ГОРЬКАЯ ЛЮБОВЬ

выходила замуж в Петербурге.

Моя жена увлекательно рассказывала мне о Париже.

Эти рассказы возбуждали меня сильнее вина, и я сочинял

какие-то гимны женщине, чувствуя, что именно силою

любви к ней сотворена вся красота жизни.

Больше всего нравились мне и увлекали меня рассказы о романах,

пережитых ей самой, – она говорила об этом удивительно интересно,

с откровенностью, которая – порою – сильно смущала меня…

Розовое тело ее казалось прозрачным, от него исходил хмельный,

горьковатый запах миндаля. Ее тоненькие пальчики задумчиво

играли гривой моих волос, она смотрела в лицо мне широко,

тревожно раскрытыми глазами и улыбалась недоверчиво.

-– Вам нужно было начать жизнь с девушкой, – да, да! А не со мною…

Когда же я взял ее на руки, она заплакала, тихонько говоря:

– Вы чувствуете, как я люблю вас, да? Мне никогда не удавалось

испытать столько радости, сколько я испытываю с вами, – это правда,

поверьте! Никогда я не любила так нежно и ласково, с таким легким

сердцем. Мне удивительно хорошо с вами, но – все-таки, – я говорю:

мы ошиблись, – я не то, что нужно вам, не то! Это я ошиблась…

Ей очень нравилось "встряхивать" ближних мужского пола, и она

делала это весьма легко. Неугомонно веселая, остроумная, гибкая,

как змея, она, быстро зажигая вокруг себя шумное оживление,

возбуждала эмоции не очень высокого качества.

Достаточно было человеку побеседовать с нею несколько минут, и

у него краснели уши, потом они становились лиловыми, глаза, томно

увлажняясь, смотрели на нее взглядом козла на капусту.*

Мужчины восхищались Ольгой и не скрывали этого. Поклонники не переводились: нотариус, неудачник-дворянин… Белобрысый лицеист сочинял ей стихи. Алексею они казались отвратительными, Ольга же хохотала над ними до слез.

–– Зачем ты возбуждаешь их? – спрашивал Алексей.

–– Нет ни одной уважающей себя женщины, которая не любила бы кокетничать, – объясняла Ольга.

Иногда, улыбаясь, заглядывая Алексею в глаза, она спрашивала, ревнует ли он.

«Нет», – отвечал он, но все это мешало ему жить.

Она была правдива в желаниях, мыслях и словах.

«Ты слишком много философствуешь, – поучала она Алексея, – жизнь, в сущности, проста и груба, не нужно осложнять ее поисками особенного».

Их литературные вкусы непримиримо расходились. Несмотря на это,

они не теряли интереса друг к другу. А главное – не гасла юная страсть. Придя с работы домой, Алексей подолгу не мог оторвать от Ольги восхищенного взгляда. Она сидела за столом и рисовала, поджав под себя стройные ноги, обтянутые светлыми чулками; блестящие, цвета спелой ржаной соломы, волосы свободно спадали на узкие плечи. Когда она встряхивала головой, весь этот водопад захлестывал ей лицо, на котором сияли большие васильковые глаза, искусно подведенные и оттороченные длинными ресницами, нежными, как крылья бабочки.

Сгорая от нетерпения, он едва мог дождаться вечера. Когда ее дочь засыпала, они занимались любовью: это было единственное, что нищий газетчик и легкомысленная акушерка могли подарить друг другу. Он целовал ее, ласкал тронутое загаром тело, шептал самые нежные слова, какие только мог придумать, зарывался лицом в ее мягкие волосы, пахнувшие свежестью. Противно скрежетала старая расхлябанная кровать, сводя его с ума, а Ольга лишь смеялась, сомкнув свои руки на его шее. Ее ничто не трогало; не нравится кровать – можно заниматься любовью на полу, на пустынном пляже, на лесной опушке, укрытой кустами от чужих взглядов…

Ее страсть пробуждала в нем вдохновение. Уставший, опустошенный, Алексей садился к столу и чувствовал, что силы возвращаются к нему, что образы, которые еще недавно казались расплывчатыми, обретают ясность. Перо легко скользило, и заглянувшее в окно солнце не могло остановить его полет.

