- -
- 100%
- +
– Счастливая ты, Ларка. Я вот тебе завидую.
Я щурюсь от солнца, отрывая взгляд от лениво колышущихся берёз за забором, и перевожу его на Люську. Она лежит на соседнем шезлонге, босая пятка болтается в воздухе.
– С чего это вдруг? – изумляюсь в ответ, усаживаясь поудобнее и поправляя полотенце под спиной.
– Да со всего, – Люська театрально вздыхает, закидывает руки за голову. – Муж у тебя — золото. Деньги зарабатывает, не пьёт, не орёт, не бьёт, не гуляет… ну, по крайней мере, как ты говоришь.
Она на секунду косится на меня, усмехается.
– И собой, между прочим, очень даже хорош. Я бы за такого без раздумий замуж побежала.
С террасы доносится запах жарящегося мяса. Сергей ворочает шампуры, насвистывает что-то себе под нос. Его силуэт мелькает в просвете между москитными сетками. Широкие плечи, темная футболка, волосы, чуть тронутые сединой на висках. И по венам прокатывается волна ревности.
– Ой, хватит, – отзываюсь сухо. – Идеальных людей не бывает. С чего ты его вообще туда записала?
– Ну да, ну да, – снисходительно тянет Люська. – Не бывает. Но тебе-то, Ларка, повезло. Тебе судьба улыбается. Всегда улыбалась, сколько я тебя помню. У тебя всё как-то… по накатанной шло. Институт, замуж удачно, Серёжа этот твой перспективный… – она пальцем тычет в сторону мангала. – Квартиру купили, дача, машина, да и дочка у тебя, извини, конфетка. Красавица и умница. Не то что мои… – Люська осекается, спохватывается, и в глазах на секунду мелькает неприкрытая зависть.
Мы с ней не виделись почти десять лет. Она рванула «за лучшей жизнью» за бугор.
Вся такая гордая, с чемоданом и глазами, полными огня: «Я не собираюсь за копейки вкалывать, я себе нормальную жизнь сделаю, увидишь».
А потом были редкие сообщения из разных стран, фотографии в социальных сетях. Море, коктейли, какие-то мужчины с белозубыми улыбками. И вдруг — тишина.
Полгода, год.
И вот недавно она написала короткое сообщение: «Я вернулась. Можно к тебе на дачу на пару дней? Очень надо проветриться».
Теперь она лежит на моём шезлонге, пьёт мой прохладный компот и завидует.
– Да, конечно, – говорю я, поворачиваясь на бок. – По накатанной. Прямо с горки. Без ям. Без заносов. Ты меня с кем-то путаешь.
– Ой, не начинай, – отмахивается она. – Конечно, у всех свои трудности, туда-сюда. Но ты посмотри на картинку со стороны.
Она поднимается на локтях, ловит мой взгляд.
– Муж нормальный. Дом. Работу свою тихую любишь. Дочка без проблем, не беременная в шестнадцать, не наркоманка, не тикток-звезда с голой жопой. Ты не понимаешь, как тебе повезло, правда.
Я молчу, провожу пальцем по ребристому боку пластикового шезлонга.
– Всякое было, – наконец говорю. – И с Серёжей всякое. Чего его идеализировать?
– Так я и не идеализирую, – Люська тут же оживляется. – Я же помню, как вы начинали. Когда он ещё в этой своей компании только-только… Как её… «СеверТехСервис»?
– «СеверТехПром», – машинально поправляю.
– Вот, – щёлкает пальцами. – Тогда он вообще щенок был. Вахтами на севере пахал. Ты вся такая молоденькая, влюблённая, с пузиком уже, квартирка съёмная…
Я улыбаюсь краешком губ. Картинка поднимается из памяти такая чёткая, словно это было вчера. Дешёвый линолеум, обои с цветочками, его рабочая куртка, пахнущая соляркой, и наши ночи в обнимку на старом продавленном диване. Короткие, дорогие звонки мужа с вахты, с фоновой трескотнёй рации.
– Все тебе тогда говорили, – продолжает Люська, – что ненадолго это. Что вахты эти — могила для семей. Что там баб полно, что молоденький, горячий, сорвётся. А ты стояла на своём, помнишь? «Он у меня не такой, он у меня серьёзный».
Она хмыкает.
– И ведь вынесла всё. И его вечные командировки, и эти его смены. Переждала, перетерпела. Молодец, короче. Не все так могут. Вот поэтому у тебя и есть сейчас, что есть.
