Громов. Маска потрошителя

Он не мог представить, что скоро уедет в Париж, а она останется здесь, без него, одинокая и прекрасная. Он знал, что она ни за что не согласится сопровождать его за границу, это было бы верхом безумия, а потому решил остаться в Москве до того дня, как она соберется домой. Втайне он надеялся, что она, быть может, пригласит его к себе в Петербург. Он с радостью поменял бы свои планы, но, впрочем, особых иллюзий на сей счёт не питал.

* * *

Зал ресторана был переполнен, но для Савелия всегда держали лучший столик. Громов сам сделал заказ, руководствуясь врождённым чувством меры и вкуса, ему очень хотелось угодить своей спутнице.

Долго ждать не пришлось. Уже через несколько минут на столе появились угри в маринаде, заливные креветки, ароматная телятина с зеленью и рябчики на вертеле. На десерт он выбрал дынный пломбир с кусочками марципана, а бутылка шампанского сняла оставшиеся в общении барьеры.

Они говорили на отвлечённые темы, и Савелий любовался Соколовой, сравнивая её с Верой. Две абсолютно разные женщины. Одна — бесхитростная, простая, преданная, вся как на ладони, а другая — утончённая и хрупкая, но всё-таки превосходящая по внутренней силе далёкую, незнакомую соперницу. Савелий был поглощён новой знакомой.

— Как же вы осмелились ехать одна, Катерина Николаевна? Семьсот с лишним вёрст — шутка ли сказать.

— А что мне? — рассмеялась женщина. — Я вполне способна о себе позаботиться. Правда, утомительно в дороге, когда дождь. Меня предупреждали, что погода будет не ахти, но я ведь настырная. Едва миновали Крестцы — начался ливень, да такой сильный! Колёса увязли в грунте до самых осей, пришлось два дня стоять — ручей из берегов вышел. Вот тогда стало скучно. — Она снова засмеялась переливчатым, нежным смехом. — А в остальном — даже понравилось.

Громов посмотрел на неё. Удивительная женщина. Смелая, сильная духом, но в то же время в её карамельных глазах он разглядел такую ранимость, что ему нестерпимо захотелось поцеловать и обнять её, но он не посмел. Они снова говорили обо всём и ни о чём. Савелий расспрашивал её о детях, о светской жизни в столице, о ткацкой фабрике. Он с удовольствием не отпускал бы её до утра, но ресторан закрывался, половые сновали по залу, демонстративно позвякивая посудой, да и сама Катерина Николаевна пару раз едва подавила зевоту.

Глянув на часы, Савелий удивился, что они не отходили друг от друга пять часов кряду.

Они расстались в ярко освещённом вестибюле «Праги», куда Савелий вызвался проводить свою спутницу.

— Спасибо за чудесный вечер, Савелий Петрович, — Соколова протянула ему руку.

Громов взял маленькую, теплую ладонь в свою и на несколько секунд припал к ней поцелуем.

Аромат её духов Савелий принёс в свой номер. Он то и дело подносил рукав к лицу и вдыхал свежесть мимозы и ветивера, испытывая острое желание овладеть этой женщиной. Яркий, безумно чувственный аромат настолько сочетался с внешностью Катерины Николаевны, что истомившийся Громов не мог отделаться от мысли, что она находится где-то рядом.

Он взглянул на кровать и представил на белоснежных простынях обнажённую Катерину, с разметавшимися по постели волосами. Видение настолько захватило его, что бедный Савелий не мог заснуть, мечтая о завтрашнем дне, когда вновь увидит её.

Развязав галстук и расстегнув ворот рубашки, он шагал по комнате, меряя её огромными шагами. Казалось, ночь никогда не окончится. Он неотступно думал о Катерине. В его ушах всё еще звенел её смех, он ощущал тепло её руки на своём локте. В какой-то миг его посетила безумная мысль броситься в «Прагу» и пробраться в её номер. Ни к одной женщине он давно не испытывал такой страсти.

