Шрамы на сердце. Стихи разных лет

© Иноземцева Т.Н., 2025

Татьяна Иноземцева

«А жизнь похожа на ожог…»

Интервью с Татьяной Иноземцевой

В предисловии к поэтическому сборнику обычно кто-либо из собратьев по перу анализирует творчество автора. Мне подумалось: наверняка среди читателей найдутся такие, кому будет более интересна судьба человека, чем разговор о стиле. Выводы о мастерстве каждый способен сделать сам.

Попробуем отступить от традиции.

– Как Вы, Татьяна Николаевна, смотрите на идею предисловия в форме интервью?

– Положительно.

– Татьяна Николаевна, одни о Вас говорят, как о Смирновой, другие, как об Иноземцевой. Что правильнее?

– Иноземцева я по отцу. Мои стихи начали появляться в печати задолго до того, как я вышла замуж и сменила фамилию. Недопустимо одно и то же стихотворение публиковать (тем более издавать) под разными фамилиями. В творчестве я навсегда осталась Иноземцевой. А по паспорту – Смирнова. Брак распался, фамилия осталась.

Разница между Смирновой и Иноземцевой, на мой взгляд, всё же есть. Первая общается с земляками на бытовом уровне, вторая – изъясняется с читателем на литературном языке.

Два разных содержания, как две программы в одном компьютере. Такое вот раздвоение личности.

У жизни среди простых людей есть свои плюсы. Главный из них – такое тесное общение даёт неисчерпаемый материал для работы за письменным столом. Сюжеты из пальца высасывать не надо. Разнообразие характеров – как золотой прииск.

– В 2025 году Вам исполнится 75 лет. Сколько книг удалось издать?

– «Шрамы на сердце» – двадцать пятая.

– Все – поэтические?

– Нет. Есть и проза.

– Почему выбрали такое название для книги – «Шрамы на сердце»?

– По одному из стихотворений, вошедших в этот сборник.

Судьба зависит от характера человека. Этот фактор сильнее, чем все внешние, вместе взятые.

Обжигаюсь о собственную эмоциональность, которая – зашкаливает. Болею чужой болью, как своей – в самом буквальном смысле. За свою жизнь столько наобжигалась, что одиночество стала воспринимать, как великое благо. Любое проявление чёрствости, жесткости, несправедливости – оставляет метку на сердце. Об этом моё стихотворение «А жизнь похожа на ожог». Об этом и книга.

Трудности сыпались как из рога изобилия – с первых дней жизни. Родилась я в лютые крещенские морозы в неотапливаемом вагоне паровозика – в таких по узкоколейке возили на работу лесорубов. Удивительно, что выжила. Суровые люди – лесорубы, в основном бывшие фронтовики, сняли свои фуфайки, чтоб я не замёрзла. Завёрнутая в рабочую одежду, я словно с первых минут жизни оказалась посвящена в рабочий класс. Жизнь прожила под этим знаком. Спецодежда Золушки – мой естественный имидж. Выкроить время для творчества всегда было проблематично.

…А крещенский мороз словно сделал прививку сопротивляемости разным невзгодам.

– Что было потом?

– Потом три раза тонула. И ещё масса всего…

– Расскажите о своей семье.

– Отец мой, Иноземцев Николай Прохорович – участник Великой Отечественной, инвалид войны. Когда мы, дети, были маленькими, он работал автомехаником в леспромхозе. Имел образование всего 4 класса, но – огромный опыт: всю войну прошёл водителем грузовика. Умел реанимировать машину, даже если запчастей нет. Это умение помогало ему и в леспромхозе. Сам вытачивал детали на токарном станке. Лесовозы изношенные. Выручала смекалка.

Ремонтировал не только лесовозы. Со всего посёлка к нам домой несли сломавшиеся швейные машинки, сепараторы, радиоприёмники… Денег у людей не было. Платили кто чем мог. Запомнилось: однажды принёс целое ведро творога, залитого сывороткой, чтоб не испортился. Холодильников тогда не знали.