Мне от её слов становится не по себе. Как будто кто-то пальцем ковыряет старый, вроде бы затянувшийся шов. Я перевожу взгляд на Сергея. Он ловко переворачивает шампуры, о чём-то говорит по телефону, зажатом между плечом и ухом. Ветер приносит обрывки фраз:
– …да, успеем, я завтра гляну… ну ты там скинь мне отчёт… ага, ладно…
Вынесла всё.
Переждала.
Не сорвался.
Слова глухо отдаются где-то в груди. Тогда, в свои двадцать три, я ни о чём таком особо не думала, честно. Просто любила и верила.
Верила в нас, в него, в то, что всё будет, как в книжках: трудности, но вместе, а значит, преодолимо. Я же не выстраивала стратегию выживания, не считала себя героиней. Я просто жила.
– Лар, – Люська окликает меня. – Ты не обижайся, ладно? Я не к тому, что у тебя всё прям безоблачно. Я просто… я ж вижу.
Она на секунду замолкает, глядя куда-то вдаль.
– Меня вот судьба… – она криво усмехается, – не очень любит, скажем так. Побила-помотала хорошенько. А тебя как будто хранит. И в детстве было так: тебе всё как-то сходилось. Умница, отличница, замуж удачно, ребёнок здоровый. Ну правда же?
Я отворачиваюсь, откуда-то изнутри поднимается раздражение.
– Ты сейчас к чему клонишь, Люся? – спрашиваю, не особо стараясь смягчить тон. – К тому, что мне нечего жаловаться? Что я тут сижу на даче и ещё смею говорить, что в жизни не всё просто?
– Да не к этому, Господи, – она закатывает глаза. – Я про то, что даже когда жопа, ты как-то из неё вылезаешь в белом. Вот даже с мужем. Сколько лет прошло, а вы всё равно вместе. Ты, можно сказать, испытание временем прошла.
Мне этот разговор категорически не нравится. Какая-то липкая тревога начинает расползаться по позвоночнику. Я поворачиваюсь к ней, сажусь, поджав ноги.
– Люся, – говорю прямо. – Давай без вот этого. Ты всё вокруг да около ходишь. Скажи уже, что ты хочешь сказать? Что-то в голосе у тебя… странное.
Она задерживает взгляд на моём лице, потом медленно опускает ресницы. Пальцы нервно теребят край полотенца. Ветер шевелит её выгоревшие волосы, где-то вдалеке лает собака.
– Я и говорю, – наконец произносит она, выдыхая. – Про его вахты, про баб… Ты думаешь, я просто так вспомнила?
– К чему ты ведёшь? – окончательно теряю терпение.
Люся поднимает глаза. В них нет ни зависти, ни иронии, лишь только странная усталость и решимость, от которой мне становится холодно, несмотря на жару.
– Так я про его измену.
Визуалы
Лариса — женщина под сорок, ухоженная, но без показного глянца.
Сергей — за сорок, с крепкой фигурой. Широкие плечи, сильные руки, чуть выступающие вены. Тёмные волосы с лёгкой сединой на висках. Лицо жёсткое, скуластое, с упрямым подбородком. В целом он мужчина, от которого чувствуется сила, контроль и вспыльчивый характер под тонким слоем внешнего спокойствия.
- 2 -
– Про… что? – смотрю на Люську как на ненормальную. Будто она сейчас скажет: «ой, да шучу я, расслабься», – и всё встанет на место.
Но она этого не произносит.
– Про измену, – отчётливо повторяет она, вместо этого, будто я туговатая на ухо. – Ну… тогда ещё. На вахте.
Что за бред?!
– Ты… – я даже не сразу нахожу, за что ухватиться, на какую эмоцию опереться. Злость? Смех? Ужас? – Ты сейчас шутишь, что ли?
Потому что как ещё это можно объяснить?
Человек вваливается ко мне на дачу, ложится в мой шезлонг и между компотом и шашлыком сообщает: «кстати, твой муж тебе изменял».
Нормально вообще?
– Не шучу, – она отворачивается, прикрывает глаза и мерзко лыбится, как будто ей физически приятно произносить всё это вслух. – Был один эпизод. Яркий, но короткий. Почти девятнадцать лет назад, если точнее. Серёгина первая вахта, кажется.
«Эпизод». Как сериал какой-то.