Утомившись от бесплодных терзаний и хождения из угла в угол, он лёг спать перед рассветом, приказав коридорному разбудить его в девять.

Но перед этим Савелий достал из жилетного кармана золотой медальон, повертел его в руках и в последний раз взглянул на дагерротип в овальной рамке. Теперь он видел лишь безжизненные черты с застывшим, кротким взглядом. Савелий подошёл к столу, взял чистый конверт и, вложив в него реликвию, залил клапан сургучом. «Самарская губерния, село Жиляево, Аграфене Ильиничне Громовой». Завтра он отдаст этот пакет почтовому курьеру. Медальон вернётся в тишину старого дома, под присмотр тётки, к рушникам и иконам. С прошлым было покончено раз и навсегда.

Проснувшись, он тщательно умылся, причесался, долго чистил зубы. Потом рассматривал свою физиономию в зеркале, строя забавные рожи. Найдя отражение вполне приемлемым и даже симпатичным, он вызвал коридорного и сдал в чистку шёлковый турецкий халат и домашние вышитые туфли — намедни он пролил на них вино.

Громов решил надеть новый костюм, сшитый у лучшего самарского портного специально для прогулок по парижским бульварам. Он облачился в серые полосатые брюки мешковатого «французского» кроя, суженные книзу, свежую белую сорочку с туго накрахмаленными манжетами и однобортный жилет. Он хотел выглядеть перед Катериной Николаевной безукоризненно.

Проделывая привычные утренние манипуляции, он неотступно думал о ней, надеясь застать её в эти утренние часы у фонтана. Одеваясь, он то и дело подбегал к окну, но кроме пожилой пары с собачкой да служанки с корзиной белья на плече, никого не увидел. Он подумал, что если она не объявится после завтрака, он сам пойдёт в «Прагу».

Проглотив наскоро омлет с беконом, нескольких сосисок с хлебом «фаджа», Громов выпил большую чашку кофе и почти бегом направился в «Прагу».

Однако, в номере её не оказалось. Метрдотель с напускной таинственностью сообщил, что госпожа Соколова «каждое утро после завтрака прогуливаются в сквере». Савелий, отблагодарив его чаевыми, поспешил на поиски.

Она сидела на скамье возле небольшого пруда, склонив голову, и о чём-то сосредоточенно размышляла. Между её бровей пролегла едва заметная складка. Волосы зачесаны за уши и собраны на затылке в пышный узел из локонов, а небольшая шляпка лежала на коленях.

— Ох… Савелий Петрович! Напугали, как прошлый раз, — она с улыбкой поднялась ему навстречу, протягивая руку для поцелуя.

Складка на переносице тотчас разгладилась, начисто стерев печать задумчивости с прекрасного лица, глаза засияли. Она, казалось, так обрадовалась Савелию, что у того сердце защемило от восторга.

Держа её ладонь в своей чуть дольше, чем позволяли приличия, он с наслаждением поцеловал тонкие пальцы, заметив, как яркое утреннее солнце золотит край её шляпки.

— А я вас повсюду ищу!

— А разве я потерялась? — Катерина Николаевна рассмеялась, а Савелий смотрел на неё сверху вниз и с любовью ловил ответный взгляд.

— Может, пойдём до старых лип? — Катерина взмахом руки указала на два больших дерева в конце дорожки, подернутых августовской позолотой.

— Пожалуй. С вами — куда угодно, — отозвался Савелий с обезоруживающей прямотой.

Катерина взяла Громова под руку, и они не спеша двинулись по тропинке, болтая друг с другом, словно давние друзья.

