с чёрствой булочкой — вот и всё, чем обычно приходилось довольствоваться бедняжкам. Мать размачивала сухари и терпеливо скармливала их полугодовалой девочке, с ужасом гадая, сколько ещё они протянут на таких харчах.
Украсть хоть что-то на кухне было немыслимо — там Матильда. А хозяйское жалованье было настолько мизерным, что его едва хватало на стакан сливок и немного свежей выпечки. Драгоценные сливки Сусанна бережно растягивала на три дня, не позволяя себе сделать ни единого глотка — всё до последней капли предназначалось малышке. Никто не переступал порог их тесной каморки, кроме сердобольной кухарки, украдкой приносившей для ребёнка немного молока.
Судьба Сусанны Монблан могла сложиться иначе, не случись однажды непоправимой беды.
В крошечной конуре под крышей постоянно гулял сквозняк, выстуживая углы. Отчаявшись, девушка выпросила у дворника немного пакли, чтобы законопатить щели в стенах, но тщетно. Ветоши едва хватило на северную стену, и ветер продолжал хозяйничать в убогом жилище.
Когда девочке исполнился год, она заболела. Приглашённый доктор лишь покачал головой: жар и надсадный кашель не оставляли сомнений — у малютки воспаление лёгких. Истощённое дитя не смогло сопротивляться недугу и угасло за неделю.
После страшной потери для Сусанны не осталось смысла жить. Из петли её вытащила кухарка — единственная в доме, кто относился к молодой француженке с материнской нежностью. Она отчаянно хотела вернуть девушку к жизни, не давая ей утонуть в своём горе.
— Милая моя, всё в руках Божьих, — шептала она, прижимая к себе рыдающую Сусанну. — Стало быть, так надо.
Кухарка каждый день приходила в каморку. Она садилась на край кровати, гладила девушку по голове и без конца утешала, надеясь расшевелить несчастную. Сусанна молча слушала, и что-то в ней ломалось. В душе её очень скоро воцарилась звенящая пустота. Смерть дочки выжгла дотла тёплые, человеческие чувства. Мир вокруг казался ей злым, голодным и беспощадным.
Она начинала познавать свой век и понимать, в какое время ей довелось родиться. Девушка погрузилась в задумчивость и проводила дни, лёжа в каморке. Со стороны могло показаться, что у неё меланхолия, но это было не так. Сусанна тщательно искала способ переломить судьбу, упрямо пытаясь нащупать выход из своего жалкого положения.
Хозяйка милостиво дала ей короткую передышку, чтобы та могла оплакать своё дитя. Но о том, чтобы и дальше оставаться прислугой в этом доме, не могло быть и речи. Она работала здесь только из-за дочери. А теперь все нити порваны. Пришла пора перекроить жизнь по иной мерке.
Два рубля, взятые в долг у кухарки, пошли на тряпки с Сухарева рынка: полинялый лиф, выставлявший напоказ грудь, и кричащую шёлковую юбку. Кутаясь в поношенный салоп, она впервые ступила на Тверской бульвар с уверенностью искушённой блудницы.
Дно московской жизни быстро обтесало француженку. Сусанна терпела грязь мостовых ради одной цели — ей требовались деньги на собственное дело, а другого способа быстро обогатить бесправную иностранку, в Москве не водилось.
Привыкнуть к ремеслу стоило огромных усилий. Ложась каждый раз под нового кавалера, Сусанна помнила, что это не навсегда. Не от отчаянья она вышла на панель, а с трезвым расчётом — выстоять любой ценой и однажды заставить этот город заплатить по счетам.
Скопленных за три года денег хватало, чтобы переписать правила игры и стать хозяйкой борделя. Но сначала она закрыла старый долг перед самой собой — отправилась во Францию. Жизнь в России оказалась для неё сущим адом, и поездка в родной Сен-Марсо была нужна просто чтобы прийти в себя и вспомнить, кто она такая. Чем тяжелее становился её кошелёк, тем невыносимее тянуло её в родные места.
В Париже она рассчитывала отыскать подходящих для гешефта юных парижанок, мечтающих о лёгкой жизни. Но прежде чем открыть охоту, она дала себе передышку. Пройтись по старым кварталам, смыть московскую хмарь и вдохнуть вкус прежней жизни — вот всё, чего она желала в первые дни. Она бесцельно бродила по родному предместью, жадно впитывая знакомые с детства запахи и виды. Эти улочки были единственным, что она вспоминала московскими зимами, спасаясь от безумия.
Свернув наконец к родному дому, Сусанна застала его пустым. Соседи рассказали, что мать сначала отправили в тюрьму, а оттуда в работный дом.