Лёгкий, развлекательный, на один сезон. Я чувствую, как под кожей медленно поднимается горячая волна бешенства.
Вот так просто, одним словом, она сейчас перечёркивает столько лет нашего счастливого брака, любви, взаимоуважения...
У меня внутри всё обрывается. На секунду даже сердце пропускает удар.
Девятнадцать лет назад я ходила беременная Танюшей.
Считала дни до возвращения Сергея, рисовала в голове, как он придёт с вахты, я встречу его у подъезда, мы будем выбирать коляску, спорить из-за цвета стен в детской.
Я знала расписание его смен лучше, чем собственный цикл. Знала, когда у него ночные, когда он идёт в столовку, когда теоретически может успеть добежать до барака и набрать мне.
И вот сейчас мне предлагают поверить, что в это же самое время, когда я лежала на старом диване, прижав ладонь к пинающемуся животу и плакала от тоски, мой муж где-то там устроил «яркий, но короткий эпизод».
Удобное слово, кстати. И не скажешь измена. Слишком тяжело звучит.
Эпизод. Приступ слабости.
Меня от одной этой лёгкости тошнит.
– Люся, – выдыхаю медленно, на грани срыва. – Если это твой новый способ развлекаться, то он дерьмовый.
В груди всё дрожит, как натянутая струна. Я ещё усилием держусь за спокойный тон, но внутри уже чешется желание взять этот шезлонг и просто выбросить её вместе с ним за забор.
– Да при чём тут развлекаться, – раздражённо бросает она, морщась, будто я ей порчу удовольствие. – Я же не сама придумала. Мне рассказали...
Конечно.
Классика жанра. Мне рассказали. Никто никогда не берёт на себя ответственность. Все просто передают эстафету гадости дальше. Из уст в уши, из кухни на кухню.
– Кто? – я почти рычу. – Кто тебе эти гадости рассказывал?
– Знакомая знакомых, – начинает она, и тут же спотыкается, видя мой взгляд. – Лар, не смотри так, ладно? Девчонка, которая тоже тогда с ним там работала. Не прямо в его смене, но… рядом. У них там своя коммуналка была, свои тусовки.
Знакомая знакомых. Идеальный источник правды. Вообще не подкопаешься.
Я поднимаюсь так резко, что шезлонг скрипит, полотенце соскальзывает с колен на плитку. Голова гудит, в висках стучит кровь.
– То есть, – медленно переспрашиваю, – ты пришла ко мне в дом, чтобы пересказывать слухи от знакомой знакомых двадцатилетней давности?
– Ой, не перевирай, не двадцатилетней, – автоматично огрызается Люська, как будто это вообще сейчас главное. – И не слухи. Она там была. Своими глазами видела, как он за той девахой ухаживал. Как они… – она делает неприличные жесты руками, какие обычно делают, когда обсуждают чью-то постель. – Ну, ты понимаешь.
Феноменально. И эта девчонка почему-то делилась деталями интимной жизни Сергея не со мной, его женой, а со случайной Люськой. А та, конечно же, хранила благородное молчание почти двадцать лет, чтобы сейчас вывалить это мне под шашлык.
Перед глазами вспыхивает чёткая картинка, будто кто-то включил кино. Муж на вахте, чёрное небо без городских огней, снег, хрустящий под сапогами, коридор барака с облезлой краской.
И какая-то она. Без лица, только силуэт, обтянутый пуховиком. И он рядом. Смеётся? Обнимает? Наклоняется ближе?
Меня мутит уже не только от её слов, но и от себя. От того, как мозг цепляется за эту мерзость и пытается дорисовать детали. Как будто ей только этого и надо.
– Хватит, – выдыхаю, чувствуя, как во рту становится сухо. – Просто заткнись, Люся.
Она вскидывает голову, в глазах вспыхивает обида, как будто это её только что ударили.
– Да что ты так завелась-то? – в голосе появляется раздражение, почти вызов. – Я думала, ты в курсе. Честно. Что ты всё знала и решила закрыть глаза. Мужик-то у тебя нормальный, мало ли…
- 3 -
Я ошеломлённо смеюсь.
Дурдом. Просто цирк с конями. Получается, если мужик нормальный, деньги приносит, морду не бьёт и иногда цветы покупает, то все его косяки автоматически аннулируются.
Как в магазине по акции: «да, просрочено, зато скидка».