Родом отец был из Воронежской области, перед войной жил под Липецком. После войны работал в Москве на строительстве метро. Бригаду метростроителей командировали в Костромскую область заготавливать лес для крепёжного баланса. Квартировал в Якшанге у сестры моей матери – Евдокии Фёдоровны. Маме было 34 года. В войну и после войны женихов в тылу не было – все на фронте. Все девушки – старые девы.

Мать забегала навестить сестру. Там и познакомилась с отцом. Отец остался в Якшанге. Там и похоронен.

А мама – Анна Фёдоровна, в девичестве Рещикова – родом из деревни Мундоро Одоевского сельсовета Шарьинского района. Простая колхозница. В годы войны работала на комбайне, а после замужества – на колхоз – ной нефтезаправке. Солярку в поле приходилось возить в бочках на лошадях или быках.

Был такой случай. Мать задержалась на работе. Мы со старшей сестрой Ольгой решили идти к ней. Мне было 4 года, Ольге – около шести. Идти надо через речку. Половодье, речка разлилась. Вода хлещет поверх мостков. Нас смыло. Спас случайный прохожий.

Матери нельзя было не работать. Тогда за тунеядство судили. Детских садов не существовало. (Почувствуйте разницу – теперь выплачивают материнский капитал, а безработным – пособие).

После того случая отец запретил матери работать. Сказал: «Сиди с детьми».

Нас, детей, в семье было четверо: Ольга (старше меня на 2 года), Леонид (младше меня на 2 года) и Вера (младше на 4 года).

Я училась в 4 классе, когда отца парализовало. Он перестал быть кормильцем. Мы голодали. Из Горького приехала сестра мамы Анастасия Фёдоровна и отвела меня и брата в школу- интернат. Ольга в интернат ушла сама несколькими месяцами раньше.

В нашем классе было 42 ученика. Большинство одноклассников попало в Рождественский интернат после пожара в Чернопенском детском доме. Слово «детдом» вокруг меня звучало так часто, что и я себя считала детдомовкой. Нас хорошо кормили, тепло одевали, старались обеспечить разностороннее развитие, но безоблачным детство всё равно не назовёшь. У меня есть несколько рассказов о детдомовцах.

– Где Вы получали профессию?

– Училась на агронома в совхозе-техникуме в Галиче. Тяжело вспоминать голодные студенческие годы. Потом работала в совхозе. Работа агронома сводилась не столько к выполнению организаторских обязанностей, сколько к погрузочно-разгрузочным работам. Разнорабочих не было. Чтоб сеялки сеяли, женщины из совхозной конторы с 4 утра затаривали и грузили на тракторные телеги семена. Всю сенокосную страду скирдовали сено на хлысты, убирали кипы, в уборочную работали на зернотоках, возили мешки с зерном в склады. Зимой – грузили и возили по морозу корма на скотные дворы. Физическая нагрузка та ещё. Придёшь с работы – начинается трудовая смена на своём подворье.

Неудачное замужество закончилось разводом. Тяжело было психологически. Душевная травма осталась на всю жизнь.

Жить и сейчас тяжело. Как и всем в деревне. Держу кур и гусей, занимаюсь выращиванием саженцев. В саду несколько десятков сортов яблонь и груш, около 20 сортов малины, почти столько же клубники, много слив, до 40 сортов смородины и крыжовника… Всё требует ухода.

– А что с литературной работой? Когда Вы осознали, что без неё жить не можете?

– Мне было года четыре, когда я услышала от соседки: «Корова Боярова потерялась». Это было озарение! Я прыгала от радости и скандировала: «Корова – боярова, корова – боярова…». Для всех она была коровою соседа, а для меня – первая в жизни рифма. До сих пор помню тот восторг первооткрывателя.

Первый раз мои стихи были опубликованы в Шарьинской районной газете, когда мне было 14 лет.

