- -
- 100%
- +
– И ты… молчала, – выдавливаю еле слышно.
– А что я должна была? – вскидывается она. – Я тебе кто? Лучшая подруга, с которой не один пуд соли съели? Мы тогда пару раз созванивались, вот и всё. У меня самой тогда жизнь веселая была. Не до твоих как-то проблем было.
– Ты могла сказать, – не сдаюсь я. – Просто… сказать. Один раз. За всё это время.
– Могла, – спокойно кивает. – Но не сказала.
Я смотрю на неё, и во мне растёт какая-то чёрная, тягучая ярость. На неё, на него, на всех, кто знал и молчал, как будто речь шла не обо мне, а о каком-то сериале, который они тихо обсудили и переключили канал.
– Почему? – шепчу. – Олеся, ну почему?
Она долго молчит, разглядывая свои пальцы. Потом говорит:
– Потому что я обещала.
– Кому? – меня реально трясёт. – Ему?!
– Своему, – поправляет она. – Мужу. Но через него и твоему, да. У нас там всё, сама понимаешь, как на ладони было. Он мне тогда прямо сказал: «Не вздумай жене его трепать. Пусть сам разбирается. А я не полезу в чужую семью».
Она криво усмехается.
– А я тогда дура была помоложе. Верила, что если баба в семью лезет – это она змея. Вот и не полезла.
Я облокачиваюсь на стол локтыми, прячу лицо в ладонях.
– То есть вы все там… – выжимаю из себя с трудом, – всё про него знали. А я одна…
– Ты была далеко, – пожимает Олеся плечами. – У тебя там живот, конфетки, консультации. Мы – там. Два разных мира.
– Расскажи. Всё, что знаешь.
– Лара… – Олеся морщится, явно не горит желанием. – Тебе точно это надо? Ты же потом не развидишь.
– Я уже не развижу, – перебиваю. – С того момента, как Люська рот открыла. Говори.
Она смотрит на меня пристально, словно взвешивает – выдержу или не выдержу. Потом решает, что уже поздно играть в гуманность, и отводит взгляд в сторону окна.
– Ну… давай по порядку, – говорит со вздохом. – Первая вахта. Твой тогда все уши прожужжал про тебя. Что молодую, красивую оставил, беременную. Поначалу вёл себя как примерный мужик. Фотку твою всем показывал, гордился.
– А потом?
– А потом… – Олеся пожимает плечами. – Потом начался обычный север. Холод, тьма, смены, мужики, которые через две недели начинают сходить с ума. Появилась у вас там одна… – она задумчиво щурится, вспоминая. – Светка, кажется. Или Светка – это другая… чёрт, неважно. Молодая, симпатичная, одна, без детей. Сначала они просто в компании зависали. У нас же там всё вместе: столовка, комнаты отдыха, общие пьянки по выходным.
Я сжимаю зубы так, что челюсть начинает ныть.
– И что? – поторапливаю. – Они… просто «зависали»?
– Слушай, – раздражённо бросает Олеся. – Ну ты ж взрослая женщина, а не девочка в розовых очках. Там по-другому не бывает. Сначала они вместе курить стали ходить. Потом одна смена он ей помогает, другая она ему отрабатывать приходит. Потом раз, и кто-то видел, что они из одной комнаты ночью выходили.
Мир вокруг меня сужается до её лица и стука моего сердца в ушах.
– Сколько это длилось? – спрашиваю хрипло.
– Месяц, – после паузы отвечает Олеся. – Может, чуть меньше. Я не календарь. У меня тогда свои тараканы маршировали.
– И все… – слова рвутся наружу, – все на вахте это знали?
– Да не то чтобы прямо все, – кривится она. – Но народ у нас рот не держит. Кто-то видел, кто-то догадался. У меня муж тогда тоже пару раз заикнулся. Типа: «этот твой Серёга, котрым ты мне вечно тыкаешь, он прикинь, жену беременную дома оставил, а сам местную за задницу щупает». Я его осадила, мол, меньше надо в чужие трусы заглядывать, когда у самого морда измазана. Но откуда бы он взял это?
Меня накрывает волной тошноты. Я не знаю, что делать с руками, куда девать глаза.
Они обсуждали меня там как байку: вот, мол, лошица, дома сидит, носки стирает и с пузом таскается.
– Почему ты мне тогда не сказала? – упрямо спрашиваю снова.
Олеся раздражённо дёргает плечом.
– Да потому что, Лар. Я тогда сама верила, что это «один раз», «первый и последний», «ну что с него взять, мужик, выпили». Мужики там так жопу себе морозили, что мне казалось, что если мозгами не поехал уже хорошо. А ты там, в своём мире, с пузом, с обоями, с колясками. И мы потом приехали, а у вас фото везде семейные, вы счастливые, лялька у вас родилась. Я и подумала: ну окей, он сам разрулил, сам решил, что ему надо.
Она вздыхает.
