Пышечная, согревающая сердца

Шаг 2. Соблюдать баланс сладкого и солёного

Прямо на Машу из-под растрёпанной светлой чёлки смотрел Кирилл Маликов, которому, казалось бы, совершенно нечего делать на Карповке в такое время суток. Маша знала его очень поверхностно: Кирилл занимал место за второй партой третьего ряда, хорошо учился и состоял в приятельских отношениях с каждым в классе – включая девчонок. Хоть в их школе такие определения были не в ходу, но Маша про себя однозначно классифицировала его как «популярного парня»: весьма красив, неглуп и полон загадочного очарования, скрытого за широкой улыбкой. Ему не составляет никакого труда всем вокруг нравиться.

– Привет, – разрушил наконец неловко затянувшееся молчание Кирилл. – А что ты…

– Ничего, – отрезала Маша. – Домой иду. Пока.

Она шарахнулась от двери и заторопилась прочь: перебежала опустевшую дорогу, свернула за угол и быстрым шагом двинулась вдоль набережной Карповки с колотящимся в горле сердцем. Почему-то Маша даже обернуться не решалась, хотя не было ни одной осмысленной причины, по которой Кирилл бы зачем-то решил её преследовать.

«Мам, я сегодня не зайду, – набирала она на ходу сообщение. – Вспомнила, что уроков много задали, надо домой. Помогу завтра».

Сама мысль о том, что кто-то из одноклассников прознает о существовании в жизни Маши пышечной, вызывала жуткий дискомфорт. И эта случайная встреча всколыхнула в душе гадкую тревожную муть, которая, казалось, уже осела на дно за последние пару месяцев. Если бы Машу спросили, в какой момент всё пошло не так и школьная жизнь в Питере стала для неё сплошным разочарованием, она бы, пожалуй, ответила, что всё началось с треклятого учебника по геометрии.

Учебный год Маша начинала на волне энтузиазма. Несмотря на то что петроградская школа располагалась в историческом здании – слишком торжественно, словно ты идёшь учиться в музей, – общая атмосфера заведения была немного родной и знакомой. Соответствие единым стандартам как в общем, так и в мелочах: обстановка кабинетов, цвета и текстуры, расписание и правила – всё это неуловимо объединяло российские школы общим духом, будь ты в помпезном Санкт-Петербурге или в маленьком Берёзово. Лица учителей были так же усталы и приветливы, а школьники – так же неугомонны и разношёрстны. Ничто не предвещало каких-то особенных неприятностей.

В первый день десятый «Б» рассадили на усмотрение классного руководителя, чтобы после понаблюдать и скорректировать картину в зависимости от потребностей и предпочтений учеников. Проблем со зрением у Маши не было, поэтому ей досталось место за четвёртой партой среднего ряда.

– Я Света, – тут же познакомилась с ней соседка. – Скажи сразу: ты больше зубрилка или скорее раздолбайка? Не имею ничего против ни того, ни другого, ты не подумай! Просто интересно.

– Что-то среднее, – смеясь, сообщила Маша. – В старой школе была круглой отличницей, но без фанатизма.

– Отлично! Тогда у меня к тебе деловое предложение есть: давай учебники делить? В смысле, чтобы по каждому предмету был один на парту: что-то я приношу, а что-то ты.

– Ну-у-у… – замялась Маша.

Но Света звучала уверенно:

– Мы так делали в прошлом году с соседкой – очень удобно было! А то у меня после школы обычно полный завал: то курсы, то репетитор, дважды в неделю – танцы. Я ж помру эти кирпичи носить! Ну и тебе самой полегче. Что скажешь?

В конце концов Маша согласилась, а энергичная Света уже в конце дня добавила её в друзья в соцсетях и во все школьные чаты.

Поначалу всё шло хорошо. Первые темы по всем предметам были теоретическими, и влиться в учебный процесс новой школы было нетрудно, а одноклассники проявляли дружелюбие. Маша ещё не всех успела запомнить по именам, но ежедневное «Привет!» или простой кивок были достаточным признанием её как части коллектива. Однако в четверг вечером Маша не нашла дома свой учебник по геометрии. Было уже поздно, Света не отвечала на сообщения, а замотанная Маша впустую решила целую задачу, прежде чем обнаружила, что скачала неправильную версию электронного учебника. Решено было отложить эту проблему до утра. Впрочем, утро следующего дня тоже не задалось: в квартире заканчивался ремонт, опять перекрыли воду – пришлось бежать в круглосуточный магазин за бутилированной водой, чтобы просто почистить зубы. Словом, в школу Маша отправилась взвинченная и злая как чёрт, ещё и с невыполненной домашкой.