Однако на третий год совместной жизни Алексей стал замечать, что в душе у него что-то зловеще поскрипывает. Все время, свободное от любви и службы, он жадно учился, читал. Ему все более мешали зачастившие гости.

К его писаниям Ольга относилась равнодушно, но до некоторой поры это не задевало его: он сам не верил, что может стать литератором, и смотрел на работу в газете только как на средство к существованию, хотя иногда уже грезилась самолюбивая надежда.

Однажды, под утро, когда начинающий писатель читал ей за ночь написанный рассказ «Старуха Изергиль», она крепко уснула. Алексей встал и тихонько вышел в сад, испытывая боль глубокой обиды, угнетенный сомнением в своих силах. За прожитые годы он видел женщин в рабском труде, в разврате, в грязи или в самодовольной пошлой сытости. Ему думалось, что история жизни Изергиль должна нравиться женщинам.

Ольге всех и каждого хотелось разбудить, в этом она очень легко

достигала успеха: разбудит ближнего – и в нем проснется скот… но

это не укрощало ее стремления «встряхивать» мужчин, и я видел, как

вокруг меня постепенно разрастается стадо баранов, быков и свиней…

Я чувствовал, что такая жизнь может вывихнуть меня с пути,

которым я иду. Я уже начинал думать, что иного места в жизни,

кроме литературы, – нет для меня. В этих условиях невозможно было работать.

-– Мне кажется, будет лучше, если я уеду, – сказал я жене.

Подумав, она согласилась:

-– Да, ты прав! Эта жизнь – не по тебе, я понимаю!

Мы оба немножко и молча погрустили, крепко обняв друг друга, и

я уехал из города, а вскоре уехала и она, поступив на сцену. Так

кончилась история моей первой любви, – хорошая история, несмотря

на ее плохой конец.

В похвалу ей скажу: это была настоящая женщина!*

Алексей восхищался Ольгой: она умела жить тем, что есть, каждый день для нее был кануном праздника. Она была уверена, что завтра на земле расцветут цветы, появятся интересные люди, разыграются удивительные события.

– Живут для любви, это самое главное дело жизни, – повторяла возлюбленная. Он видел, как Ольга обожала свое тело и нагая, стоя перед зеркалом, восхищалась:

–– Как это славно сделано, – женщина! Как все в ней гармонично! Когда я хорошо одета, я чувствую себя здоровой, сильной и умной!

Акушерка умела красиво шить платья из простого ситца, носила же их, как шелк или бархат.

За пять лет жизни с Каменской многому научился Алексей у своей первой женщины. Муж, между тем, не терял надежды вернуть Ольгу. Кроме того поползли слухи о ее легкомысленных поступках, о флирте. После очередной попытки законного мужа вернуть любвеобильную жену, Алексей не выдержал и уехал.

II. ГИМНАЗИСТКА КАТЕРИНА

Женитьба газетчика

Я росла и расцветала

До семнадцати годов,

А с семнадцати годов

Сушит девушку любовь…

АХ, САМАРА-ГОРОДОК (народная песня)

В 1895 году набиравший силу молодой литератор расстался с Ольгой и приехал в Самару. Нижегородец получил должность в «Самарской газете» и прибавку за ежедневный фельетон. Благодаря помощи Короленко, он сумел опубликовать рассказ «Челкаш», и с того момента его имя появляется в столичных изданиях.

Первое время не Самара нравилась:из ста тысяч горожан читать умела лишь десятая часть. Вскоре литератор познакомился со многими интересными людьми, после чего поменял мнение о городе, где общественная жизнь была весьма активной. Алексей Пешков начал литсотрудником, а затем стал редактором. В ней постоянно появлялись его фельетоны на злобу дня: о воровстве, о самодурстве, о девушках, насильно выдаваемых замуж, о диких развлечениях, обывательских нравах и убогой жизни самарцев. Самой важной для него стала тема сочувствия трудовым людям, которых нещадно обирали. Фельетоны отличались смелостью обличений фабрикантов-самодуров и чиновничьего произвола. Не раз Алексею Пешкову, боясь его газетных разоблачений, предлагали деньги. Ему приходилось выставлять посетителей чуть ли не силой.

