Громов. Маска потрошителя

Савелий

Тёплым августовским вечером старик Пётр тихо скончался в своём имении в селе Жиляево. Он ушел легко, оставив единственному сыну многомиллионное наследство.

В тридцать девять лет Савелий Громов в одночасье стал хозяином огромной промышленной империи: пароходы, полтора десятка барж, известняковые штольни1, мыловаренный завод и сто тысяч десятин жирной самарской земли.

* * *

Савелий задумчиво брёл по своим владениям, вдыхая густой аромат нагретых солнцем трав. Тропа, утопающая в зарослях дикого шиповника, вела к обрыву над рекой. За небольшим холмом, густо поросшим акацией, в свете полуденного солнца блеснула широкой лентой Волга.

Мысли Громова унеслись далеко отсюда. Он думал об отце. В каких горних мирах нашла упокоение его душа?

Больше полувека назад Пётр сколотил на Волге сказочное состояние, сделав сына одним из самых богатых людей края. Старик был воплощением силы, духовной мощи. Воодушевлённый работой, он ни минуты не проводил впустую, и наследника научал тому же, заражая страстью ко всякому делу.

Громовы всегда были близки друг другу, но благоговение, которое Савелий испытывал к отцу, мешало ему сблизиться с ним ещё сильнее. Сейчас ему казалось, что он единственный, кто по-настоящему любил покойного. Он жалел, что не всегда находил для него время, особенно в последние месяцы, когда тот уже не вставал с постели. А ведь старик всю жизнь старался для него. Савелий вспоминал, что в детстве отец был с ним как-то по-особому, грубо ласков, точно боялся изнежить, и сейчас он чувствовал себя обманутым, уязвлённым его смертью, порой подкатывала такая тоска, что схватывало сердце и становилось тяжело дышать.

Задолго до кончины Пётр нарочно отошёл от дел, передав сыну бразды правления. Ему хотелось увидеть преемника в деле. И Савелий оправдал надежды, став полновластным хозяином семейной империи.

Деньги не наложили отпечаток на его характер. Громов обладал неукротимой тягой к работе: трудился в штольнях наравне со всеми, добывал камни, обжигал известь, разрабатывал штреки2. Удачно покупал земли, что-то строил, принимал подряды на хлеб, развозя его по верховьям Волги на своих баржах. И всё в его руках спорилось, принося небывалый доход, что неизменно радовало родителя шелестом «радужных» и звоном монет.

За суровой внешностью Савелия скрывались цепкий ум и упорство. Обладая колоссальной волей, он шёл к намеченному напролом, однако правил честной игры не нарушал. Он столь мудро и быстро принимал решения, что злопыхателям и завистникам оставалось только разводить руками, удивляясь ловкости, с которой тот раскидывал денежные сети. Посвятив много времени погоне за большим рублем, Савелий обнаруживал равнодушие к нажитому капиталу, тем не менее, зная подлинный вес каждой копейке.

Савелий засмотрелся на водную гладь. Волга в этом месте была особенно широка. Стоя у края обрыва, ему страстно захотелось что-нибудь крикнуть, а после слушать, как над водой пронесётся зычное эхо. Он вздохнул и обернулся к дому. Тоска души, измученной в последние месяцы болезнью отца, влилась в тишину и свежесть летнего дня.

Вдруг над рекой разнесся гулкий свист парохода, словно вскрикнуло раненое животное, и его отзвук глухо отозвался в пустом, бездонном небе. На этом берегу всегда шумно: снуют пароходы, баржи, выстроившись в цепочку, взрывают реку против течения, тёмный дым тяжёлыми кольцами лезет из пароходных труб и медленно растворяется в чистом воздухе.

Внезапно порывистый ветер пролетел над Волгой, покрывая её бурыми волнами. Вода с шумным плеском забилась о берег, вынося на песок мутную белую пену. Кусты прибрежного шиповника, дрожащие под наскоками ветра, склонились к земле. Савелий, бросив последний взгляд на потемневшую реку, зашагал к дому. В воздухе запахло дождём. Кажется, будет гроза.