– Ты, случайно, не забирала по ошибке мой учебник по геометрии? – спросила тихонько Маша на первом же уроке.

– Не-ет, – зашептала Света. – В прошлый раз приносила я, а сегодня ты как раз должна.

– Но… – запротестовала было Маша, но учитель сделал замечание, и пришлось отложить разговор до перемены.

На перемене ситуация так и не прояснилась.

– Я абсолютно уверена, что в среду геометрию приносила я, – стояла на своём Света. – У меня дома только один учебник – мой.

Маша, в свою очередь, была уверена в обратном, но не могла ни на что сослаться: они договаривались не в переписке, и тут слово одной против слова другой.

– Ладно, – раздосадованно начала она. – Я ещё посмотрю дома. Послушай, можно списать у тебя домашку по геометрии? Я вчера поздно пришла, а тут учебник этот, и…

– Нет.

– Что?

– Прости, но нет, – повторила Света. – У меня такое правило: никому не давать списывать. И вообще, ты говорила, что ответственная. Недели не прошло – а ты без домашки, без учебника для нас обеих на сегодня, ещё и вину на меня переложить пытаешься.

И тогда всё накопившееся негодование захлестнуло Машу до пульсации в висках.

– Геометрию в среду приносила я. Может, ты забрала её случайно, может, нет – я не знаю. Учебника мне не жалко, я новый куплю, но срываться на себе не позволю!

Так Маша и сказала соседке. Или не совсем так. Она не помнила слово в слово, однако смысл был именно такой. Но в этот момент к их парте решительно подошла Вика Фартусова – самопровозглашённая староста класса, девочка с тяжёлыми бровями и пугающе чёрными глазами.

– Литвинова, – резко сказала она. – Не знаю, как у тебя там было принято в классе общаться, но здесь так не разговаривают.

В этом её «там» Маша увидела целый калейдоскоп чувств. «Вот как, значит, – пронеслось в голове. – Думает, небось: понаехали из своих деревень в наш чистенький город. Ещё и права качают!»

И так мерзко ей стало на душе, что это чувство не отпускало весь остаток дня. Даже упрёки учителя за невыполненное задание совсем не ранили – Маша их едва слышала. Как пришибленная, она механически отучилась остаток дня, а сквозь шум в ушах прорывались лишь отдельные болезненные звуки класса: например, как Света рассказывала кому-то, будто новенькая наехала на неё лишь за то, что та отказалась дать списать домашку.

За выходные Маша успокоилась и отошла. Проблема, в сущности, была пустяковой и решаемой, она и виду не подала перед родителями.

– Как первая учебная неделя? – интересовались в чате Лиска и Катя, подруги из Берёзово.

– Да ничего, боялась, что будет сложно, – храбрилась Маша. – Но в целом школа как школа, не хуже нашей. С соседкой по парте поцапалась немного, но ничего серьёзного.

– У-у-у! Задай ей там! – веселились подруги.

Но на следующей неделе Маша с ужасом поняла, что всё неуловимо изменилось. Что-то сломалось. Она больше не видела класс нейтрально-дружелюбных лиц, теперь казалось, будто все смотрят на неё одну и только и ждут повода, чтобы поглумиться. Усугубляло ситуацию ещё и то, что из-за разницы в подходах к обучению с прошлой школой Маша начала замечать, что постепенно отстаёт, – особенно по математике, физике и английскому языку. Ей приходилось всё больше стараться, засиживаться допоздна с уроками, чтобы восполнить пробелы в знаниях, а иной раз и изобретать велосипед там, где она могла бы просто задать вопрос одноклассникам. Да и перед учителями было мучительно стыдно показать, что не справляется, ведь учебный год только начался. Маша уже не тянула руку одной из первых, чтобы дать ответ, – наоборот, старалась стать меньше и незаметнее.