Творчество приносило не только радость, но и огорчения. Я помогала выпускать школьную стенную газету. Для этой газеты написала частушки про мальчишек. После чего одноклассник Игорь Парфёнов подвёл меня к колодцу и сказал: «Посмотри вниз. Глубоко? Ещё одна частушка – и будешь там»!

С 22 лет я ежегодно ездила в Кострому на совещания молодых литераторов, проводимые областной писательской организацией. Это была хорошая школа. В юности в голове одна любовь. Таковы и стихи. Наставники наши с нами не церемонились. Один из них про мои стихи сказал: «Их надо издать тиражом в два экземпляра и отдать в постель – один экземпляр ей, второй – ему».

Слово «постель» показалось мне оскорбительным. Сколько слёз было пролито в гостинице на берегу Волги!

Позже была участницей VI и VII Всесоюзных совещаний молодых литераторов. На одном из них моё имя назвали в числе пяти наиболее перспективных молодых поэтов Советского Союза. Аванс этот я, видимо, не оправдала. Только в сказке добрая фея может спецодежду Золушки превратить в роскошное платье. А в жизни…

Если заниматься исключительно литературной работой, жить на «вольных хлебах» и думать только о творческом росте, кто будет содержать меня, пока я сижу за пишущей машинкой? Пройдёт не один год, пока книга увидит свет и труд окупится гонораром. А семью кормить надо сегодня и сейчас.

Всего один раз в жизни мне посчастливилось воспользоваться творческим отпуском, предусмотренным законом для членов союза писателей. Четыре зимних месяца сидела над повестью «Запашка», по 14 часов в день тыча одним пальцем в клавиатуру портативной пишущей машинки. Занятие утомительное.

Всю зиму мои любимые земляки возмущались: «Тунеядка»! Осталась незаживающая рана на сердце. В деревне умеют ценить только физический труд.

Всю жизнь потом из кожи вон лезла, чтоб доказать – не тунеядка я, вкалываю не меньше, а больше любого из них.

Муж выходил из себя, ревновал меня к пишущей машинке. Переломал мне пальцы, чтоб не могла ни писать, ни печатать. Он гордился тем, что за всю жизнь не прочитал ни одной строки из написанного мной. Написанного на грани фола…

В жизни и творчестве я всегда шла против ветра, против течения, вопреки сопротивлению ближних и дальних, наперекор обстоятельствам. Понимала, победить сопротивление можно только через ювелирную работу над словом, иначе – сомнут, затопчут, как слабый росток.

Бытует выражение: за одного битого двух небитых дают. Читателю судить о том, что из меня получилось.

У каждого Пушкина есть свой Дантес. Тяжело психологически, когда в его роли выступают близкие родственники. Увы, не только муж.

А та, в слезах рождённая, первая моя повесть была опубликована в журнале «Волга» и по журнальной публикации стала победительницей Всесоюзного конкурса на лучшую книгу о советской молодёжи. Была премия ЦК комсомола.

Другой возможности взять творческий отпуск больше не случилось.

Предпосылки к творческому росту, наверное, были. Когда вторая моя повесть «Горечь» публиковалась с продолжением в областной газете «Северная правда», у газетных киосков в Костроме, – по словам писательницы Ольги Николаевны Гусаковской, – скапливались очереди из ожидающих поступления свежего номера. На всех не хватало.

Отдельной книгой «Горечь» не стала, но всё-таки у неё счастливая судьба – читатель у неё был.

Судьба третьей повести «Травинка» оказалась куда печальней. Для газетной версии повесть не годилась по объёму. Спустя годы, рукопись пошла на изготовление бумажных трубочек для плетения кашпо…

За крупные литературные вещи я больше не бралась – бессмысленная трата времени.

Друзья говорят, что в прозе я сильнее, чем в поэзии. Но проза – дело затратное. Мне не по карману. Стихи издавала чаще. Маленький сборничек легче осилить.

– …Ваши стихи звучали со сцены Кремлёвского дворца съездов…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.