На страницах «Самарской газеты» увидели свет: «Песня о Соколе», «Рассказы старухи Изергиль», «Челкаш», лирические медитации, романтические зарисовки. В Самаре Пешков полюбил театр, стал писать театральные рецензии.

Летом в редакции появилась Екатерина Волжина, выпускница только что окончившая самарскую гимназию. Родилась Екатерина в семье разорившегося дворянина, была начитана и чутко переживала чужие беды, жила искренним стремлением делать людям добро. Занята она была с утра до вечера, еще и давала уроки, чтобы помочь деньгами матери.

Веселая, скромная и сердечная, Катерина имела достаточно поклонников, но, к огорчению родителей, полюбила газетчика; их пугала десятилетняя разница в возрасте, прошлое кавалера и отсутствие у Пешкова образования. В отличие от бездипломного жениха Катя окончила гимназию с серебряной медалью.

– Да неужели вы, такая красавица, никем не увлекаетесь, и за вами никто не ухаживает? – допытывались знакомые.

– Мне некогда, я или на работе или уроки даю, – отвечала Катерина.

Однажды самарский судебный следователь пригласил газетчика на вечер. Алексей сразу всем понравился: простой, душевный, подходивший к людям искренне и сердечно. Квартира следователя была своего рода клубом, здесь собиралось много народу. На этих вечерах Пешков бывал с Катей Волжиной, которая, проявляя интерес к изящной словесности, только что получила место корректора в «Самарской газете».

Идеалистически настроенная, строгая барышня Катерина Волжина всерьез увлекла и затронула сердце Алексея Пешкова. Разумеется, кавалеры постоянно обращали внимание на пригожую дворянку, но вот запал ей в душу Алексей. Он тоже поддался очарованию барышни. Начиная с их первой встречи кавалер видел в лице Кати будущую любящую жену и верного друга. Хороша собой, прекрасно воспитана, интеллигентна, – Екатерина могла внести в жизнь Пешкова все то, чего у него никогда не было: ощущение домашнего очага, уюта.

Екатерина необъяснимо для себя чувствовала в нем большой талант: нищий мальчишка, украдкой от хозяев читавший по ночам книги, Алексей, самостоятельно, жадно учась, многое повидав, впитал громадный опыт русской жизни. Он опирался на безграничную память, являвшуюся одной из его самых удивительных способностей. Она постоянно видела его с неизменной книгой в руках. Внимательный читатель, он многому учился от опытных собратьев по перу.

Начинающий писатель сообщал друзьям о своей невесте:

"Описать Вам ее: Екатерина Павловна Волжина, дворянка из разорившихся, кончила гимназию, 19-ти лет от роду, среднего роста, гибкая, волосы вьющиеся, глаза не знаю какие, рот и нос некрасивы…

Какие у нее желания? В данное время желает как можно скорее возвратиться в Самару и обвенчаться со мной. Мне это желание нравится. Занимается корректурой в "Самарской газете". Что она любит? Говорит, что любит меня. Верю.

Чем вообще живет? Я давно думаю над этим коварным вопросом, коварным, потому что он неразрешим. Чем вообще люди живут, а также зачем это они живут?.. Ведь не для смерти же? Так зачем? Я – не знаю, чем я живу – как может знать это Катя? Впрочем, если спросить ее, она ответит пожалуй – Любовью!"**

* * *

Псевдоним «Максим Горький» появился, когда Пешков, странствуя по Руси, напечатал рассказ «Макар Чудра». Нижегородские старожилы утверждали, что псевдоним им выбран в память об отце, прозвище которого, за острый язык, было – «горький».

В этом рассказе писатель словами старого цыгана уверяет:

Так нужно жить: иди, иди – и всё тут. Долго не стой на одном месте – чего в

нем? Вон как день и ночь бегают, гоняясь друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не разлюбить ее.

