Записки старой легавой

Межсезонье

– Люсь, а Люсь! Гулять идешь?

– Не могу. Я чатюсь.

Голос пожилой спаниельки доносился из глубины хозяйской комнаты.

– O tempora! O mores! Если не секрет, с кем в этот раз?

– Да ты его знаешь.

– Я многих твоих знаю. Который из них?

– Терминатор.

– Ну и кличка, обязывает…

– Сама знаешь, назвался груздем…

– Ну да ладно, я одна пройдусь.

Легавая небрежно, но с плохо скрываемой завистью, почесала за ухом и неторопливо затрусила вдоль дачных заборов. Первая эсэмэска отчетливо читалась на столбе линии электропередач, вторая – на заднем колесе внедорожника зубного техника, далее – строго через один дачный участок. Разнообразием содержание посланий не баловало: все больше о еде и сексе. Охотничий сезон еще не начинался и скука да слепни по очереди донимали старую рабочую суку.

– Что за собак нынче заводят? Жрут за двоих, гадят за троих и не где-нибудь, а исключительно посреди улицы! – ворчала легавая, брезгливо обходя очередную «пехотную мину».

– Гаввввв!!! Гавввв!!!! – раздалось из-за забора главбуха. Плюшевая болонка остервенело бросалась на сетку-рабицу. В ее глазах, круглых до геометрического неприличия, читалась извечная ненависть злобных карликов к великодушным великанам.

От неожиданности сука вздрогнула и попятилась:

– Тьфу ты, нечисть какая! Всего-то от силы полтора кило и все – сплошная вредность. Ишь, как ее распирает. Не ровен час обкакается…

Легавая демонстративно медленно присела напротив беснующегося зверька и тщательно выдавила капельку презрения на дорожную пыль.

– Интересно, до чего там Люси дочатилась? Глядишь, к зиме ощенится, старая блудница. А я все по старинке – через клубную сваху. Хочешь, не хочешь, а приходится доверять чужому вкусу. Noblesse oblige. Элита – это вам не хухры-мухры. А так хочется хоть раз по любви! Отвязаться по полной с каким-нибудь деревенским уродом, без клубного апломба, без многотомной родословной. Когда ее до конца дочитаешь, уже ни к какой романтике и не тянет.

Размечтавшись, легавая чуть было не прошла свой участок. По-хозяйски окинув взглядом знакомые до боли шесть соток, она прошла под навес к двум мискам.

– Опять овсянка. С фантазией у бабули большие проблемы. Хоть бы хозяин поскорей из города вернулся, вот тогда и будет праздник желудка – именины сердца.

Согнав с каши пару ленивых мух, сука формально ткнулась носом в центр гущи и попятилась назад.

– Никуда не денется. Повыпендривается чуток, да и вывалит в миску оставшуюся тушенку. Тогда и потрапезничаем. К чему весь этот спектакль? Не первый же день знакомы! А то еще и кусочки мяса мелко так порубит и в каше утопит. Замучаешься вылавливать. Жалуется, места мало в холодильнике. Так ты грудинку-то не прячь! На стол мечи! Что сама не разжуешь, я, так и быть, помогу. Что стар, что млад – всему учить надо! Ну, да видать судьба у меня такая: я и за охранника и за наставника, и в поле, и на болоте. А у меня всего четыре ноги – чай, не сороконожка.

Легавая оглушительно облаяла зазевавшегося прохожего и сладко зевнула, явив миру розовую пасть с идеальным прикусом.

– От тебе неймется, подруга, – сделала замечание подошедшая Люська.

– «На то и щука в пруду, чтоб карась не дремал» – самодовольно усмехнулась пожилая охотница.

– Ой смотри… У двуногих специально для таких случаев статьи в УПК припасены: «Непреднамеренное убийство» или «Убийство по неосторожности», или еще какую отыщут. Как любил говаривать их знаменитый вожак: «Был бы человек, а статья найдется».

– Не дрейфь, Люсьен. У меня племянница родная в семье потомственных адвокатов проживает, отобьемся. Ее гулять специально обученные люди водят, чтоб не гавкнула лишнего. Ну, там тайны коммерческие какие, секреты клиентов, базу данных. Сама понимаешь: время нынче тревожное, миску без присмотра на пять минут оставить нельзя. Сожрут или плюнут.

– Во, во! И я говорю: рвать таких надо! – Люська изобразила страшное-престрашное лицо. Шерсть на холке зашевелилась, а хвост стал похож на чистилку для курительных трубок.