Есть выражение «Поставить крест на ком-то или чём-то». Этимологически значение фразы довольно мрачное, однако для Маши это было что-то вроде визуальной иллюстрации, как она отсекала из своей жизни то, что могло навредить или ранить. Будто на чёрно-белой фотографии она перечёркивала одноклассников, одного за другим, жирным красным «иксом». Сперва, разумеется, Свету, с которой они с тех пор едва ли обменялись парой слов, её подружек и хмурую старосту Вику. Потом был Димка – местный клоун, который есть в каждом классе: этот отпустил дурацкую шутку про «Машу-путешественницу в поисках асимптоты», выставив её, растерявшуюся у доски на алгебре, на всеобщее посмешище. Красный крест мысленно появился на нём, а также на каждом, кто захихикал. Кирилл Маликов, встреченный возле Пышечной, тоже в какой-то момент попал под раздачу, хотя их с Машей школьные жизни едва пересекались, – она уже и не помнила, что стало причиной. Время шло, отчуждение ширилось, и постепенно весь класс стал для Маши сборищем безликих враждебных манекенов.

А вот бывший класс в Берёзово – ребята, с которыми Маша вместе выросла, – судя по социальным сетям, продолжал вести весёлую и беззаботную школьную жизнь. Катя с Лиской, оправляя Машу в Питер, будто и не прощались с ней, убеждённые, что в информационный век не существует разлуки в привычном понимании. Но с каждым днём старые друзья становились всё дальше и дальше. Маше стыдно было признаваться после всего, что она несчастлива, поэтому ответы на сообщения стали пустыми, неискренними и односложными. Подруги, решив, что у «питерской девчонки» теперь есть какие-то более интересные дела, тоже не наседали.

А Маша чувствовала себя так, словно её вычеркнули из Берёзово, а в Питер вписали, но карандашиком.

С тех пор она и начала бродить по Петроградке, ежедневно выкраивая часик покоя для себя. Холодный и строгий город успокаивал мысли и порой настраивал на мрачный философский лад. Она убедила себя: старшая школа не место и не время, чтобы страдать ерундой. Эти годы определят её дальнейшее будущее, и главная задача – как следует подготовиться к экзаменам. У Маши нет роскоши выбирать себе одноклассников – так же как попутчиков в вагоне метро, – зато она может попросту не растрачиваться на случайных людей, которые исчезнут из её жизни после выпуска.

Эта мысль дарила ей хлипкое спокойствие и уверенность. До сегодняшнего дня. Отчего-то встреча с одноклассником вне школы неожиданно выбила её из колеи. То ли потому, что безликие манекены из одной, неприятной части жизни начали выбираться в другую, тёплую, где им совсем не место. То ли потому, что вместо «красного креста» Маша увидела на улице… Кирилла – обычного парня, освещённого мягким светом вывески, и он, казалось, был даже рад ей?

«Да нет. Глупости это всё».

К счастью, следующим вечером никаких Кириллов поблизости от пышечной не наблюдалось.

Маша налюбоваться не могла на то, каким хорошеньким и уютным получилось заведение. Никакой больше глупой стенки не разделяло два закутка: теперь скромное, но цельное помещение казалось даже просторнее, чем было по метражу на бумаге, – не зря они с отцом так тщательно распланировали освещение. Кофемашина с островка переехала в основную чайную зону и величаво возвышалась над рядами скляночек, бутылочек и пакетиков. А спереди, у прилавка, сияла блестящая новенькая витрина, на которой ровными рядами красовались на подносах хорошенькие пышки. Маша слышала краем уха, что это удовольствие обошлось родителям довольно дорого: по словам мамы, для продукции нужен был особый режим подогрева, ведь, пока проходимость пышечной была небольшой, они не могли себе позволить жарить свежие угощения к каждому заказу. Сама Маша разницы пока не чувствовала – вероятно, насмотренность… вернее, напробованность была ещё недостаточной, – но остатки нераспроданных утренних пышек были настолько же вкусными с вечерним чаем, как и в тот первый раз.

С портафильтром[2]Маша управлялась гораздо ловчее мамы, да и кофе варила лучше: именно на подработке бариста она когда-то заработала свои первые «бунтарские» деньги на ненужные курсы дизайна. Поэтому по вечерам Маша обещала отпускать маму на передышку, заступая на вахту в семейную пышечную. Кроме того, ей хотелось поддержать родителей: пока заведение не встанет на ноги, мама не позволит себе нанять постоянную помощницу.