А задумаешься – разлюбишь жизнь, это всегда так бывает…

Вдруг одумалась Ольга Каменская. Она не хотела терять Алексея Пешкова, но он, охваченный новыми чувствами, хорошо помнил, как она ему сказала перед поездкой в Париж:

– Не пиши мне. Разрыв – так разрыв навсегда.

Теперь он твердо решил не возвращаться:

«С невозможностью продолжать наши старые отношения – помирись, тогда, поверь мне, тебе будет легче… Я не обижен тобой – я судьбой моей обижен. Если ты способна не говорить со мной о твоей любви ко мне – о чувстве, в которое я не верю и которое больше не нужно мне, – если ты способна на это – можешь всегда смотреть на меня как на человека тебе близкого и всегда готового помочь тебе жить».

Искреннее чувство Алексея Пешкова к юной Катерине не осталось безответным. Нижегородская дворянка полюбила его всей своей молодой душой, словно видя себя в его поэме «Девушка и Смерть»:

На траве атласной, в лунном блеске

Девушка сидит богиней вешней…

«Виновата, не пришла я к сроку,

Думала – до Смерти недалёко.

Дай еще парнишку обниму:

Больно хорошо со мной ему!

Да и он – хорош! Ты погляди,

Вон какие он оставил знаки

На щеках моих и на груди.

Вишь, цветут, как огненные маки!..»

«Что ж, – сказала Смерть, – пусть будет чудо!

Разрешаю я тебе – живи!

Только я с тобою рядом буду,

Вечно буду около Любви!»

Переписка началась, когда Екатерина еще была невестой. 28-летний фельетонист предупреждал 18-летнюю корректоршу:

«Я очень беспокойный человек и я очень непонятный…

Сколько во мне противоречий… в видах твоего самосохранения – подумай, что именно тебе нравится в Алексее Максимовиче Пешкове?

Я хорошо его знаю – хочешь поговорить о нем со мной?

Претензия позволяет ему предъявлять к людям слишком высокие требования и несколько третировать их свысока… Как будто умен один Пешков, а остальные – идиоты и болваны. Вообще недостатком преувеличенного о себе мнения Пешков обладает в совершенстве… Теперь его социальное положение…

Какое место в жизни может дать странствующий литератор, человек у которого в кармане ныне густо, завтра пусто или нет ничего? Бродячая жизнь, полная превратностей и лишений, вот что ждет тебя. Его журнальная литература – ты знаешь, это пока еще нечто, – писанное по воде вилами».

Невеста в его признаниях могла найти много настораживающего:

«У меня, Катя, есть своя правда, совершенно отличная от той, которая принята в жизни, и мне много придется страдать за мою правду, потому что ее не скоро поймут и долго будут издеваться надо мной за нее…

Тебе, жене литератора, нужно знакомиться с жизнью страны, в которой он намерен быть не «последней спицей» ее культурной колесницы…

Странный я человек, Катя, – чего хочу? У меня душа – бродяга, вечно рыщет где-то вне земли и вечно чего-то настойчиво ждет и просит».

А пока жених смешил свою избранницу:

Екатерина Павловна подарила жениху хрустальный пресс, который помогал провинциальному газетчику содержать в порядке бумаги; он был тронут подарком:«Прилагаю при сем мой кривоплечий и косоглазый портрет… Все мои карточки выходят плохо – рожица у меня всегда почему-то сладкая…»

«В комнате масса солнца, его лучи прошли сквозь твой подарок, пресс, и упали розовые и живые на твой портрет, как раз на лицо. Ты точно ожила вдруг, смотришь на меня и улыбаешься»…

Через полгода Алексей пришел к Катерине домой, чтоб сделать предложение, а отец, почтенный мужчина, лежит больной в чахотке. Ухаживала за ним младшая сестра, гимназистка, мать заведовала детским приютом.

Очень понравился ему отец – добрый, величавый. Глава семейства окончил естественный факультет университета. Больно было видеть, что славный человек обречен на скорую смерть. Горький жалел, что не был знаком с ним ранее.

–– Он умница, мало этого, он философ! – говорил жених о будущем тесте.