И жена в этой схеме кто?
Правильно. Та, которая должна знать, молчать и благодарно хлопать ресницами: «Спасибо, что посвятили меня в клуб обманутых, но терпеливых. Я буду держаться за своего призового жеребца и делать вид, что не чувствую запаха навоза».
Иначе всё. Иначе ты истеричка, дура, сама виновата, что «не смогла простить», «не смогла понять мужскую природу».
Будешь, значит, всю жизнь одна, с котом и сериалами, потому что настоящие мужики «все такие».
– Ты правда думаешь, – выдавливаю, чувствуя, как внутри всё холодеет, – что я девятнадцать лет знаю, что мой муж за моей спиной спал с другой, пока я нашу дочь вынашивала, и такая: «ну ладно, с кем не бывает»?
– Да многие так живут, – пожимает плечами Люся. Такое лёгкое, ленивое движение, будто мы про погоду говорим. – У них там половина бригады таких была. Жёны знают, но не рвут всё к чёрту из-за одного загулa. Я думала, ты… ну… тоже не дурочка.
Слово «дурочка» больно бьёт по самолюбию. То есть умная — это та, которая проглотила и не подавилась, да?
Удобное определение. Мужчинам вообще, наверное, очень удобно жить в мире, где женская мудрость измеряется количеством стёртых с щёк слёз, без лишних скандалов.
– То есть, – медленно говорю, – по твоей логике, нормальная женщина – это та, которая живёт с изменщиком и улыбается. А ненормальная – это та, которая даже знать об этом не должна, да? Ей лучше в розовых очках.
– Да не раздувай, – морщится Люська. – Я не хотела тебе зла, Лар. Я была уверена, что ты в теме. Честно. Я бы не молчала столько лет, если б думала, что ты в полной… иллюзии.
– Ага, – я усмехаюсь, чувствуя, как внутри вновь поднимается злость. – То есть ты действительно молчала столько лет.
Она отводит взгляд.
– Ну… да, – нехотя признаётся. – А что я должна была делать? Сама подумай, как бы ты отреагировала, если бы я пришла к тебе со словами: «Привет, Ларка, ты там не расстраивайся, но твой мужик на вахте бабу крутил»? Ты бы первая послала меня.
– А сейчас ты что делаешь? – я делаю шаг ближе, упирая руки в бока и нависая над ней. – Сейчас чем это отличается?
Людмила смотрит на меня снизу вверх, глаза узкие, губы сжаты. Взгляд цепкий, обиженный и какой-то злобно-усталый одновременно.
– Сейчас… – она делает паузу, будто подбирает формулировку, чтобы прозвучать благороднее. – Сейчас столько лет прошло. Он так на тебя смотрит, будто вы не полжизни вместе, всё у вас хорошо, и меня это… поразило. Что вот кобель, – губы кривятся, – его отмыли, простили, и с ним счастливы. Что ты так смогла и стала счастливой. У тебя всё… идеально. И я подумала…
– Что? – перебиваю, даже не пытаясь быть мягче. – Тебе самой хреново, и ты решила: «а дай-ка я ещё одной всё испорчу»? Это называется, Люся, зависть. Ты обливаешь грязью моего мужа, как змея ядом брызгаешь, не потому что за меня переживаешь, а потому что у самой всё плохо.
Она дёргается, будто я ударила.
– Ты сволочь, Лар, – тихо говорит. – Думаешь, мне легко это говорить? Думаешь, мне приятно видеть твоё лицо сейчас?
– А мне приятно слышать, как ты всякую фигню про моего мужа сочиняешь? – парирую. Чувствую, как голос становится жёстким, почти незнакомым. – Который, между прочим, сейчас жарит нам шашлыки и думает, что ко мне приехала моя старая подружка, которую я рада видеть и которая рада за меня.
С террасы доносится бодрый, абсолютно ничем не отягощённый голос Серёжи:
– Девочки, ещё минут десять, и будет готово!
Я физически чувствую, как меня выворачивает. Внутри всё переворачивается. Голос мужа, вполне обычный бытовой и рядом я, которой только что сообщили, что девятнадцать лет назад он, возможно, ухитрился быть одновременно и там, и тут. В моей голове, в моих воспоминаниях – святой кормилец. В её – кобель и обманщик.
Меня трясёт от злости и от того, что эта реальность никак не хочет сложиться в одну картинку.
Люська криво усмехается.