– И да, – добавляет, – я не хотела быть той самой змеёй, которая в чужой дом приносит это говно. Вы бы помирились, зажили дальше, а в итоге виноватой осталась бы я. Типа, без меня всё было хорошо.
Какая-то часть меня понимает эту логику. Большая часть, хочет швырнуть ей в лицо эту чашку.
– Значит, ты решила за меня, – шепчу. – Что мне лучше не знать.
– Не надо делать из меня демона, – устало отзывается Олеся. – Я сама тогда по уши в своём болоте была. Своего ловила по бабам, сопли наматывала. Свою семью не смогла спасти, а ты хочешь, чтобы я за твою отвечала.
Она смотрит на меня тяжело, без злости, но и без нежности.
– А он… – мне кажется, что если я сейчас не спрошу, потом не смогу вообще говорить, – он что? Как он к ней относился?
– Никак, – фыркает она. – Это тебе не кино. Не было там великой любви. Было холодно, скучно и много свободного времени. Она клеилась, он не особо сопротивлялся. Не могу сказать, что он прямо бегал за ней с розами. Но и не виделось, что его туда силком затаскивают. Обычная северная история.
– И как… – я сглатываю, – как это закончилось?
– Как обычно, – пожимает плечами Олеся. – Закончилась вахта. Она потом ещё какое-то время билась головой об стенку, ревела, что он обещал её забрать, жену бросить… – она машет рукой. – Я не знаю, говорил ли он ей это на самом деле или она себе придумала. Сказки «я тебя из этого ада увезу» у нас там многие рассказывают. Но факт: он уехал к тебе. И всё.
Уехал ко мне. Встретила его на вокзале с дурацкой надписью на шарике «добро пожаловать домой».
Я в тот день думала, что от счастья лопну...
Смотрю на Олесю и вдруг очень отчётливо понимаю, что мужа я вообще не знала. Я знала его версию для дома. Усталый, молчаливый, честный, «не такой, как другие».
Версию для работы я никогда не видела. Того, который мог спокойно жить двумя параллельными жизнями. Жена там, баба тут, обещания где-то между сменами.
– Лара, – Олеся наклоняется ближе, в её голосе впервые звучит что-то похожее на сочувствие. – Это было давно. Очень. Он вернулся к тебе. Он с тобой живёт столько лет. Это не роман, который тянется, это… – она ищет слово, – эпизод. Паршивый, грязный. Но эпизод.
– Для него, – выдыхаю. – Для него – эпизод. А для меня – это дырка в жизни на два месяца, про которую мне забыли сообщить.
Она отводит взгляд.
– Я потому и отговаривала, – тихо говорит. – Потому что знала, что ты после этого уже не сможешь смотреть на него, как раньше.
Она поднимает глаза.
– Но ты позвонила. Ты дошла до меня. Ты сейчас задаёшь вопросы. Значит, где-то внутри ты уже готова была услышать не «бред, забудь», а вот это вот.
Я смотрю на свои руки. На кольцо, которое носила столько лет, даже не думая, что муж мне изменял. А может и сейчас изменяет. И сколько еще было этих баб за эти годы?.
– Спасибо, – говорю глухо. – За честность.
Олеся фыркает.
– Не благодари, – отмахивается. – Я невеликая благодетельница. Просто надоело быть кладбищем чужих секретов. Твой хоть один из немногих мужиков, которые потом действительно домой возвращались. И ты для него, как ни крути, не пустое место.
Она откидывается на спинку стула, допивает кофе одним глотком.
– А дальше… – пожимает плечами. – Дальше ты сама. Я свою часть отстреляла.
Я киваю. Внутри пусто и гулко.
Оказывается, можно почти двадцать лет прожить с человеком, быть уверенной, что знаешь его до последней морщинки…
А потом, за один разговор в кофейне, понять, что целый кусок его жизни был спрятан от тебя. И возможно не один...
- 8 -
Домой я шла с неохотой.
На город уже начали опускаться сумерки, фонари зажигались один за другим, витрины блестели, люди торопились по домам. Я шла кругами, делая вид, что просто гуляю, но на самом деле обходила наш дом стороной.
Слова Олеси не просто застряли в голове – они разошлись по венам.
Как будто мне выдали справку: «да, вы официально были дурой».
Когда наконец подхожу к подъезду, уже поздно. В окнах нашей квартиры горит свет. От одной этой мысли становится тяжело дышать.
Там – мой дом. Моя жизнь. Мой муж, Мой муж, который… как минимум однажды делил постель не только со мной.
Хочется развернуться и уйти. Но ноги сами поднимают по ступенькам.
В прихожей пахнет ужином.
Из комнаты Тани доносится смех и обрывки фраз:
– …да нет, он вообще так посмотрел, ты бы видела!.. – потом слышится сдавленный смех дочери.
Снимаю обувь, иду на кухню и остановившись в дверях, прислоняюсь плечом к косяку.