Обыск в чулане принёс неожиданные плоды. На пыльных полках аккуратно хранились талоны на бесплатное сукно и дрова, пачки благотворительных квитанций и целая связка писем от англиканского пастора, раввина и православного священника. К посланиям прилагались списки щедрых меценатов и адреса богатейших особняков Парижа. Тут же покоились извещения из префектуры и газетные вырезки о грядущих венчаниях в высшем свете с пометками на полях, где намечались торжества. Это были свидетельства двойной жизни матери, виртуозно доившей город.
Мать оказалась «профессиональной» нищенкой, за которыми в Париже зорко следили. Улицы наводняли переодетые агенты Сюртэ7 — они безжалостно отделяли калек от притворщиков и тунеядцев. Всех, кто мог трудиться, жандармы пачками отправляли за решётку. Но как угадать, в какой именно из тридцати городских тюрем-работен заперта несчастная?
Чувство долга и жалости к той, что когда-то была ей хорошей матерью, заставили Сусанну пуститься на её розыски. Визит к комиссару полиции ничего не дал, он не знал ажана, который арестовал побирушку и не мог сказать, где её содержат.
По подсказке соседей, Сусанна обрыскала почти все «дворы чудес», где под покровом ночи собирались отверженные: у ворот Сен-Дени, в трущобах Фьеф д`Альби и в закоулках квартала Ле-Сантье. Ей пришлось проявить немало терпения и хитрости, чтобы завоевать доверие клошаров, и в конце концов удача улыбнулась ей.
Жан-Жак, молодой бородатый мужчина с пустующим правым рукавом, считавшийся кем-то вроде старейшины в нищем сообществе, пролил свет на судьбу её матери. Он сказал, что женщину недавно выпустили из работного дома и она снова в деле — бродит где-то в поисках подаяния.
Жан-Жак объяснил, что её мать «богомолка» — особый разряд нищих, чьё место на церковных ступенях, и присоветовал искать её у стен Нотр-Дам-де-Пари, к исходу первой мессы.
На следующее утро Сусанна поспешила к Собору. Сцена, свидетельницей которой она стала, лишила её дара речи: перед ней разворачивался настоящий фарс.
На Соборной площади прямо перед готическими стенами храма, некая женщина в траурном вдовьем платье с вуалью, внезапно рухнула на мостовую, исторгнув из себя истошный крик. Однако намётанный глаз Сусанны заметил, что упала она слишком картинно, стараясь не ушибиться и не подвернуть ногу. Выходившие из храма дамы и господа тут же бросились на помощь, и общими усилиями «несчастную» удалось привести в чувство.
Женщина, оклемавшись, умоляла найти оброненный кошелёк, но во всеобщей сутолоке этого сделать было невозможно. Она причитала, что шла в собор поставить свечку за единственную дочь, похищенную несколько лет назад русским варваром, и теперь у неё не осталось ни сантима на это святое дело. Десятки пар глаз с жалостью и сочувствием смотрели на бедно одетую женщину, и в её ладони устремились франки, экю и даже наполеондоры.
Когда толпа наконец рассеялась, Сусанна подошла ближе и обомлела — актрисой, так искусно лишившейся кошелька, оказалась её мать!
Нельзя было сказать, что та испытала безумный восторг при виде дочери, которую несколько минут назад вдохновенно оплакивала перед прохожими. Но тем не менее, женщина понимала, что кроме Сусанны у неё не было никого на свете, а случится могло всякое. Вдруг настанет день, когда она не сможет больше разыгрывать спектакли. Дочь была её страховкой, единственным шансом на спокойную старость, и эту связь следовало беречь. Молча, словно и не было долгих лет разлуки, женщины взялись за руки и направились к дому.
По дороге мать рассказала, что после бегства Сусанны она нищенствовала, пропила последнее имущество и не подохла в канаве лишь потому, что её приняли в «братство нищих», невидимую империю отверженных, опутавшую сетями весь Париж. О законах этой клики мать говорила с восхищением. Правила были просты: отдавай треть заработка в общую казну, и тогда в чёрный день тебя накормят, укроют от холода и спрячут от жандармов.
Не без гордости мать хвалилась, что нашла своё призвание в симуляции: от голодных обмороков у дверей булочных до эпилептических припадков, когда обычный обмылок помогал пустить пену у рта. В её арсенале были и куда более тонкие схемы. Поддельное свидетельство о растяжении связок позволяло бесплатно получать в городских больницах эластичные чулки, которые тут же перекочёвывали к старьевщикам. Платили за них весьма недурно. Такой нехитрый промысел приносил около семидесяти франков годового дохода, сопоставимого с пенсией ветерана наполеоновской армии.