– Погоди рвать. Сначала найти надо, – назидательно заметила легавая.

– Это мы на раз. Вытропим за милую душу. Главное след отыскать!

– След… У двуногих как какая пакость, так один след. На Кавказ!

– Ну, уж увольте. Моя знакомая однажды вытпропила кавказца на свою ж..пу. До сих пор ведущие кинологи породу определить не могут. Хозяйка не знает, в каком ринге выставляться.

– А как же родословная?

– Говорят: «В семье не без урода».

– Скорей бы на пенсию, все спокойней.

– Правда, Ваша, любушка. Лежи себе на диване, ешь от пуза и почаще прикидывайся больной.

Глаза подруг мечтательно закатились так глубоко, что закралось опасение за их благополучное возвращение.

Первой пришла в себя легавая.

– Ты особо губы-то не раскатывай. Поговаривают о продлении срока до выхода на покой.

– Вот изверги ненасытные! Капиталисты нехорошие!

– Да, раньше лучше о работниках заботились. Ну что ж, видно придется, как артистам, умирать на сцене.

– Не согласная я. Откошу по инвалидности.

– Какую такую хворь симулировать будешь? – легавая проявила страстную заинтересованность.

– Слабоумие! – торжественно объявила Люська.

– У тебя это получится, не сомневайся!

– А ты не ехидничай, Жванецкий-в-крапе. Наши достоинства и недостатки много раз в выставочных листах запротоколированы. Так что плоскостопие или врожденный вывих тазобедренного сустава не прокатят. А голова, что ж, красивая, но… и так довольно часто бывает, того… слабенькая. Не перенесла шоковую терапию и наводнение в Австралии! Один обвал Азиатской фондовой биржи чего стоит. Это, какие нервы надо-ть иметь? Вот крыша и поехала!

– У тебя, Люська не голова, а Дом Советов! Ишь, как придумала – не подкопаешься!

– Что ты, милочка. Ничегошеньки да я и не придумала. Я, ведь, слабоумная!

– Ну-ну. Выходи из образа. Не на медкомиссии.

– Тогда, мерси за комплимент. Тебе, кстати, о себе тоже подумать надо, не век же по болотам шастать!

– Твоя правда, убогонькая моя. Пойду прикину хвост к носу, гы, гы, гы.

– Иди, иди, крапленой счастье – ноги длинные, да ум короткий!

Ликбез для начинающих

– Зря, ты это делаешь, – обратилась с улыбкой пожилая легавая к молодому двор-терьеру.

Она застала его в тот щекотливый момент, когда пес старательно закапывал пару здоровенных костомах в зарослях чертополоха.

– Да ладно, тетя. Я их добыл с риском для жизни. Стащил, можно сказать, прямо из-под носа продавщицы в сельпо. Было четыре. Две уже употребил. Больше не могу. А эти пусть полежат в укромном месте. На черный день. Ты же никому не скажешь? – и он подобострастно заглянул в карие глаза охотницы.

– Я-то – нет. Однако, зря стараешься. Пустое. Инфляция все одно сожрет. – И умудренная многолетним печальным опытом легавая затрусила прочь.

– Кто такая инфляция? – задумалась дворняга. – Что-то ее раньше не встречал. Сволочь, видать, редкостная. Да и кличка противная. Инфляция. Ветеринаркой попахивает.

Он аккуратно припорошил ямку землей и направился в деревню:

– Глядишь, еще чего-нибудь надыбаю. Сегодня – мой день.

На центральной и единственной улице ему повстречалась ватага взъерошенных сородичей. Они гордо тащили перепачканную растяжку «Долой коррупцию!» Шарик, как и все его соплеменники, был мало образован, но читать по слогам все же умел.

– Что еще за КОРРУЦИЯ? И почему ее ДОЛОЙ? – в его не слишком кривых извилинах рисовались попеременно образы угрюмого сторожа продуктового склада, плутоватого шерифа и сизоносого председателя местного самоуправления. – Надо порасспрошать бывалую охотницу. Она в таких кругах вращается, что обязательно что-нибудь да слышала про это страшное слово.

Бежать к дачам было далековато, и Шарик решил на всякий случай поинтересоваться у единоверцев.

– Братцы, а кто такая КОРРУПЦИЯ?

– Тебе не все равно? – весело огрызнулись братья по крови. – Присоединяйся. Обещали по куску ливерной за час тусовки.