– Мы что, теперь ресторан? У нас можно забронировать место? – Маша, улыбаясь, указала на табличку на столике в дальнем углу.

– Это я для Лизаветы Петровны, – сообщила мама глухо, заматываясь в тёплый шарф. – Ну и папа там днём иногда заседает. Да и какая разница, нам ещё долго до ежедневной полной посадки.

– Что за Лизавета Петровна?

– Помнишь, бабулечка как-то зашла и про пышки спросила?

«Бабулечка, – мысленно хмыкнула Маша. – Какое уж там, настоящая леди!»

– Так, всё! – мама накинула на плечи пальто. – Кухню я на сегодня закрыла, свежая партия – в витрине. Скоро вернусь! Ты точно сама справишься?

– Да, конечно, – заверила Маша. – Иди давай!

Когда мама убежала, звякнув на прощание колокольчиком над дверью, пышечную охватило мирное безмолвие. Маша протёрла стол, посидела немного в интернете – мысли были такие вялые, будто тоже решили устроить себе перерыв. Спустя некоторое время зашла молодая пара – Маша сделала им с собой два стаканчика мятного латте. Ребята украдкой поглядывали на пышки в витрине, в итоге всё же решились взять несколько штук на пробу. Маша подцепила блестящими щипчиками самые румяные, освежила немного присыпку из диспенсера с сахарной пудрой – как мама советовала – и вложила угощение в пакетик из шуршащей коричневой бумаги, плотной и качественной, чтобы не проступали предательские масляные пятна. Парень с девушкой ушли довольными, да и у самой Маши на душе как-то просветлело. Всегда бы было так благодатно, как в этот тихий вечер!

Над дверью снова требовательно звякнул колокольчик.

– Добро по… – решила поприветствовать гостей Маша, следуя маминому примеру.

– Ага! – обрадовался возникший на пороге Кирилл. – Так и знал, что снова тебя здесь встречу!

Его щёки были красными – то ли от холода, то ли от бега, – ворот куртки лихо распахнут, а из-за спины торчал гитарный чехол. Маша почувствовала, как тоже краснеет, только в её случае – от удушающего иррационального стыда, словно её застали на месте преступления.

Кирилл тем временем решительно прошёл к прилавку.

– Ты здесь подрабатываешь?

– Да, а что? – с вызовом ответила Маша.

– Ничего, – Кирилл, казалось, растерялся. – Здорово, что успеваешь.

В его ухе блеснуло маленькое украшение и отвлекло Машу, едва не сбив с мысли. В школе такое носить запрещают…

– Заказывать будешь?

– Да, – он поднял глаза на грифельную стенку за Машиной спиной. – Чайник ройбуша, маленький, и четыре… нет, лучше пять пышек. А ещё… у вас кетчупа нет, случайно? Или майонеза?

Маша несколько раз удивлённо моргнула:

– Конечно, нет. Пышки же сладкие.

– Само тесто – нет, – заметил Кирилл. – Без пудры они на вкус довольно нейтральные. А значит, могли бы быть и сытными, с колбасой или сыром…

– Так ты брать будешь или нет? – недовольно перебила его Маша. – Без кетчупа и с пудрой.

– Да-да… А тебе точно можно так с посетителями разговаривать? – проворчал Кирилл, расплатился и унёс свой заказ за столик.

Маша больше в полемику не вступала: отвернулась к бойлеру и подрагивающими руками насыпала порцию заварки. Она расстраивалась и злилась: неужели одноклассник заподозрил, что Маша торчала перед пышечной не просто так, и решил удостовериться? Замечательно: завтра весь класс будет знать, что Маша подрабатывает в общепите. Может быть, даже придут поглазеть.

«Нужно предупредить маму, – Маша незаметно сморгнула подступающие слезы. – Она не знает, даже не поймёт, если глупые школьники заявятся, чтобы посмеяться над нами!»

Сгорая от обиды и стыда, Маша отнесла Кириллу чай и вернулась за прилавок, сложив руки на груди и прожигая его взглядом, – чтобы понимал, что ему здесь не рады, и скорее ушёл. Но тот, будто издеваясь, неторопливо ел, листал телефон и тянул время. А в крошечном чайничке, казалось, поместилось напитка на целое застолье.

