Новый муж старой жены

Обед

Красный кафтан, расшитый серебром и золотом, приятно холодил мужскую разгоряченную грудь. В светелке вместе с Царем сидела Марта. Она с улыбкой наблюдала, как милому подают сафьяновые сапожки и корзно. От шапки Всеволод отказался и не знал, как вести себя с той, кто явно метит на место царицы.

— Как вам? Милая вышивка? Эти нити доставлены с завода батюшки. Он шлет вам свой поклон, светлый Царь.

Марта плавно, будто павушка, подплыла к мужчине и повязала пояс, обнимая. Новый Всеволод отвел взгляд и тут же отстранился, не позволяя себе смотреть на женщину. Смешанные чувства бередили сердце.

Что делать со всеми женщинами, если каждая знает о сопернице?

— Обед не ждет, светлый Царь, — ласково завлекала Марта, своими алыми устами.

— Царица прибыла? — отозвался Всеволод.

— Нет, — растерялась павушка и бросила взгляд на челядь, что отстранилась после своих прямых обязанностей.

— Обед без царицы? — удивленно и строго вопрошал светлый царь.

— Вы сами не хотите видеть ее облик рядом, — смутилась ласкающая девушка.

— Пока царица не явится, обедать не стану, — строго произнес Всеволод и отстранился от ухаживающей Марты. — А пока, коня мне подайте. Гулять пойду.

Растерянная Марта взглянула на челядь и, поджав сахарные уста, кивнула.

Прислужники бросились коня выводить и стремя подавать. Рядом тут же ставили скакунов Терентия и Шарко. Выходили стражники, которые готовились сопровождать царский картеж. Только Всеволоду не по себе было. Желая на скакуне поездить, он не учел, что сопровождение набежит. Да и люди косо на него посматривали, ведь если царь не отобедал, то и остальные голодные ходят.

Решив, что не его это дело, Всеволод кое-как в седло забрался. Оказалось, что в расшитом серебром и золотом кафтане не так легко прыгать и скакать. Пришлось снять и оставить подарок Марте. В простой рубахе корзно выглядело глупо, поэтому и плащик отправился в руки растерянной любовнице. Чувствуя себя победителем, пусть и не мира, а живого коня, Всеволод решил медленно научиться верховой езде. Но чтобы никто и ничего не заподозрил, скомандовал:

— Едем за Царицей-матушкой, женой моей, богом данной. Только если она сыта будет, я тоже трапезничать начну!

Приказ Царя удивил народ, но вида никто не подал. Много ли разных глупостей у взбалмошного правителя на уме может быть? Наверное, опять Дарьяну страдать заставит.

Конь шел медленно, и царь успел привыкнуть к живому существу и его ходу. Не так трудно ездить верхом, если совсем стараться не шевелиться, и держать узду.

Вокруг было огромное поле, засеянное пшеницей, а ворота царской усадьбы давно пропали из виду. Имелся и лес, а раз стояла деревня и город, то рядом должна быть полноводная река. Все это мелькало на пути в деревню. Там царица выносит приговор и ведет дела, забыв о новом царе. Может, и не забыло, но явно не желает разговаривать. Наверное, властью делиться не хочет. Считает, что глупый царь быстрее потеряет место и оставит трон для наследника. Хитрая, расчетливая, раз терпела все унижения самодура и выставляла Всеволода-царя мразью, а сама в глазах народа была мученицей и мудрой женой. Таких женщин история любит и к лику святых причисляет.

Всеволод рассуждал, а новая душа наслаждалась тишиной летнего дня и жаром солнца, которое не заслоняют серые тучи из гари и копоти. Здесь был свежий воздух, аромат прелой травы после сенокоса и мирно жужжащие пчелы. Была тишина и мир, а там, где вырос мужчина, о таком только мечтали. Неужели, царица за власть готова мужа родного удавить? А что, если народ не согласится и поднимет бунт? Что там народ, они лишь пешки. Дворянство, или как их в данной эпохе называют? Бояре? Что скажут те, кто имеет власть рядом с царем, а не царицей?

Марта вон, сразу об отце напомнила. Видать, крупный местный деятель, раз дочь свою в постель царю пристроить смог. Гульнара на сносях тоже не из деревенских. Если она родит сына, то, возможно, Яхонтовое разорвут междоусобицы. Но видно, что царица все это понимает и пока терпит. Ключевое слово "пока". Ведь неизвестно отчего предыдущий Всеволод умер. Не просто так ведь тело царя новую душу впустило. Не так проста Царица, раз душу из иного мира призвала. Все ее ведьмой кликают. Сильная не физически, а разумом и мощью своей до Неба достала. Надобно с ней контакт наладить. Пусть Дарьяна списала нового Всеволода со счетов и решила разбираться со всем сама, но сам мужчина не готов быть ширмой. Он может помочь своей Родине не сгореть в огне противоборств.