– Шут его знает, чем все это может кончиться, – здраво рассудил Шарик. – Не охота погибнуть в самом расцвете сил, да еще и с такими запасами, как у меня.

И он направился в сторону образованной знакомой.

Легавая мирно дремала на китайской раскладушке посредине участка. Расположение наблюдательного пункта было выбрано не случайно: и калитка просматривалась и мимо не прошмыгнуть.

– Уважаемая, – обратился игнорамус, – просвети, будь ласка, что за зверь такой «КОРРУПЦИЯ»?

– Коррупция, мил человек, суть порождение бюрократического устройства пищевой цепочки, когда дабы получить дармовой жирный кусок, необходимо отблагодарить «руку дающую». Короче, дать взятку.

– А попроще? – опешил от непонятной, и поэтому пугающей дефиниции Шарик

– Иными словами, дать в лапу.

– Ааа. Это мы разумеем, – успокоился кобель.

Выражения: дать в морду, дать дуба, дать стрекача были ему хорошо знакомы.

– Благодарствуем, – пролебезил на ходу Шарик.

Ноги уже несли его в сторону запыленного райцентра.

Не прошло и часа, как он переминался с лапы на лапу у ворот небольшой кондитерской фабрики.

Охранял объект лохматый метис кавказской овчарки с чем-то неопределенным.

– Тебе чего? – прорычал одуревший от жары и блох сторож.

– Мне бы к складу готовой продукции

– На сладкое потянуло? – ехидно спросил бастард, – а пропуск у тебя есть?

– Имеется, – Шарик многозначительно протянул захваченную с собой костомаху.

– Молодец! Догадливый. А то у меня от сладкого кариес развился. Приятно иметь дело с такими партнерами. Проходи. Только не мешкай. С минуту на минуту Сам нагрянуть может. Ревизия на носу. Дело нешуточное… Не маленький, понимать должен.

– Да я мухой.

Через пару минут юный предприниматель уже тащил в сторону чертополоха увесистую сумку.

– Коррупция – вещь полезная, – рассуждал довольный пес, закапывая добычу поглубже.

Последующие за памятным событием дни пес посвятил шумным деревенским шествиям: и «За инновации», и «За стабильность», и «За выборы», и «За перевыборы», и «За сохранение лесных угодий», и «За увеличение лесозаготовок».

Он не особо вдавался в смысл требований, но исправно получал свою пайку ливера и оставался премного доволен проснувшимся общественным сознанием.

– Кто сказал, что плохо жить в эпоху перемен? – облизывался новоиспеченный ситуайен. – Коли с умом подойти, можно неплохо трудоустроиться.

Однако митинги вскоре закончились. Видимо, сказался извечный дефицит колбасы. Стая дворняг загрустила и вернулась к набегам на опостылевшие помойки.

Домовитый Шарик решил распечатать свою заначку.

– Ничего, ничего. Если аккуратно расходовать, надолго хватит. Все лучше, чем с голодранцами за объедки воевать.

А вот и заветные заросли. Пес настороженно огляделся. Никого. Быстренько пару раз копнул. Показался краешек заветного пакета. Шарик потянул зубами и извлек содержимое на свет. Ба! На дне сиротливо отсвечивала дочиста обглоданная кость в компании нескольких слипшихся карамелек.

Обескураженная дворняга аж взвизгнула от возмущения.

– Что за жизнь собачья! Ничего оставить нельзя без присмотра. Воистину, край воров и жуликов! – и он бросился к знакомой легавой.

Мадам возлежала там же и в той же позе.

– Ну, что в этот раз, юноша, вас интересует?

– Меня «интересует», кто сожрал мои припасы, – начала возбужденная жертва вероломства. – Никто, кроме нас двоих, не знал, где я прикопал свой провиант.

– А я предупреждала: «Инфляция». Кстати, французы говорят: «Что знают двое, знает свинья», – увернулась от обвинений высокомерная легавая.

– Понял. Не дурак, – оскалился лишенец. – Встречу Пятачка, ужо начищу ему рыло! Бывай. И Шарик опрометью бросился к схрону, здраво рассудив, что остатки лучше, чем ничего.

Растерзанный пакет виновато подрагивал на ветру беспомощными лохмотьями. Точь-в-точь жертва маньяка-насильника.

– Да что же это твориться?! И пяти минут не прошло! – возопил от возмущения голодный пес.