Весь день до полудня они провели вместе, гуляя в парке. Потом пили чай в номере Катерины Николаевны, а потом посыльный принёс ей письмо. Одна старая знакомая приглашала её на ужин, и к досаде Савелия, она написала в ответ, что обязательно будет. Он ни на минуту не хотел разлучаться и предложил заехать за ней после ужина, чтобы вместе отправиться в театр. Они уговорились, что пока Катерина Николаевна будет на ужине, Громов попробует достать билеты.

* * *

Над окошками касс висели таблички: «Все билеты проданы». Новая пьеса Островского вызвала в Москве настоящий фурор, и лишнего билетика нельзя было достать даже за двойную цену. Однако Громов отыскал в толпе пронырливого перекупщика, и не торгуясь, выложил заветную сумму золотом. Через минуту в кармане его жилета лежали билеты в центральную ложу.

Он заехал за Катериной точно к назначенному часу. Она сменила дневное платье на вечерний туалет из дымчато-серого атласа. По её плечам струилась невесомая кружевная накидка, а в волосах мерцала жемчужная нить.

Громов, очарованный благородным сиянием женщины, бережно принял её ладонь и помог подняться в пролётку.

Колёса гулко застучали по булыжной мостовой. В тесноте экипажа её колено касалось его ноги, и это будоражило сильнее, чем всё выпитое в эти дни вино. Он на мгновение накрыл ладонью её руку и почувствовал, как сквозь него прошёл мощный разряд, отозвавшийся гулким ударом сердца. Катерина не отстранилась, лишь едва заметно вздрогнула, и в янтарных глазах, обращённых к нему, Громов прочитал молчаливое признание, которого жаждал больше всего на свете. В сумерках московских улиц, под вспышками газовых фонарей, её лицо казалось вырезанным из драгоценной кости.

Экипаж, мерно покачиваясь на рессорах, свернул к Театральной площади. Впереди, прорезая августовские сумерки, засияли огни «Малого». Огромные фонари у входа заливали брусчатку ровным, почти дневным светом, в котором суетились извозчики, мелькали нарядные пары и слышался нетерпеливый гул толпы.

Фойе встретило их плотной волной тепла. Воздух здесь всегда особенный — густая смесь пудры, духов и тонкого аромата табака, принесённого господами с крыльца. В свете хрустальных люстр дымчатое платье Катерины приобрело глубокий стальной отлив, а жемчуг в волосах а жемчуг в волосах отзывался мягким, перламутровым блеском. Глядя на неё, Савелия охватило полное умиротворение, которого он не испытывал уже много лет; в эту минуту он чувствовал себя абсолютно счастливым.

Постановка оказалась действительно удачной и захватила зал без остатка. Театр был полон, он шумел, замирал, взрывался громом аплодисментов, смеялся и плакал. В антрактах обсуждали купеческие каверзы «Тяжёлых дней», а в финале растроганная публика раз за разом вызывала актёров на сцену. Восторгу не было предела! Савелий и Катерина Николаевна выходили из театра со слезами на глазах…

Когда ехали обратно, Савелий мечтал остаться с Соколовой наедине и, собравшись духом, пригласил её в свой номер. Испугавшись своих слов, он подумал, а не ставит ли он её в неловкое положение? Громова никогда не заботили такие вещи, но Катерина Николаевна — особый случай, он не хотел причинять ей неприятности.

Она, не смутившись, ответила, что с удовольствием посмотрит на лейпцигский люкс.

— Савелий Петрович, ну что вы.... Я же не девочка.

Обрадованный Савелий заказал в номер две бутылки превосходного выдержанного вина, сельтерской воды, свежих устриц и бутерброды с чёрной икрой.

Сидя за низким столиком, они смаковали настоящее «бордо» из Лангедока и вспоминали только что увиденную пьесу. Вволю нахохотавшись, они перебрались на диван, разомлевшие от густого вина и счастливые от присутствия друг друга.

Громов приметил, что на Катерине Николаевне сегодня кольцо с великолепным бриллиантом. На его вопрос, как же она не побоялась взять в поездку столько драгоценностей, она лишь рассмеялась, сказав, что не испытывает ни малейшего беспокойства на этот счет. Савелий в который раз подивился её смелости. Отважная маленькая путешественница...