«Ну и что делать? – беспомощно думала Маша. – Скоро ведь мама вернётся…»

Но внезапно её молчаливые мольбы были услышаны: Кириллу кто-то позвонил, и он, прижимая телефон плечом к уху, пулей вылетел из пышечной, едва не прищемив захлопывающейся дверью собственную гитару. Недопитый чай сиротливо остывал на столе, зато пышки он умял подчистую.

Маша крадучись подошла к входной двери и закрылась на замок, перевернув табличку на стекле. Хватит с неё на сегодня! Вид удаляющейся в сторону метро спины Кирилла её немного успокоил, а когда мама написала, что возвращается, Маша спокойно открылась и даже обслужила усталого пожилого мужчину, прежде чем сбежать домой, сославшись на школьные обязательства.

На следующее утро Маша ползала по кухне, едва волоча ноги.

– Ты чего неживая? – озаботился отец, нарезая бутерброды. Мама, должно быть, уже убежала готовить утреннюю партию пышек.

– Горло болит, – страдальчески протянула Маша и зачем-то потёрла шею.

Отец коснулся чистой рукой её лба:

– Температуры нет, жить будешь.

– Но болит очень!

– Дочь, – строго сказал папа. – Актриса ты отвратительная, театральный из вариантов поступления, пожалуй, вычеркнем. Небось, опять полночи в интернете сидела? Или уроки не сделала?

– Всё я сделала, – проворчала Маша. – Пойду в школу, но если сильнее разболеюсь, знай, кто в этом виноват!

По дороге она засматривалась на магазинчики: если сейчас напиться ледяной газировки на холоде, всё будет по-настоящему. Но стоит ли? Опасность отстать по учёбе пугала гораздо сильнее, чем чьи-то насмешки, и Маша потащилась на уроки.

А в школе… ничего не произошло. Кирилл Маликов ни словом, ни жестом не выдал, что они случайно пересеклись в пышечной прошлым вечером, и по классу не гуляло никаких дополнительных слухов и смешков. Пока что. После уроков Маша, как обычно, покинула кабинет первой, проигнорировав классный час, а вечером после дополнительных занятий не пошла в пышечную, сославшись на недомогание. Маму больное горло впечатлило гораздо сильнее, чем отца, и выходные Маша провела в профилактическо-лечебном режиме.

Зато учебную неделю она начала словно стоя на мине. Каждый день ожидала, когда что-то произойдёт, даже хотела, чтобы что-то наконец произошло и это напряжение хоть как-нибудь да разрешилось. Маша тосковала по недавним временам, ещё полным надежд. Вспоминала, как частенько сидела в пышечной, пока там завершался косметический ремонт, – на широком подоконнике, который она придумала оборудовать в посадочное место при помощи мягких подушек. Ей было так уютно, спокойно и хорошо, что казалось, чёрная полоса вот-вот закончится: Маша обязательно будет приводить в новенькую пышечную друзей, которые однажды обязательно появятся, мама будет лучиться удовольствием и счастьем, дела отца пойдут в гору, и вся семья будет с радостью вспоминать день, когда они решились переехать в Питер.

Именно поэтому Маша не могла позволить незваному гостю – гадкому страху – поселиться в пышечной на Карповке.

«Я сегодня вечером забегу, – написала она сообщение маме. – Только условие: никаких семейных нежностей или неуместных историй из моего детства. Я – работница!»

«Договорились, – минуту спустя ответила мама. – Тогда и я для тебя – Ольга Петровна. Целую. Жду».

Шаг 3. Щепотка внимания на глазок

Колокольчик над дверью в очередной раз приветственно звякнул.

– Добрый день! – радостно воскликнула мама. – Лизавета Петровна, мы вас уже заждались!

Маша обернулась как раз в тот момент, когда за статной пожилой женщиной в длинном пальто мягко закрылась дверь, прогоняя из пышечной крадущийся следом холодный сумрак петербургских улиц.

– Здравствуйте, Оленька. – Лизавета Петровна подошла к прилавку, с удовлетворением осматриваясь. – Как же красиво вы всё здесь обустроили!