Много они беседовали, и Волжин полюбил Алексея. Печальная история вышла c отцом невесты: ехал вьюжной зимой и угодил с лошадьми в овраг. Пока вытаскивал лошадей и сани, простудился, схватил воспаление легких, и открылась чахотка. Вдове, чтоб прокормиться, пришлось искать работу. В юности она закончила институт и преподавала иностранные языки.

Когда открылась любовь Алексея и Екатерины, отец одобрял, а мать была против. Губернаторша смущала ее:

–– Это форменный мезальянс. Она – дворянка хорошего рода, а он… Что он такое? Какой-то там писатель из босяков. Что он ей за пара? Дворянская кровь должна течь, не сливаясь с мещанской. Брак дворянки с нижегородским «цеховым»? Ни к чему это!

Было решено разлучить их: авось-де девица опомнится. Будущая теща, списавшись с братом, капитаном I ранга, услала дочь к нему. Там ее стали вывозить в клуб. Жених же был уверен в невесте и старался подзаработать, где только можно. По счастью, в Нижнем открылась Всероссийская выставка-ярмарка, и Алексей уехал зашибать деньгу, надеясь на скорую свадьбу. Работал во всю прыть, писал черт знает о чем. Там было двести павильонов, четыреста репортеров, миллион посетителей…

В награду к нему приехала с сестрой Екатерина. Как раз в это же время случился приезд на ярмарку Николая Второго. Народу собралось много, войска оцепили улицу. Жених взял в аренду стулья, чтобы Катерина с сестрой, встав на них, смогли увидеть Его Императорское Величество. Российский самодержец, так неумело управлявший шестой частью мира, проехал в коляске важно, не шелохнувшись, весь в белом. Молодежь смотрела ему вслед с презрением, а Алексей вдогонку «проокал»:

–– Россия слишком глупа для того, чтобы не быть монархией…

К закрытию ярмарки Алексей сколотил немного денег и помчался в Самару. Катерине трудно было решиться, ибо в те годы с волей родителей считались. В невесте все же росла уверенность, что Алексей сумеет завоевать их расположение. А пока барышню услали в Петербург, повидать людей. Она сравнила столичных женихов со своим избранником. Сравнение оказалось не в их пользу. Разлука лишь укрепила ее чувство. За это время жених очаровал и покорил будущего тестя. Екатерина вернулась, когда отец был уже совсем плох. Вскоре отец умер, похоронили. Возобновилась работа в «Самарской газете». Видя, что разлука не помогла, матери пришлось согласиться на свадьбу. По окончании траура молодые обвенчались в самарском соборе. Все было: и фата, и цветы… После скромного свадебного вечера их усадили на пароход, и они, счастливые, уплыли в Нижний.

Часто их можно было видеть вместе в тени парка, где по аллем гуляла публика, и Волгу видно верст на пять. Днем с пароходов, подплывавших к городу, открывался вид на кремль, сверкало солнце, купаясь в золоте церковных куполов, горели кресты. Поздним вечером в реке отражались сияющие огни…

* * *

В Нижний из Минска после смерти жены переехал этнограф Адам Богданович. Через два месяца после свадьбы Пешковых к молодым супругам наведался белорусский гость. Приняла его юная хозяйка, с миловидным лицом, выразительными глазами и роскошными волнистыми волосами.

Обстановка в квартире мало гармонировала с очаровательной женой. Все было куплено по случаю или у старьевщика. Пока вышел муж, Екатерина Павловна заняла Богдановича.

За стеной послышался кашель, показался Алексей Максимович, бледный, с пытливыми глазами. Длинноволосый, с широкой, но впалой грудью, слегка сутуловатый, одет он был в светлую косоворотку, стянутую узким ремешком. Вскрыв рекомендательное письмо, прочитал с улыбкой: «От Сладкого к Горькому».

Затем перешли в соседнюю комнату, служившую спальней и рабочим кабинетом. Рядом со столом – этажерка, заполненная книгами. Оба книголюбы, за них они принялись в первую очередь. Оказалось, что все эти книги, Пешков прочитал. Бережно достал два больших тома «Истории религиии».

«Библия, – пробасил, поправляя спадавшие на лоб волосы, – клад великолепных изречений, у нее особый строй речи… Люблю «Книгу Иова», – признавался Горький.