* * *

На высоком берегу Волги раскинулось Жиляево — исконная вотчина Громовых. Долина самого большого на Самарской Луке ущелья вобрала в себя всё богатство края: прозрачные родники с чистейшей водой, горы, тенистые рощицы и сосновые леса.

Савелий любил богатую волжскую землю. Он трепетал как ребёнок при виде вековых гор и далёкого противоположного берега, окутанного синеватой дымкой, где блестели купола Самарских церквей. Там, в лугах, было спокойно и тихо.

В свои тридцать девять лет Громов был под стать этой земле — крепкий, основательный и суровый. Смуглое лицо, ясные зеленые глаза, смело смотрящие из-под широких бровей, и густые волосы цвета горного меда, переходящие в окладистую пшеничную бороду. Вся его жизнь прошла на этих берегах, и Жиляевская долина значила для него больше, чем что-либо другое. Савелий хотел, чтобы его, так же, как и отца, похоронили здесь. Здесь его родина, единственное место на свете, где он мог бы жить.

По обе стороны села в небо вздымались Попова гора и Боголюбская, некогда принадлежавшая мужскому монастырю. Их склоны изрезаны глубокими овражками и лощинами, а кое-где поросли густым лесом.

Его отец когда-то заложил первый карьер на Поповой горе и выстроил рядом известковый завод.

Двести человек трудилось на каменоломнях Громова. Небольшими артелями рабочие вгрызались в склоны и, вскрыв поверхностные слои, добывали камень.

К работе Савелий относился безжалостно, не давая покоя ни себе, ни людям. Его страстная натура мятежно вскипала, и он всецело поглощался её велению, работая дни и ночи, пока не падал от изнеможения, как подкошенный. Он вливался в рёв рабочих, перемежающийся лязгом молотков, и кричал диким голосом:

— А ну, взяа-а-ались, ра-зом! Ещё надсаживай, дружнее!..

Опустив голову, согнувшись, не чувствуя усталости, он как буйвол шёл навстречу тяжёлой работе, сопротивлявшейся ему, но всё-таки уступавшей. Его высокая, широкоплечая фигура выгодно выделялась среди горняков. Только на каменоломнях Савелий испытывал странное пьянящее чувство и упивался им, изливая радость в громких победоносных криках.

Бутовый камень отправлялся на баржах на стекольный завод Шишкова в Казань, а также вверх по реке — для дальнейшей перевалки в Москву. Особого качества плиты шли по Каспию на Кавказ, украшая интерьеры строящегося Тифлиса. Из громовского известняка выделывали памятники, плитки голландских печей, мостили дороги. В скором времени жиляевские известняки узнали не только в России, но и за ее пределами. В прошлом году Савелий возвратился из Милана, исполненный горделивой радости, и вручил довольному отцу медаль с промышленной выставки за качество жигулёвского камня.

* * *

Тем временем Аркадий Зотов заложил карьер на Боголюбской горе. Его выработки давали самый чистый известняк, свободный от примесей. С пристани одна за другой уходили зотовские баржи, груженные отборным камнем.

Громов не был другом Зотова, но они, тем не менее, уважали друг друга, не нарушая границ официального соседства.

Зотов приложил немало усилий, чтобы каменоломня приносила огромный доход, ведь тягаться с таким конкурентом, как Громов, было нелегко. Аркадий приехал в эти края, когда ему едва исполнилось девятнадцать, и сразу сколотил вокруг себя команду рабочих. С умом взявшись за дело, выказав недюжинную смекалку, он за три года добился невероятных успехов, встав почти вровень с Громовым. Он поселился недалеко от Жиляева, в Торжке, и каждый день ходил на каменоломню, меряя огромными шагами по пять вёрст в одну сторону. Приглядевшись к местным девушкам, он выбрал в жёны румяную, здоровую Ульянку, и она родила ему дочку и сына.

Поговаривали, что у Зотова тяжёлый характер, порой он бывал слишком груб с рабочими, и они уходили от него. Но, тем не менее, он славился исключительной порядочностью и честностью, вызывавшей искреннее восхищение в среде промышленников.