– Ой, да ладно вам! – расплылась в довольной улыбке Машина мама. – Не желаете чаю с пышкой?

– С удовольствием.

Пока мама гордо демонстрировала своё богатое меню напитков, Маша, не теряя времени зря, приготовила для гостьи красивый белый чайник и наполнила его кипятком.

– С ромашкой, Маш, – скомандовала мама, а после засуетилась: – Нет-нет, за счёт заведения! Считайте, в честь открытия!

Лизавета Петровна кивнула и спрятала в сумочку длинный чёрный кошелёк.

– Благодарю, милая. Надеюсь, вы не забыли сегодня зонтик: вечером будет сильный дождь.

– По прогнозу обещали без осадков всю неделю, – заметила Маша, выставляя на поднос маленькую чашку на блюдце.

– Я бы не слишком доверяла прогнозам, они часто бывают неточны, – лукаво улыбнулась Лизавета Петровна.

Словно в подтверждение её слов, крупные капли ударились о стекло и проскользнули вниз длинными дорожками, а немного погодя на улице глухо зашумело. Несколько прохожих торопливо забежали в пышечную, спасаясь от непогоды, и мама была вынуждена уделить им всё своё внимание.

Без лишних слов Маша взяла поднос с заказом и сопроводила Лизавету Петровну к столику, что был предназачен специально для неё. Благодарная гостья буквально засветилась от удовольствия.

– Боюсь, одна я не управлюсь с таким щедрым угощением, – Лизавета Петровна кивнула на чайник. – Не составите мне компанию?

Первым порывом было вежливо отказаться: Маше не очень нравилось, когда незнакомые люди приставали к ней с пустыми разговорами. Но это был другой случай. Она почему-то стеснялась, будто маленькая девочка, но также была и заинтригована: Лизавета Петровна вызывала в Маше те же чувства, что и… сам город Санкт-Петербург. В конце концов, смущённо помявшись и бросив вопросительный взгляд на маму, Маша взяла чашечку для себя и подсела за столик.

– Вы живёте здесь? В этом доме? – поинтересовалась она, разливая чай себе и гостье.

– Нет, пришла прогуляться с Большого проспекта. Дело в том, что это здание… – И Лизавета Петровна со сдержанным энтузиазмом рассказала немало интересного о районе.

По её словам, в доме, где Литвиновы открыли пышечную, очень давно располагалась чайная, где встречались за тёплыми беседами старые друзья, ставшие непримиримыми противниками. Напротив когда-то жил отважный адмирал Российского императорского флота, а прямо здесь, под его носом, товарищи втайне решали судьбы страны на заседании Центрального комитета. Лизавета Петровна поведала эти истории с таким знанием и теплотой, словно не просто знала, а видела своими глазами, хотя это, конечно, было совершенно невозможно. Голос её, несмотря на возраст, был мелодичен и прекрасно поставлен, отчего Маша очарованно заслушалась, фантазируя, не была ли та в молодости знаменитой певицей, а может, даже какой-нибудь оперной примой Мариинского театра.

– А как вам здесь живётся, Маша? – вдруг спросила женщина, ненавязчиво подвинув к ней чашку. – Удалось освоиться?

Маша вновь отвлеклась, чтобы бросить взгляд на дверь, впустившую очередного мокрого посетителя, а после невозмутимо отхлебнула чаю.

– Всё очень нравится, почти привыкла.

– Почти?

– Невозможно привыкнуть к погоде, – отшутилась Маша. – Как ни оденься – всё равно замёрзнешь.

– Разве в вашем старом городе было теплее?

– О нет! Зимы в Берёзово очень холодные и снежные, минус тридцать – обычное дело. Просто… ощущается иначе, – Маша сделала паузу и с умным видом добавила: – Наверное, всё дело во влажности.

Лизавета Петровна по-доброму усмехнулась в ответ:

– А это – одно из главных заблуждений о Петербурге. Люди сетуют на сырость, страдая от холода, пробирающего до костей. Вот только защититься от холода снаружи у нас так же просто, как и везде. Вся сложность в холоде, который тут… – она указала тонким пальцем Маше в грудь.

– Страх, печаль, вина, одиночество – вот от чего холодно сердцу. Особенность Петербурга лишь в том, что город обнажает души и делает чувства острее.