– А это, Шарик, называется ДЕФОЛТ! Или – ДЫМ БОЛТ! Как тебе больше нравится, – прозвучал ехидный голос откуда-то сверху. – Крррасавчик…

Шарик медленно тащился по разбитой проселочной дороге. Живот подвело. От голода звенело в ушах. Вспомнился плакат в заброшенном сельском клубе. На нем бывший вожак двуногих с характерным прищуром вглядывался в самую душу посетителей и наказывал поднятым перстом: «Учиться, учиться и учиться!».

О пище духовной и не очень

– Сукой буду, говядину тащит! Не меньше двух кило. Куда ему столько? Вон зад какой отрастил. Аж заносит. Розу ветров сбивает.

Дневной зной скрылся за мачтами уцелевших после пожара сосен. Порхающая мелочь оставила тенистые шхеры ради хлеба насущного.

Пара охотничьих сук лениво следила за жизнью по «ту» сторону забора. Иногда они оживлялись, заметив, к примеру, дачника с большой хозяйственной сумкой.

– Давай, ты зайдешь спереди и как рявкнешь! Он сумку-то и выронит.

– Ну…

– Что ну? Кто ж потом из пыли дорожной, описанной поколениями графоманов (и не только), куски подбирать станет?

– Этот, Люська, станет. Я его знаю. Все вокруг раз по сто жен повыгоняли-переженились, а энтот все с одной, все с одной. Подберет – не побрезгует.

– Плохо. Ну да ладно – будем ждать. Может, какой пьяненький колбасу обронит или так угостит.

– Запросто. Они как выпьют – добреют и поболтать тянет. А кому душу-то излить?

– Жене?

– Ну, ты, Люська, и ляпнешь! Кто ж супруге сокровенное откроет? Про соседку, про тещу… Не-е, Люська, здесь нужен посторонний, но терпеливый собеседник. Желательно немой и с больной печенью. Лучше чужой собаки и не придумаешь. Сядешь напротив бедолаги, посмотришь в его слезливые глаза с пониманием, с участием, и – колбаса гарантированно твоя.

– Клево! А мой, подруга, непьющий…

– Да знаю я. Беда. Но родителей, Люсьен, как и спонсоров, не выбирают.

– А какая, Люсьен, нынче ситуация на рынке труда?

– Наиболее востребованы собаки аппортирующие и охранники.

– А что легавые уже никому не нужны?

– Толку-то от вас, уж ты не обессудь. Первые полдня ищите, а вторые – с подранком в салки гоняете. Убыток один.

– Так мы не для материальных благ, а для забавы. Не все в рот тащить, есть пища и духовная…

– Вот ты ее у бабули на ужин и закажи… Гостей только не приглашай, не надо…

– А ты какие, Люся, стихи любишь?

– Кулинарные.

– Например?

– Съела муха все варенье…

– Гадить ей до воскресенья.

– Зато сытая. А вам, мадам, какие вирши на ум приходят под шум дождя?

– Я помню чудное мгновенье…

– Явилась баночка варенья, – и Люська так вкусно облизнулась, что легавая сглотнула.

– Выходит, Люси, о чем бы мы ни рассуждали, все к еде возвращаемся. М-да, материя первична. А жаль…

За оставшееся дежурство никто более-менее достойный не нарисовался.

Лишь под занавес уходящего дня подруги обратили внимание на одинокого прохожего.

– Наш клиент.

Сутулый мужчина, загребая ногами, брел в сторону заката. За плечами армейский рюкзачок, а в нем многообещающе позвякивало.

Люська пролезла под забором и улеглась посреди дороги, тихонько подвывая.

– Грустишь? – прохожий огладил псинку. – Красивая.

Через минуту другую они сидели под старой черемухой, и мужчина неловко доставал содержимое.

На свет появилась початая бутылка и надкушенный ломоть «черняшки».

– Чем богаты, – он запрокинул голову, а хлеб отдал собачке.

Люська покосилась на рюкзак – в нем явно было что-то еще.

– Это Мандельштам. Послушай.

Солнечный диск исчез в бездонной копилке времени.

Друзья, ведь они были уже друзьями, не заметили, как к ним присоединилась легавая.

Мемуары от первого лица

– Привет, подруги! Я тут оставлял рукопись на редактуру. Вот зашел узнать, как продвигается дело, – Шарик, не спрашиваясь, просочился в калитку, сел в хозяйский шезлонг и закинул ногу на ногу.

От такой наглости спаниель Люська подавилась вишневой косточкой и принялась судорожно глотать вечерний воздух.