Савва и Аркадий несколько раз сталкивались в ресторане при Бирже, и Громов, как опытный делец, пытался указывать молодому горняку на ошибки, которые тот допускал по горячности. Однако Аркадий резко обрывал всякие попытки наставничества, сурово давая понять, что в советах не нуждается.

— Громов, не лезь ты, Христа ради, не в своё дело. Я не знаю, как у нас с тобой дальше заладится, но попомни моё слово: через пару лет мы поменяемся местами. Я стану здесь главным дельцом. А пока — гоняй свои баржи хоть до Ярославля.

Савелию казались смешными дерзкие речи юнца; он лишь усмехался в бороду. Зотов задался целью обойти его, вырваться вперед любой ценой? Что ж, пусть попробует.

При случайных встречах Аркадий по-прежнему кланялся Громову с подчёркнутым почтением, однако, никогда не влезал в чужие дела и не дозволял вмешиваться в свои.

Беда нагрянула прошлой весной. В одной из штолен Зотова произошёл обвал. Огромный пласт известняка обрушился в одно мгновение на головы рабочим, похоронив под собой несколько штреков. Восемь человек погибли на месте. Слава об «опасных каменоломнях» разлетелась мгновенно, люди стали уходить, боясь за свои жизни. Зотов пережил тяжёлые времена и чуть не разорился. Но когда Громов поехал к соседу с предложением выкупить штольни, Аркадий едва не спустил его с крыльца.

* * *

Савелий наблюдал через распахнутое настежь окно, как по небу ползли мохнатые серые тучи. Приближалась гроза. Он вдруг почувствовал, как смертельно устал, и попытался вспомнить, когда отдыхал в последний раз.

— Савели-ий! Саввушка-а!.. — Смешная старуха с длинным носом и маленькими тёмными глазками, нараспев повторявшая его имя, сходила со второго этажа, осторожно ступая стариковскими ногами по деревянной лестнице.

— Закрой окна, не слышишь, что ли? Чай гроза надвигается.

Громов улыбнулся. Тётка Аграфена совсем не изменилась с тех пор, как он помнил себя мальчишкой, разве что поседела.

Ему едва исполнилось пять лет, когда умерла мать. Тогда Пётр упросил Аграфену приехать к ним, ухаживать за племянником. Сутулая, высокого роста тётка поначалу не понравилась мальчику, но заглянув в добрые, лучистые глаза, он доверился ей. С годами детская привязанность переросла в крепкую сыновнюю любовь.

Савелий опустился в кресло и прикрыл веки. Наверху, в отцовской комнате хлопнуло окно. Надо бы подняться, закрыть... Как пусто и одиноко стало без него. Пётр своим громоподобным голосом трубил на весь дом, и его было слышно в каждом уголке.

Дом Громовых, выстроенный из собственного камня, был обставлен с грубой роскошью. Потолки расписаны райскими птицами, купидонами и узорами, напоминающими финифть. В гостиной у окна кучковались пузатые бледно-лиловые диванчики. На подоконниках громоздились бутыли разного калибра — с настойками, сбитнем, мёдом. Из-за них окна открывались с трудом, и в гостиной стоял удушливый запах. Пётр, сидя в кресле, частенько курил здесь мяту и «смолку», освежая атмосферу.

На втором этаже обстановка куда скромнее. В каждой комнате с потолка свисали пучки целебных трав, привезённых тёткой из монастырей. Аграфена усердно кропила их святой водой, прежде чем развесить — терпкий дух отгонял насекомых и освежал воздух.

Вокруг дома расположились гостевой флигель и службы – тёплая конюшня, кладовые и сарай с инструментами.

Пётр держал два выезда: крепких рабочих лошадок — для дальних поездок в губернии, и статных, чистопородных жеребцов, чтобы щеголять на ярмарки и в театр.

Ну а кладовые были царством Аграфены. Она заготовляла в немыслимых количествах домашние запасы, спроворенные по старинным рецептам: мариновала грибы, мочила яблоки, варила варенье, не отходя от печей по нескольку суток. А рубка капусты, по мнению Савелия, вообще походила у неё на языческое празднество.