– Ну да, жарит, – протягивает. – Хороший же. Работящий. И в постели, говорят, не подкачал. Та девка… как её… блин, забыла имя… – она щёлкает пальцами. – Короче, рассказывала, что у него агрегат — ух! Все бабы ей завидовали. Ну и тебе…
В этот момент у меня просто темнеет в глазах. Она не просто лезет грязными ботинками в мой брак, она ещё и смакует это вслух, сравнивает, жует подробности. «Агрегат», «ух», «бабы завидовали» – будто мы сидим не на моей даче, а в какой-то дешёвой курилке.
– Хватит, – повторяю я, понижая голос до опасного шёпота. – Я сейчас серьёзно. Ещё одно слово – и я тебя за волосы отсюда выведу.
И я не преувеличиваю. На секунду пальцы реально зудят от желания выполнить обещание.
– А ты что, правда веришь, что он святой? – в голосе Люськи появляется издёвка, наглая, липкая. – Лар, он мужик. Молодой, на севере, баба рядом, жена далеко, гормоны… Это не то, чтобы прям преступление вселенского масштаба. Один раз сорвался, и всё. Остался с тобой, ребёнка растил, дом строил.
Её логика выбешивает ещё больше, чем сама история. Измена – это, оказывается, как чихнул: ну случилось, ну подумаешь. Главное – потом дом строил, деньги носил.
– Ты была там? – спрашиваю, глядя прямо в упор. – Ты видела? Своими глазами? Свечку, может, держала?
Она медлит. Эта пауза длится чуть дольше, чем могла бы, и меня от неё пробирает до зубовного скрежета.
– Нет, – признаётся наконец. – Я тогда уже собиралась валить, только по телефону с ней трещали. Но она такая была… не похожа на врунью. Да и… у них там всем всё видно было. Кто с кем. Не спрячешь.
– То есть всё, что у тебя есть, – это слова какой-то бабы, которую я в глаза не видела, – подытоживаю. – И на основании этого ты сейчас приходишь ко мне и заявляешь, что мой муж мне изменял. Супер, Люся. Очень по-дружески.
– Я думала, ты всё знала, – упрямо повторяет она, как заевшая пластинка. – И просто… решила не махать шашкой. Ну а чего? Мужик хороший, дом есть. У меня вот был урод, который и изменял, и бил, и денег не приносил. А твой хоть… – она осекается, понимая, что сглупила.
Я вскидываю брови, чувствую, как внутри леденеет.
– А мой «хоть» что? – спрашиваю мягко, слишком мягко. Это «мягко» обычно бывает только перед бурей. – Хоть зарабатывал, да? Значит, ему можно всё остальное простить? По твоей логике, если муж приносит домой деньги, то жена должна улыбаться, даже если он по бабам бегает.
– Я не так сказала! – вспыхивает она, как спичка. – Не передёргивай! Я… я просто… Чёрт! – она резко вскакивает, шлёпает босыми ступнями по плитке туда-сюда, как загнанный зверёк, отходит на пару шагов, потом возвращается. – Я сама во всём увязла, ладно? Меня мой так по жизни прокатил, что до сих пор тошнит. И да, когда я на тебя смотрела, меня бесило, что у кого-то получилось. Хоть как-то. Хоть с косяками, но всё равно лучше.
Вот оно. Признание, завернутое в обиженную интонацию. Не спасает, не оправдывает, но хотя бы честно.
Меня ещё больше коробит от этого «получилось хоть как-то». Будто моя жизнь – это проект, который можно оценить галочкой: «да, удачнее, чем у Люси».
Она делает паузу и смотрит мне прямо в глаза.
– Но это не отменяет того, что твой Серёжа, скорее всего, один раз от тебя всё-таки… ушёл в сторону. На той чёртовой вахте.
Мне хочется засмеяться ей в лицо. Крикнуть: ««Скорее всего»? Серьёзно? Это твои доказательства? «Скорее всего» от какой-то бабёнки, которая хотела похвастаться, что перепихнулась с моим мужем девятнадцать лет назад?»
«Скорее всего» – это уровень прогноза погоды, а не приговора для брака.
Но смех застревает в горле.
Потому что в памяти всплывают мелочи, о которых я никогда не думала.
Один-единственный раз, когда он пропал на сутки и потом отшутился про «минус сорок и вышку отрубило».
Его странное молчание, когда я плакала по телефону: «Мне страшно, я тут одна».