Вот и деревня показалась. Медленным конным шагом, около часа езды. Не так далеко. А все расстояние до деревни — это поля с золотистыми хлебными колосьями. А вон и мельница, о которой Всеволод лишь в книжках читал. А это околица? Частокол окружал деревеньку от леса, а со стороны города не было ворот. Заходи, кто хошь.

А вот и Сурмат, исправно несет службу по охране царственной супруги.

Завидев процессию Всеволода. Охранник напрягся и вышел вперед. Кажется, Терентий и Шарко правы были, говоря, что командир готов голову положить за спокойствие любимой. Это хорошо, будет беречь жену, несмотря ни на что: ни на чин, ни на род.

— Прочь, смерд! — ругнулся Шарко. — Царь царицу видеть хочет.

Пока два балбеса говорили, Всеволод смотрел на деревенский люд. Он думал увидеть оборванных голодранцев, но здесь стояли вполне себе откормленные, чистые и одетые люди. Старики в цветастых платках, косынках на лавках вдоль дороги сидели. Малышня на крыши домов, сараев залезла. Белые, расшитые рубахи пачкая. Отроки на завалинке примостились в красных сарафанах и с расшитыми поясами. Все светловолосы — светлоглазы с румяными щеками и добрыми глазами. Нет в людях ненависти или угрозы. Не в рабских условиях живут и как люд обычный встречают.

"Царь?" — шепчутся старики. — "Чего ему надобно?"

Не любят здесь лишь одного — Всеволода.

— За женой своей пришел! — не стал дальше слушать домыслы людские и сразу обозначил свои намерения. — Обедать пора! А как муж может насытиться, коли его жена и глотка воды не сделала? Как мужик может счастье почувствовать, когда супруга его, богом данная, вся в делах и заботах, света белого не видит?

Оторопел народ.

Мужики бороды почесали и усмехнулись.

— Царь дело говорит! Где муж, там и жена! С одной миски есть должны, один дом вести, одно потомство воспитать!

Загомонил народ. Поднялся на дороге целый деревенский полк.

— Слезай, Царь-батюшка, — позвал какой-то мужик Всеволода. — Всем обедать пора. Стань гостем нашим, званным, дорогим.

Пока слезал с коня и пытался ноги вместе поставить, народ уже столы на улицу вынес и ткаными скатертями закрыл. Лавок собралось на всю деревню, и снедь понесли со всех домов.

Никто им не приказывал, еду не забирал, а на столе оказалось достаточно, чтобы обед устроить.

Небольшая светловолосая фигурка с ребенком смотрела на все это и молчала. Возле Дарьяны стоял неизменный Сурмат и кривил губы, смотря на происходящее.

— Пойдёмте, отобедаем, дорогая супруга, — оттеснил Всеволод охранника и предложил жене свое плечо.

— Что вы творите? — тихо спросила девица, удерживая Михаила рядом. — У людей съестное отбираете.

— Они сами захотели. Не отказывать ведь в угощение. А мы позже им подарок какой сделаем. Отблагодарим за хлеб и соль. — миролюбиво произнес мужчина.

— Весь мир хотите на свою сторону привлечь? — строгий взгляд мазнул по лицу супруга. — Стараетесь, внимание нерадивой и нелюбимой уделяете. А как же ваши Марта и Гульнара? Что их отцы скажут?

— Мне сейчас важно найти общий язык с настоящей женой. Добрая жена дом сбережет, а плохая — рукавом разнесет. Так, на моей Родине говорили.

Отчего-то Дарьяна смутилась и взгляд отвела. Тихо сказала:

— Умные люди у вас на Родине. Мы с Михаилом действительно проголодались.

— Расскажите, зачем сами в деревню поехали? — поинтересовался Всеволод.

Конная гонка

Дарьяна, света белого не видевшая из-за забот царских и интриг государственных, к людям относилась с осторожностью. Михаила держала при себе, боясь, что его отравят или прибьют по злой воле. При себе держала собственных воинов во главе с Сурматом. Сурмат был богатырем из чужого народа, но сам староста, волхв Волков, определил его своему дитя.

— Не бывать тебе в доброй воле у люда, потому тебе силу надобно иметь свою.