* * *

Десять лет назад, в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом, Аграфена надумала женить племянника и просватала ему девушку из Самары.

Стройная, тонкая, с тёмными глазами и угольно-чёрной косой Акулина была достойной парой Савелию. Старшая дочь купца первой гильдии выросла в роскошном особняке в центре Самары. Савелий часто привозил её в Жиляево, и они запирались в комнате на втором этаже. Акулина садилась у окна с шитьём, а Савелий горделиво поглядывал на невесту и раз за разом спрашивал, хочет ли она стать его женой. Акулина не отвечала ни «да», ни «нет», заставляя Савелия задумчиво к ней присматриваться.

Девушка казалась ему загадочной, он таких не встречал. Она могла часами просиживать у окна, беззвучно считая петельки, и взгляд её был так сосредоточен, будто она смотрела внутрь себя. Она редко заговаривала первой, вежливо отвечала, когда её спрашивали, но делала это с таким видом, что собеседнику становилось неловко.

Савелий не заметил, как по-настоящему влюбился. Ему нравилось всё в ней: бледные руки с овальными ногтями, походка, задумчивый взгляд, блеск чёрных волос, собранных в скромный узел, но он никак не мог взять в толк, почему молодая, здоровая девушка живёт, будто в дрёме – на гулянья не просится, подарков не принимает, словно дичится его.

Довольно скоро зоркий глаз Аграфены подметил, что Акулина в положении. Тётка набросилась на племянника с упрёками и приказала поторопиться со свадьбой.

Спустя три месяца после свадьбы Акулина захворала и, промучившись в лихорадке неделю, приказала долго жить, оставив безутешного вдовца оплакивать свою судьбу. Ещё долго во снах он видел жёлтое, восковое лицо жены с тёмными пятнами вокруг глаз и спутанными волосами, разметавшимися по простыням.

После смерти Акулины Савелий часто ездил в Самару, топить горе в вине. Бывало, он исчезал на неделю, а то и две. А нагулявшись, возвращался в Жиляево, пропитанный винными парами и табаком, подавленный и смирный; молча сносил упрёки Аграфены и поднимался к себе, на второй этаж. И из-за двери долго ещё раздавались его тяжёлые, глухие вздохи.

Но время сгладило душевные раны. Жизнь вошла в прежнюю колею, и, проснувшись однажды утром он понял, что больше не тоскует по жене и неродившемуся ребёнку.

Аграфена, словно почуяв, стала наседать с разговорами о женитьбе, и Савва начал подумывать, что он с удовольствием окружил бы заботой и любовью какую-нибудь прехорошенькую девушку, чьё тело согревало бы его по ночам.

Он снова начал выезжать в Самару. Все почитали за честь принять Громова, о его богатстве слагали легенды, перед ним раскрывали двери лучшие дома города.

Савва приглядывался к девицам, но быстро понял, что обманывает сам себя. Ни одна из них не трогала его сердца так, как прежде Акулина. Он ревниво сравнивал её с самарчанками и находил, что все они бледнели перед её призрачным образом. Никто не смеялся так нежно, как Акулина, ни одна из них не казалась Савелию такой же загадочной и спокойной.

Надежда обрести счастье таяла с каждым днём, а Аграфена, не понимая, что происходит в душе племянника, частенько зудела над ухом, как назойливое насекомое: «Не приглядел невесту-то?» Тогда он смотрел на неё с немым упрёком, а после надолго запирался у себя. Тётке было невдомёк, что её слова оставляли в душе Громова горький осадок.

* * *

Аграфена безупречно блюла дом. С неусыпной бдительностью старуха следила даже за нежилыми комнатами: перестилала нетронутые постели, перебирала в шкафах вещи и подметала полы. Она никогда не сидела без работы и никогда не жаловалась, даже если Савва приглашал к себе по десять мужиков со штолен, чтобы обсудить разработку новых штреков или просто выпить тётушкиной наливочки.