Удар мощной лапы промеж лопаток вернул ее к жизни.

– Мерси, – выдохнула Люська сквозь слезы, – этот урод доведет таки меня до кондрашки.

– Право, Люсьен, выбирай выражения, – укорила легавая спасительница. – Гость, все же…

– Вижу, что не Санта Клаус, – Люська с трудом отдышалась. – Щас я ему откорректирую рукопись. Эй ты, Дюма-отец, видел когда-нибудь литер ЗЮ? Нет? Через пять минут можешь посмотреться в зеркало!

Небрежно повязанный бант на шее борзописца сник, словно колокольчик в жару, с лица исчезло выражение снисходительного пофигизма, Шарик привстал и попятился к выходу.

– Если еще не успели, так мы не в претензиях. Можем и в другой раз зайти.

– Отчего же в другой, хорошо и в этот, – спаниель, покачивая бедрами, приближалась к незадачливому прозаику. Ее мягкая походка и улыбка во все лицо могли обмануть кого угодно, только не дворнягу. Ему вдруг ужасно захотелось бежать, куда глаза глядят, сломя голову, как в детстве от приближающейся грозы. Но ноги его не слушались – они стали ватными. Лапы приклеились к влажному чернозему, словно муха к свежему повидлу. Бедолага пытался было отвести глаза от пронзительного взора волоокой охотницы, но тщетно!

Если бы не решительное вмешательство сердобольной легавой, участь начинающего литератора могла оставить незаживающую рану в чувствительных душах пьющих дачников.

– Полноте, Люси, не уподобляйся оголтелым критикам. Вспомни: «Души прекрасные порывы…»

– Во-во. Именно это я и вспомнила, – передние лапы спаниельки методично сжимались и разжимались, будто она одновременно качали обе кистевыми экспандерами. – Страсть как люблю дебютантов.

В этот критический момент раздался оглушительный хлопок заведенного, наконец, старенького «Запорожца», и подруги обернулись в сторону истеричного фальцета. Привычка охотниц реагировать на выстрел сохранила молодой талант для благодарных потомков. Шарик очнулся и опрометью выбежал на улицу.

– Ну, что же вы, Шарик, так рано покидаете нас. Мы даже не успели обсудить вашу рукопись, – легавая была сама предупредительность. – Не робейте, проходите. Люсьен более на вас не дуется. Правда, Люсьен?

Спаниель благосклонно качнула головой и выразительно посмотрела на дворнягу. Ее жест можно было трактовать по-всякому: от «добро пожаловать» до «у меня хорошая память».

– Экзекуция откладывается, – понял Шарик и немного успокоился. – Разве что ненадолго…

Литературный кружок расположился на открытой веранде, стилизованной под архитектуру чеховских чтений. Хозяйка водрузила на стол самовар-медалист, корзинку с баранками и вазочку со злосчастным вишневым вареньем.

– Ну-с, приступим, – легавая водрузила на нос очки в черепаховой оправе. – Мы внимательно ознакомились с вашей рукописью, и вот что хотелось бы отметить:

Во-первых, название сего творения вполне конкретное: «Мемуары от первого лица», а правдивые факты вашей насыщенной биографии ограничиваются фразой «родителей я не помню». Далее идет сплошной литературный вымысел.

Шарик:

– Приведите примеры, плиз.

Легавая:

– Извольте. Взять хотя бы «… первую золотую медаль я получил на выставке в Санкт-Петербурге, штат Колорадо…».

Шарик:

– И что же вас здесь смущает?

Легавая:

– Административная принадлежность упомянутого города.

Шарик:

– И?

Легавая:

– Наша многострадальная Родина до такого счастья еще не дожила.

Шарик:

– Мелочи. Дело не за горами.

Легавая:

– Или вот еще «…моя первая жена – гончая, урожденная чихуаухуа…»

Шарик:

– Ну и чем вам моя хуняшечка не угодила?

Легавая:

– Мы ничего против миниатюрных собак не имеем, но эта порода – декоративная и зверей НЕ гоняет.

Шарик:

– Позволю с вами не согласиться: моя, хоть, и крошечная была, а гоняла меня, аки зверь лютый. Земля ей пухом – упарилась.

Легавая:

– Ну, хорошо. В третьей главе вы упоминаете: «…от деревенского охотника разило декадентским коньяком и дорогими кубинскими сигарами…»

Шарик:

– Я патриот и не переношу иностранщину.