Они сидели совсем рядом. Катерина задумчиво смотрела на огонь, а Савелий на неё. Изящный профиль, трепещущие ресницы, нежная линия шеи… Её ушки, маленькие и розовые, как морские раковины, манили его так сильно, что Громов едва сдерживался от желания коснуться их губами.

— Катерина Николаевна… — Савелий осторожно взял её за руку. — Мы знакомы второй день, а как будто — всю жизнь. Знаете... кажется, я вас полюбил.

Она вскинула на него взгляд, полный нежности:

— Ну что вы, Савелий Петрович. Так не бывает… чтоб так скоро.

— Бывает! – он притянул её ладонь к своей груди и, глядя в глаза, смущённо произнёс: — Если б вы только знали, милая Катерина Николавна, как я жалею, что мы не встретились раньше!.. Скажите, – он испытующе смотрел ей в глаза, — у вас за этот год ни разу не возникало желания выйти замуж ещё раз?

Катерина Николаевна покачала головой и печально улыбнулась:

— Честно говоря, нет. Я посвятила себя детям, и живу ради них. Они наполняют моё существование смыслом и не позволяют пасть духом. Друзья, дом, дети…

— Но ведь этого мало!..

Его слова повисли в воздухе. Савелий, не в силах сдержать любовного порыва, прижался губами к кончикам её пальцев. У Катерины были поразительно красивые кисти. Её муж наверняка любовался ими и дарил кольца, которые необыкновенно шли ей.

Савелий внезапно поймал себя на мысли: а что, если бы он сделал ей предложение? Согласилась бы она стать его женой? Савелий вообразил её в Жиляево. Что бы она там делала? Целыми днями просиживала у окна и ждала его возвращения с каменоломен?.. Она призналась, что хотела родить мужу ещё одного ребёнка, а если бы…

— Савелий, Петрович… У вас встревоженный вид. О чём задумались? — её нежный голос вырвал его из оцепенения.

— О Жиляево. Знаете... Последнее время жил я, как щепа в ручье: болтался по течению, и плыть уже сил нет, и пристать не к чему. Вроде всё есть, и дом, и любимое дело, а чего-то настоящего — нет. А потом пошла одна беда за другой. Казалось, вот тут бы и опереться обо что-то, ан нет его — такого, чтоб успокоило меня совсем, чтоб силы давало дальше жить. А ведь я искал настоящее. И временами казалось, что находил. А на самом деле — Бог его знает, что это было — может, подделка?.. И вот, когда уж полностью опустошился, и сил сопротивляться самому себе не осталось — решил сбежать, спрятаться. Думал, до Парижу доеду, на жизнь чужую посмотрю, может, она перемены во мне произведёт, может, отляжет от сердца … — Катерина Николаевна смотрела на него влажными глазами, губы её вздрагивали. — И вот — бросило меня к вам. Вижу первый раз в жизни, а чувствую, будто всегда знал! Такая вы тихая, чистая, с вами спокойно… А знаете, — он смело заглянул ей в глаза, — сейчас я пытался представить вас у себя дома, будто мы муж и жена… Может, вы и есть – то самое, настоящее!?

Казалось, его слова ошеломили Соколову, но она быстро совладала с собой и, мягко улыбнувшись, увела разговор в иное русло:

— Я слышала про ваши места… Должно быть, жизнь там не та, что в Петербурге или здесь.

— Совсем не та, Катерина Николавна… Вы даже представить себе не можете. Самара, по сути, провинциальный город. Там жизнь простая. Порой мне кажется, что дикая тамошняя публика совершенно лишена веры во что-либо порядочное. Грязь на улицах, дикость, пьянство, хамство. Впрочем, этого добра везде хватает...

Примечания