Бывало, что жиляевские ухари во главе с Громовым напивались и гуляли по несколько дней кряду. Аграфена молчком заметала сигарный пепел, перетряхивала коврики и выскабливала пол дочиста, ни жестом, ни взглядом не давая понять племяннику, что тот переступил черту.

А Савелий — грязный, всклокоченный, с отёкшим лицом — уезжал «догуливать» в Самару и носился, никем не узнанный, по третьесортным кабакам. Никто бы не признал в чудаковатом бородаче, пляшущем под фисгармонию, первого богача Поволжья. Сложно было вообразить, что этот высокий статный красавец, плачущий под бурлацкие песни, а в следующее мгновение бьющий чью-то физиономию — и есть тот самый Громов. Между тем по нему тайком вздыхали и дочь губернатора, и молодая жена тайного советника Брюхова, и все состоятельные самарские девицы от семнадцати до сорока лет.

Савелий кутил, дрался, надрывал душу разговорами с местными пьяницами, но ни в чём не мог обрести душевного равновесия и, пристыженный сам от себя, с понурой головой возвращался в Жиляево. Тётка встречала его графином кваса и ржаным хлебом. Савелий выпивал пол-литра зараз, закусывал горбушкой, обмакнутой в соль, и опускался на колени перед образами, простаивая по несколько часов, не смея поднять головы. Его огромная фигура, точно выкованная из цельного куска железа, склонялась под настырным взглядом Аграфены, и мутные глаза племянника горели от стыда.

* * *

С самого утра Аграфена брюзжала, что в доме нужна ещё одна женщина, хозяйка, которая подарит Савелию много детишек. Громов только хмыкал в ответ и устало отводил глаза, чувствуя себя обезоруженным перед её словами.

— Сав-ва, — пела тётка, — ну подумай, кому ты всё это оставишь?

— Тебе, — мычал племянник.

— Тьфу на тебя, окаянный, — крестилась тётка и дёргала сухими губами, — сдурел ты что ли? Мне! Я раньше тебя преставлюсь! Чем глупости молоть, посватался бы к дочери этого… Господи… как его?.. — тётка воздела глаза к иконам, вспоминая фамилию, — Маврокордато!.. Царица небесная, еле выговорила!.. Ишь ты, — удивлялась Аграфена, — имя бесовское, а люди как будто приличные.

Савелий, не дожидаясь продолжения, схватил картуз и вышел на крыльцо. Он знал, что сейчас тётка заведёт излюбленный разговор.

— Куды? Обожди!

Савелий опустился на скамью под дерево и вдохнул густой аромат яблок. Двадцать лет назад они с отцом посадили здесь первый саженец. Каждую весну яблони наряжались в белоснежное кружево, а на исходе лета травяной ковёр усыпали антоновка, анис, китайка. Сидр, который изготовляет Аграфена, славится на всю округу, и Савелий не раз подумывал открыть винную лавку.

Он задумался о словах тётки. Её правда – он хотел наследников, но вот какая штука: он боялся, что, полюбив девушку, потеряет её. Ему казалось, она умрёт также, как и Акулина, с младенцем во чреве. Поэтому не строил надежд, хотя боль от потери жены с годами утихла.

Но Аграфена не сдавалась, продолжая изводить его разговорами о невестах. Савелий лишь отмахивался — его вполне устраивала нынешняя жизнь. Он — первый богач самарского края. Его баржи, гружёные отборным зерном, мылом и камнем караванами бороздили просторы Волги; он любил свой дом, свой сад, свою ворчливую тётку. Ему нравились люди, которые на него работали, он ценил редкие встречи с друзьями, наконец, у него была женщина в Торжке, с которой он спал. А если ему хотелось развлечься – он уезжал за границу. Казалось, всё было благополучно, но порой его охватывало страстное желание иметь сына, и чем старше он становился, тем сильнее желал.

* * *

С Верой Громов встречался давно. Он подумал о её гибком теле и улыбнулся. Сегодня он отдохнёт, а вот завтра покончит с делами на каменоломне — и к ней. Он закроет завод, оседлает Князя и вихрем поскачет в Торжок. Савелий блаженно потянулся. Когда-то он оставлял коня в небольшой роще на окраине Торжка, и пробирался к маленькому уютному домику пешком. Но потом, когда их связь перестала быть тайной, он подъезжал прямо к калитке, и Вера, завидев его издали, выходила навстречу.