Легавая:

– И мы за российские березки, но где вы видели «деревенского охотника», смакующего французский коньяк под «гавану»?

Шарик:

– Это – гротеск. Профессиональный прием-с.

Люська не выдержала подобного издевательства:

– Слушай, графоман блохастый, на каком-таком закате ты «…наблюдал облака цвета ливера»?

Шарик (невозмутимо):

– Во сне. Вкусная метафора. Для посвященных.

Люська аж заскрипела зубами от гнева:

– Нет. Он меня доконает!

Шарик:

– Не разделяю вашего смущения. Вот у Владим Владимировича Маяковского, например, облако и вовсе «в штанах».

Сраженная таким аргументом Люська забилась в истерике. Она каталась по цветочной клумбе, давя коллекционные лилии и пионы. Даже искушенная в литературных диспутах легавая не нашлась, что возразить наглому дарованию.

– Этот раунд за мной, – решил довольный Шарик и с достоинством покинул обескураженных подруг.

На следующий день к нему подошел Тузик и спросил:

– Ты не в курсах, чё там случилось с нашими подругами с писательского участка?

– А в чем, собственно, дело?

– Да я сегодня дважды проходил мимо, так они весь день сиднями сидят под навесом, обложились горами книг, еда не тронута. Будто не в себе.

– Волшебная сила искусства, братан. Страшная штука. Так-с…

Светский раут

– Алло. Люсьен?

– Мда. У аппарата, – спаниелька приподняла бровь и поджала губки.

– Что так официально? – поинтересовалась подруга.

– Ах, это ты, – Люська притворно вздохнула, – да понимаешь, звонят тут всякие оболтусы, от дела отрывают.

– Кто ж такие?

– Ну, Шарики там, Тузики…

– А Терминатор?

– Он, – шерсть на Люськиной холке вздыбилась, – он прислал эсэмэску, мол, жутко занят, дел по горло, приехать не могу.

– Причина, Люсьен, вполне уважительная. Сама знаешь: у мужчин работа на первом месте.

– Знаем мы эту работу, – Люська покрутила свободной лапой в воздухе, причем средний палец неприлично оттопырился. – Все врет. Собака!

– А производил вполне приличное впечатление.

– Все они одинаковые. Одно слово – кобели.

Обе вздохнули в этот раз вполне искренне.

– От каких дел тебя отрывают, позволь поинтересоваться?

– Да это я так, для красного словца. Дела… Какие могут быть дела до официального открытия охотничьего сезона? Раньше хоть разок-другой с хозяином браконьерить удавалось, а сейчас, – Люська сконстролила трагическую гримасу – рассаду охраняю, сто лет она нужна…

– Как я тебя понимаю, – соврала легавая (ее хозяин покупал рассаду по дороге).

– А что, есть предложения? – Люська, не будь дурой, учуяла-таки подвох.

– Да не то что бы нечто конкретное, – чертила ногтем по дорожке подруга, – просто, думала, посидим, музыку послушаем…

– Врет старая, – определилась Люська. – Статистка нужна, мужскую компанию разбавить. А то мы все такие интеллигентные… Одной с несколькими ухажерами – не комильфо. Эх, знали бы они…

Но вслух сказала:

– Я в растерянности: на кого помидоры несовершеннолетние оставить? Разве что на полчасика…

– Буду ждать к семи. Просьба, не опаздывать, – легавая с удовлетворением отключилась. – «Дела» у нее… Небось, Шарика высматривает, – и театрально запричитала: «Ой, да все очи высмотрела! Глазки да выплакала!»

– Не боись – не опоздаю! – буркнула спаниель в немой телефон. – Кого интересно кокотка старая в этот раз подцепила? Уж, вроде, я всех знаю…

Люська боролась с желанием прийти пораньше:

– Можно за углом покрутиться – мол, так, погулять вышла и пропасти новых гостей.

– Алло. Люсьен? – легавая тоже не первый день кукурузу охраняла.

– Я, – притворно запыхавшись.

– Заходи, как освободишься. Гости уже у меня.

– Ну, сука … – поперхнулась Люська, – недаром – легавая.

Откашлялась, и в трубку: «Хорошо, хорошо. Как только, так сразу».

Наведя наскоро марафет, спаниель помчалась к знакомому участку. Не добежав пару метров, она притормозила. Люська изо всех сил пыталась идти медленно, с отсутствующим взглядом. Но непокорные глаза упрямо косили в сторону гостеприимного навеса, а ноги сбивались с шага на рысь.