Правду говорил старец. Не снискала царица любви у мужа. Проклинала каждый день супруга. Но, получив нужное, сына царского, успокоилась. Недолго Всеволоду царем быть, пусть пока вволю натешится, в игры со знатью играя.

Так и жила Дарьяна, теша себя надеждами на будущее. Научила ее доля недобрая, женская терпению и смирению. А в сердце всегда огонь Велесов пылал. Сила Рода по крови бежала. Нет-нет да прибегнет к чародейству родовому.

А когда новую душу в тело царское позвала, не знала куда старую девать. Не время его к праотцам отправлять. Мировой порядок за всем стоит, и его нарушение плохо скажется на чародее, творившем волшебство. Проще мертвую душу из глубин времени призвать, чем живую вне очереди к Маре отослать. Оттого душа настоящего Велеса в этом мире задержалась. Правда, пока неизвестно, где и чем это обернется.

Зная про душу мужнею, которая по миру ходит, и про нового жителя тела Всеволода, царица дум была полно горьких. Не верила она ни в слова Царя нового, ни в его действия.

Даже после разрешения проблем деревенского мужика не сразу поняла, зачем Царь приехал и что он хочет. Михаила к себе прижала и к Сурмату поближе подошла.

Только улыбался новый муж, ластился, как кот мартовский. Руки, как царице подавал и следил за ней, как за супругой настоящей. Даже Михаила поприветствовал за руку.

Обед прошел успешно, плавно в ужин перетек, а потом и в ночь, когда мужики деревенские песни петь начали, да гулять голубок-девиц приглашали.

Дарьяна поняла, что делать в деревне больше нечего, и пожелала отправиться домой. Сына пора укладывать, да самой за документы садиться. Документы не простые, все государственную важность имеют. У кого жалобы, у других прошение, все из дальних мест под взгляд царский. Только давно этим царица занимается, пока супруг дорогой в пирах и миловании живёт. Все дела ждут царицу.

А тут Всеволод новый. Предлагает назад на одном коне ехать.

— Давно ли вы в стремя ногу правильно ставить стали? — тихо спросила девица. И на свою лошаденку бодро взобралась.

Сурмат юного царевица подхватил и на Царя победоносно взглянул. Раззадоривали Всеволода взгляды косые. Не о своем положении думал, а о том, что мужик чужой к его жене близко подходит. Лошаденка царицы миролюбиво на жеребца воина поглядывает, а на царского мерина фырчит недовольно.

— Накормили нас деревенские. Не пожалели живота нашего, — поторопился царь за коняшкой супруги.

Не хотела сближаться царица с чужим человеком, но понимала, что мудрой должна быть. Потом легонько припустила свою лошадку, надеясь, что неопытный Всеволод отстанет, испугавшись и пожалев себя. Но царь был неробкого масштаба. Поняв, что супруга побег замышляет, тронул своего коня подгоняя.

— Вам бы все о животе своем думать, царь-батюшка, — насмешливо заметила девица и улыбнулась, понимая, что быстро от нового супруга не уйдет. Разгорелся азарт в крови молодецкой птицей себя почувствовала под ясным взглядом сокола-охотника. — О людях совсем не думаете.

— Подумал, — кивнул своим мыслям мужчина и к лошадке голубки приблизился. Почувствовал себя волком, дичь свою загоняющим. Блеск в глазах и сила в руках прибавилась. — Думаю, как бы их от рабст... Повинностей перед царством избавить и волю дать. Не дело это нашим братьям под чужими желаниями ходить.

Царица тронула лошадку на рысь переходя и ходу прибавляя.

— Волю хотите дать? — задумчиво проговорила девица. — А зачем?

— Чтобы вволю хлеба сажали, вволю ели, вволю строились. — разглагольствовал мужчина. — Что они в услужение, как черновые работники, всем родом ходят? Дети за отцами повинность отрабатывают.

— Интересная мысль о свободе, — задумчиво произнесла девица, пускаясь в галоп. — Надо у невольников спросить.

Лошади уже мчались впереди огромной процессии, и даже Терентий с Шарко не смели прервать разговор двух правителей. Не только прервать, но и опередить царей боялись. Уж очень ожесточенная борьба была между супружеской парой. Со стороны казалось, что оба наездника быстротой коней доказывает свою правоту.

— А что их спрашивать? Обрадовать и раздать вольные. Отпустить, и пусть радуются свободе, — разглагольствовал мужчина.