Насчет каждой книги у начинающего литератора было собственное суждение. Заговорили про «Анну Каренину» Толстого.

Кашлянув, Алексей пригладил прокуренные усы:

«Более безрадостной любви, более скучной, не знаю: ни разу при луне не прошлись, ни одного ласкового слова друг другу не сказали, ни разу не поцеловались. Русские не умеют о любви писать. В этом мастера только французы», – убежденно заметил Горький.

Когда Богданович попросил дать что-нибудь из собственных сочинений, Горький протянул «Песню о Соколе», написанную ритмической прозой. В ней говорилось о том, как раненый Сокол упал в ущелье, где лежал Уж и смотрел в небо. Смелая птица знает лишь одно счастье – битву, она мечтает снова летать. Сокол не может смириться со злой судьбой: он разбивается о камни, а осторожный Уж только делает попытку взлететь, но «рожденный ползать – летать не может!»

В «Песне о Соколе» серенькой, трусливой жизни самодовольного Ужа противостояла безумная жажда свободы и радость борьбы Сокола.

Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом

всегда ты будешь живым примером,

призывом гордым к свободе, к свету!

Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых – вот мудрость жизни!

Постепенно знакомство Богдановича с Пешковыми переросло в сердечную дружбу. Горький сочинял большей частью по ночам, днем жена переписывала начисто, поправляя пунктуацию автора, иногда указывала на неудачные обороты речи. По вечерам к молодоженам приезжал подружившийся с ними адвокат. Он припоминал интересные случаи из своей практики, которые Горький использовал в своих рассказах. Следил за здоровьем писателя знакомый доктор. Туберкулез у Горького прогрессировал, врачи советовали ехать в Крым. Поездка требовала денег, которых не было. Кое-что и так уже было отнесено ростовщице в залог, даже золотые монеты, брошенные в башмачки родственниками молодой в день свадьбы.

Рождение сына

Из Крыма Пешковы поехали на Украину, там жена благополучно родила своего первенца, названного в честь деда – Максимом. Отец был несказанно рад. Он вспоминал как пять лет назад сам стал «акушером», помогая родиться на свет человеку:

Превосходная должность – быть на земле человеком!

Над кустами, влево от меня – скуластая  баба,  молодая,

беременная, с огромным вздутым к носу животом, испуганно

вытаращенными глазами синевато-серого цвета. Я вижу над

кустами ее голову в желтом платке, она качается, точно

цветущий подсолнечник под ветром….

Тихий стон в кустах…   Раздвинув кусты, вижу – опираясь

спиною о ствол ореха, сидит эта баба, в желтом  платке, голова

опущена на плечо, рот безобразно растянут, глаза выкатились и

безумны; она держит руки на огромном животе и так

неестественно страшно дышит, что весь живот судорожно

прыгает, а баба, придерживая  его руками, глухо мычит, обнажив

желтые волчьи зубы.

-– Уди-и… бесстыжий… ух-ходи…

Я  понял, в чем дело, – это я  уже  видел однажды, – конечно,

испугался, отпрыгнул, а баба громко,  протяжно завыла,  из  глаз

ее, готовых лопнуть, брызнули мутные слезы и потекли по багровому, натужно надутому лицу…   Подломились руки, она упала, ткнулась лицом в  землю и снова завыла, судорожно вытягивая ноги.

В горячке возбуждения, быстро вспомнив все,  что знал по

этому  делу, я перевернул ее на спину, согнул ноги – у нее уже

вышел околоплодный пузырь.

-– Лежи, сейчас родишь…

Сбегал к морю, засучил рукава, вымыл руки, вернулся и – стал акушером.

Баба извивалась, как береста на огне, шлепала руками по земле

вокруг себя и,  вырывая блеклую траву,  все хотела запихать ее  в рот себе, осыпала землею страшное, нечеловеческое лицо, с  одичалыми, налитыми кровью глазами, а  уж  пузырь  прорвался и прорезывалась  головка, – я должен  был сдерживать судороги ее ног,  помогать ребенку и следить, чтобы она не совала  траву в свой перекошенный, мычащий рот…