Тёмно-русая коса, брови в разлёт, влажные серые глаза — она сводила с ума своей здоровой, русской красотой. Некоторые женщины не слишком лестно отзывались о её связи с богачом Громовым, но ей было всё равно.

Савелий представил, как завтра устроится на мягком кресле, а она опустится возле его ног и расплетёт косу. Он пропустит густой шёлк между пальцев, вдыхая запах её волос, а потом…

— Ах, вот ты где, Савелий! – в его мечты врезался голос Аграфены.

Она примостилась рядом на скамейку и заворчала:

— А я тебе кричу, ты не откликаисся, — старуха оправила складки верхней юбки и сложила жилистые руки на коленях. — Давеча на ярманке была, встретила Мавру Ильиничну, — тётка пристально посмотрела на Савелия, — про тебя всё выспрашивала. Верно, отчаялась Палашку замуж выдать.

Савелий молчал. Тётка зевнула, стряхнула с рукава невидимые пылинки и продолжила:

— А она мне не ндравится. Ей-богу, болезная какая-то.

— Кто? – Савелий с трудом вникал в слова Аграфены, пребывая мечтами в Торжке.

— Да Палашка эта! Ты не слушаешь меня, что ли? Я вот к чему: завтра после обедни в Самару еду. Приглашена к этим… Маврокордато, прости, Господи, душу грешную. У них Настасья на выданье. Видал её? Девка знатная, дородная.

— Ну? – сурово спросил Савелий.

— Что «ну»? Ну… Не запряг, а понукаешь, — Аграфена обиженно поджала губы. — Если мать Настьки разговор об вас заведёт, мне что ей сказать?

— Скажи, что хочешь, ради Бога!

— То есть как? — опешила Аграфена, — да ты понимаешь, об чём я? За вас говорить будем, просватывать, — она внимательно посмотрела на племянника. – Тебя с Настасьей просватывать.

— А-а, — Савелий раздражённо махнул рукой, поднялся и быстро зашагал обратно к дому.

— Чего сказать-то ей? – тётка в упор смотрела в спину Савелия. Он, не оборачиваясь, снова махнул рукой.

— От, непутёвый!.. – старуха покачала головой и перекрестила его.

Она ещё немного посидела, повздыхала, но ветер усилился и погнал старушку в дом. Её снова растревожила мысль, со вчерашнего дня не дававшая покоя: «Настька — девка самая что ни на есть хорошая, вот только в фамилии неблагоприятное свойство…»

* * *

К ужину Аграфена подала запечённое мясо, капусту с грибами и кулебяку, с каждого угла которой завёрнуты разные начинки: пшённая каша с визигой, грибы с луком, печень с травами и рубленые яйца.

Ел Савелий сосредоточенно и угрюмо, глубоко увязнув в своих мыслях. Старуха, почуяв хмурое настроение племянника, помалкивала, подливая себе в чай густые сливки. Она пила «жемчужный ханский», изредка запуская серебряную ложечку в розетку с крыжовенным вареньем.

После ужина Аграфена, смущённая мрачным видом племянника, спросила:

— Чтой-то ты… как пришибленный. Случилось чего? Али на меня обиделся?

Савелий откинулся на спинку кресла и закурил сигару. Сизый дым медленно поплыл под расписным потолком.

— Саве-елий! Я с кем разговариваю?

— Прости. Задумался, — глухо отозвался он.

— Об чём? На меня, что ли обиделся, ась?

Савва посмотрел на тётку. Высокая, согбенная, в сером платье, седые волосы покрыты пестрядинной косынкой, тёмные глаза на сморщенном лице смотрят ласково и преданно. Недавно он подарил ей серебряный гребень на именины, в ответ она испуганно спросила: «На что?» и спрятала его в свой сундук. Савелий любил её. Правда, иногда она донимала его ворчаньем и бранила, но он только ухмылялся в бороду, слушая её нападки.