— В твоем мире все вольные? — перекрикивая топот копыт, вопрошала девица. Ее волосы выбились из прически, а лицо зарумянилось, украшая серые глаза.

— Да.

— Совсем никто и никому не должен, и все счастливо живут? В долг у богатых не берут? Работают забесплатно? Государство, как ведет дела с внешним миром? Воин нет? На войну все добровольно идут? Строят всем миром? Торговые отношения за спасибо ведутся? — захваченная жаром погони, царица кричала, а ветер ловил ее слова и доносил лишь часть иронии до Всеволода.

— Ну, у нас зарплата есть.

— Все же есть тот, кого остальные господином зовут. — усмехнулась девица, пока волосы трепал ветер. — Чую, что большая власть не у царей находится, а у бояр толстосумых. А коли бояре с деньгами и людьми управляют, то и законы свои диктуют. Не царство это у вас, коли всякий мусор правила свои царю ставит. У нас две церкви, две веры друг друга грызет и на царское место засматривается, а у вас? Коли добро хочешь сделать, не лезь туда, куда не просят.

Вот и ворота города показались. Красная от погони, с растрепанными волосами, как у вольной девицы, царица неслась будто сама хотела вырваться из оков плена, но сильный конь царя нагонял. Всеволоду оставалось лишь крепче держаться и сцеплять зубы, чтобы они друг о друга не бились.

Быстрый бег завершился, когда царица в пылу азарта свою молодую лошадку поставила на дыбы, показывая всю стать породы и собственную женскую красоту тела и духа.

— Надобно у самих невольных спросить, хотят ли они этой свободы, — хитро улыбнулась простая девушка, покрытая волнами русых волос и блестящим взглядом.

Если бы царь увидел Дарьяну впервые, то тут же бы влюбился в эту легкую, воздушную и сильную женщину. Было в ней что-то неуловимое, магическое, сильное. Взгляд колдовской пленил, а милая улыбка обманывала. Но мужчина был рад обману, ведь сейчас, ощутив собственную свободу и победу, Дарьяна улыбалась, как самая простая, счастливая девушка. По-настоящему оживали серые глаза, а русые волосы золотом сияли на солнце.

— Спросим, — тихо любовался мужчина.

Вечерняя встреча

Царь-девица была довольна своей победе. Видимо, до свадьбы была неугомонной ведьмой. Вот только брак подрезал ей крылышки и заставил терпеть многие унижения. Царь Всеволод сам отчего-то улыбался. Наверное, потому, что увидел прекрасную улыбку супруги. Она, как лебедь белая, слетела с лошади и приземлилась аккуратно, будто боялась потревожить матушку-землю. Только сейчас переселенец заметил, что шаг у царицы ровный, спокойный, будто не идет, а летит. Ткани свободного сарафана едва шевелятся в движении, а косы... Что ж, косы сейчас рассыпались волнами русых волос по ровной спине.

— Я удивлена, — с довольной улыбкой произнесла жена и подарила прекрасную улыбку. — Не думала, что подселенец сможет нагнать мою кобылу.

— Человек всему учится. Когда-то и ты, моя лебедка, ходить по землице не могла. Няньки за ручки белые держали. — достойно ответил Царь.

С уважением посмотрела, светлоглазая на сокола своего. Ее губы разомкнулись, чтобы молвить еще что-то, но тут подъехал Сурмат с маленьким Михаилом.

— Матушка! — просительно позвал сын, и девица тут же подошла к ребенку.

— Негоже помощи у матери просить, коли сам можешь с коня слезть. — поучительно настаивал Сурмат, помогая пятилетнему мальцу спуститься.

— Если ему нельзя быть дитем сейчас, то потом он не станет достойным мужем, — парировала царица.

Всеволод улыбнулся. Дарьяна всегда и со всеми остра на язычок, а не только с ним. Но при этом черту не пересекает: культурно и мудро мысли излагает.

— Доброго вечера, царь-батюшка, — раздалось за спиной царя.

Марта черноокая стояла рядом с мужчиной и ласково улыбалась, едва не раскрывая своих объятий, чтобы приветствовать вернувшегося любовника.

— Добрый, — сглотнул мужчина вязкую слюну и опасливо покосился на законную супругу.

Что же будет между двумя красотками?

Марта, как всегда, стоит в окружении мамок и нянек, закутанная в вышитые платки и сарафане, расшитом ярким бисером. Красота полюбовницы яркая, подчеркивается каждым стежком и алой помадой на пухлых губах. Царица на ее фоне выглядит скромнее. После соревнования так вообще на простоволосую девчонку похожа. Светлая кожа, светлый волос и серые глаза, в которых только и виден зрачок. Но аура силы кружила вокруг простенькой фигуры. И это не только из-за того, что Дарьяну окружали личные воины в количестве пяти штук. Взгляд почти бесцветных глаз был наполнен мощью и несгибаемой волей.