Его редкое, сухое: «Лар, ну не накручивай. Я занят».
Я ненавижу себя за то, что вообще позволяю этим воспоминаниям сейчас всплывать.
– Нет, – выдавливаю наконец. – Не верю.
И в этот момент я говорю это не столько ей, сколько самой себе. Потому что если я начну верить во всё, что она сейчас сюда притащила, мне придётся пересматривать не только его, но и всю свою жизнь. А я не уверена, что выдержу.
– Это твоё право, – пожимает плечами Люська. В её голосе усталость, но мне слышится только упрёк. – Можешь считать меня змеёй. Можешь меня выгнать. Только, Лар… – она криво улыбается, и от этой улыбки мороз по коже. – Не я с ним спала. И не я замуж за него вышла.
У меня в голове стучит одно: выгнать.
Выгнать её из дома. Сейчас же. Чтобы её голос больше не осквернял воздух вокруг меня. Чтобы никакие «скорее всего» не просачивались в нашу счастливую семью.
– Знаешь что, – говорю тихо, на удивление спокойно, хотя внутри всё орёт. – Собирайся, Люся. Тебе действительно нужно проветриться. Проваливай обратно. В ту дыру, из которой ты вывалилась.
Она вскидывает подбородок, глаза сразу становятся холодными, колючими.
– А, вот как, – протягивает, губы кривятся в знакомой издевательской усмешке. – То есть пока я тихо завидую, я тебе подружка. А как только говорю то, что тебе не нравится, – я змея, да?
– Ты пришла в мой дом, – прерываю ее. – И вывалила на стол грязь, в которой сама до конца не уверена. Тебе плохо – я понимаю. Правда. Но это не даёт тебе права лезть в мою жизнь с чужими сплетнями.
– Сплетни, говоришь… – хмыкает Люся. – Ну-ну. Посмотрим, будешь ли ты называть это сплетнями, когда начнёшь задавать Серёже вопросы.
Я отшвыриваю полотенце в шезлонг, почти с ненавистью, просто чтобы занять руки, чтобы не схватить её за плечи и не встряхнуть до хруста в шее.
– Я не буду задавать ему никаких вопросов, – чеканю, разделяя слова. – Потому что я не собираюсь ставить под сомнение его верность и любовь из-за рассказа какой-то безымянной девицы, которую ты даже толком вспомнить не можешь. Это твой стиль, Люсь. Рушить всё до основания не разобравшись. У меня другой.
Я слышу себя со стороны и понимаю, что уже не просто защищаю мужа, я защищаю ту себя, которая много лет назад его выбрала.
Если признать, что он тогда был таким, как она описывает, мне придётся признать, что я была слепой дурой. А я не готова сейчас отдавать ей право так со мной обращаться.
Она смотрит на меня с такой ненавистью, что воздух между нами будто густеет.
В глазах бывшй подружки появляются слёзы. Ей больно, обидно от моих слов, я это вижу. Но мне тоже больно, и я уже бью в ответ, не щадя. Потому что если сейчас начну её жалеть, то она снова залезет туда, куда не имеет права.
– Ладно, – выдыхает она, чуть хрипло. – Ладно, Ларочка. Живи в своём уютном пузыре. Только не удивляйся, когда он лопнет.
С террасы снова доносится голос Серёжи:
– Лара! Людмила! Вы там не уснули? Стол накрывайте уже!
Голос мужа режет по нервам. Он даже не подозревает, что тут случилось за последние двадцать минут.
Мы с Люськой смотрим друг на друга.
– Ты ещё здесь? – спрашиваю я тихо.
Она вскидывает голову повыше. Привычный жест женщины, которая привыкла идти в атаку, даже когда уже проиграла.
– Нет, – отвечает. – Уже ухожу.
Она бросает это так, будто мне назло, мол, сама ухожу, не догонишь, не удержишь. Но правда в том, что выгоняю её я.
И впервые за все годы мне не просто не жалко, меня от воспоминаний о тех проводах на вокзал воротит.
Тогда я думала, что расстаюсь с подругой. Сейчас же, что захлопываю дверь перед чужой, мелочной бабой, которая явилась в мой дом не греться, а плевать кислотой в моё лицо и в мою семью. И эту дверь я закрываю намертво.
Приглашаю вас в новинку нашего моба!
Бывший муж. Я жду от тебя ребенка