— Вы должны поприветствовать и меня должным образом. — Дарьяна смотрела на Марту и казалось, что сейчас не две девицы стоят, а два воина скрестили свои мечи, отвоевывая каждый свою честь и правду.

— Прошу прощения, Царица Дарьяна, не заметила. Доброго вечера. — с той же вежливой улыбкой произнесла черноокая. — Я подумала, что рядом с Царем простоволосая деревенщина, не чтящая веры.

Всеволод почти увидел, как Марта произвела атаку, высекая искры на острие Дарьяны.

— Как жаль, что в княжестве Рубинском не учат культуре и почтению. — "Отразила" выпад царица, — добродушно улыбнулась девица. — Только ткать учат, как трудолюбивые паучки.

Царь побледнел, видя, как побагровела Марта от невысказанного "ты - работящая паучиха" от царицы. Не желая находиться посередине двух огней, мужчина решил свести всю перепалку на нет, но его опередила Дарьяна.

— Прошу прощения, мне надо приготовить сына ко сну. — Вежливая улыбка царю и растянувшийся оскал полюбовнице мужа. — А вам пора приступать к вечернему омовению царя. Возможно, в этот раз у вас получится понести. Найдите темное местечко и обязательно положите топор под перину.

Гордо повернувшись, Дарьяна двинулась прочь. Ее взгляд еще раз мазнул по молчаливому мужу. Всеволод увидел в ее глазах пренебрежение и даже брезгливость. Михаил даже не взглянул на отца. Его уводила мать, под конвоем воинов.

Решив, что так не должно быть. Все же, он - Всеволод, какой-никакой отец этому мальчику.

— Михаил, доброй ночи. — Быстро приблизился Всеволод и едва не врезался в выросшего перед ним Сурмата. — Сладких снов хочу сыну пожелать.

— Видимо, у царицы нет времени, чтобы обучить сына культуре, — тут же проявилась Марта и с наслаждением оставила слово за собой в молчаливом сражении двух любовниц.

— Кому бы слово молвить, — внезапно произнес Всеволод, ощущая, как Марта ему все больше не нравится.

Отчего-то все собравшиеся замолчали и с немым удивлением посмотрели на своего царя. Одна Дарьяна, ни слова не говоря, повела свое сопровождение и сына прочь. Она так и не переплела свои распущенные волосы, они водопадом лились по прямой спине.

— Милый? Голубь мой, — подошла ближе Марта и тронула рукав белой рубахи разгоряченного царя. — Свежо вечером. Я кафтан принесла, хотела улыбкой и теплом приветить, а вы мне слово молвить не даете.

Девица надула сахарные уста, но с немым прошением в лицо мужское продолжала заглядывать. Царь хотел мимо пройти, супругу свою нагнать, но Марта вновь на пути его встала.

— Голубь мой сизокрылый, не люба я тебе стала? Не нравится моя любовь, забота?

— Жена должна и любить, и греть, — бросил Всеволод, но заметил в глазах полюбовницы злобный блеск. Недоброе задумала девица. Надо было ее планы потревожить и усыпить бдительность мелкой пташки.

— Отчего не супруга за мной ходит?

— Царица прежде всего Матушка. Матушка для царя, для сына, для народа. Негоже ей праздными вещами заниматься, — произнесла девица. — Царь мой, вы меня проверяете? — встревожилась птичка. — Коли неразумной кажусь вам? Простые истины вопрошаете и пытаетесь обязанностей лишить.

— Хорошо. Что там ты должна сделать? — Всеволод потерял из виду небольшую группу во главе с Дарьяной. Проследил, где скрылись и пообещал себе быстро с Мартой разобраться.

— Вечернее омовение, милый голубь. — счастливо улыбнулась девица.

Всеволод ожидал, что его в баню проводят и баннику с рук на руки отдадут. А там, после помывки, он к супруге уйдет, но что-то пошло не так. Наверное, с самого начала надо было заметить, что в предбаннике никакого невольного рабочего не было. Только стол и снедь встречали своего гостя.

Царь подумал, что банник ожидает в бане, но та была не затоплена. Лишь черпак и бочка с колодезной водой стояли. Хорошо, что мужчина скинул верхнюю одежду, оставшись в длинной рубахе.