Серёжа стоит у раковины, спиной ко мне. Тёмная футболка, спортивные штаны, босые ступни на плитке. Руки по локоть в мыльной воде. Широкая спина, сильная шея, короткая стрижка. Мой любимый мужчина...
Я так долго смотрела на него с любовью, что сейчас, вглядываясь, ловлю себя на идиотской мысли: будто ищу на нём клеймо. Как на ворованной вещи, где-то же должна быть отметка, что был в чужих руках.
– Ты чего там застряла? – не оборачиваясь кидает он через плечо. – Где была так долго?
От его обычного, спокойного тона горло сводит судорогой. Молчу.
Сергей опускает тарелку в раковину, вытирает руки о полотенце и наконец оборачивается.
Наши взгляды сталкиваются.
В его глазах сначала мелькает привычное: «устала, что ли», а потом всё меняется. Чуть хмурится, взгляд цепко сканирует мое лицо.
– Ну? – он наклоняет голову чуть в бок. – И что опять случилось?
Вопрос простой, тон ровный, но между нами уже натягивается что-то невидимое, как струна.
– Я всё знаю, – говорю тихо.
Муж не двигается. Только глаза чуть сужаются.
– Про что именно? – деловито уточняет Сергей сухим тоном.
– Про вахту, – пожимаю плечами, хотя внутри всё дрожит. – Про Свету. Или как там её звали. Про твои похождения.
На слове «твои» у него дёргаются желваки на скулах.
– И кто же просвятил? – спрашивает зло, облокачиваясь бедром о стол. Руки складывает на груди, мышцы на предплечьях напрягаются под кожей. Выглядит так, будто готовится обороняться.
– Олеся.
Никаких слёз, никаких «как ты мог». Просто факт, от которого в висках стучит.
Сергей медленно выдыхает. Проводит ладонью по лицу, задерживает пальцы на переносице. Я знаю этот жест. Так он делает, когда пытается совладать со своими эмоциями.
– Ну молодец, – бросает хрипло. – Сходила, в дерьме поковырялась. Легче стало?
В его голосе и злость, и какая-то усталость, от которой щемит под рёбрами.
– Нет, – отвечаю честно. – Не стало.
Его взгляд на секунду цепляется за мой, и между нами будто вспыхивает что-то очень знакомое – та самая химия, благодаря которой мы когда-то вообще оказались в одной постели и в одной жизни. Только раньше она притягивала, а сейчас – жжёт.
Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. Вода тонкой струйкой продолжает стекать в раковину, набегая на тарелки. В комнате Таня снова смеётся кому-то в телефоне. У нас на кухне – глухая, вязкая тишина.
Он сжимает пальцы в кулак, словно сдерживается, чтобы не подойти ближе, не схватить меня за плечи.
– И чего ты хочешь сейчас? – спрашивает наконец, без обиняков. В этом весь Сергей: никакой лирики, сразу к сути.
Бывший муж. По осколкам твоей лжи
Ирина Корепанова
- Ты мне изменял на протяжении многих лет, с моей сестрой. Более того, она родила от тебя ребенка. Ребенка, которого вы скинули на меня. Очень удобно!
- Ну, вот такая я сволочь. Придется тебе смириться. – Спокойно отвечает муж. - Я ведь смирился с тем, что ты не можешь подарить мне детей. Сам позаботился об этом. Аньке дочь не нужна, она и возражать не будет, если мы ее удочерим.
- Я не буду врать. Если ты думаешь, что я проглочу обиду, и закрою глаза на твою измену, ты глубоко ошибаешься. Я подаю на развод.
- Не смеши меня, Поля. Развод? Серьезно? Решила поиграть в гордячку?!- Усмехается Никита. - Хорошо, я тебе позволю. Даже можешь переехать на время, но сама потом приползешь. Простишь. Проглотишь, и будешь воспитывать мою дочь, как свою.
На юбилее мужа, я узнала о том, что он изменяет с моей же сестрой, которая родила ему дочь. Он не стал оправдываться, извиняться и говорить, что сожалеет. Напротив, он хочет, чтобы я приняла ее, и воспитала как родную.
https://litnet.com/shrt/enNP
- 9 -
– Я хочу знать правду, – произношу ровно и четко. – А не жить в неведении с человеком, который мне двадцать лет врал. И сейчас стоит и делает вид, что ничего не было.
Сергей коротко усмехается и качает головой, будто я говорю какую-то глупость.
– Повторяю ещё раз, – произносит с упором. – Я тебе не изменял.
Меня переклинивает.
– Не изменял? – не верю собственным ушам. – Ты серьёзно сейчас? После всего, что я услышала? После того, что там знали все?..
Он отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Расстояние между нами сокращается, я буквально чувствую его раздражение физически.
– «Все» – это кто? – спрашивает муж, глядя сверху вниз. – Пьяные мужики и бабы, которым скучно? Они мало чего там знали. Они языком чесали.
Интонация негромкая, но жёсткая. На виске бьётся жилка.
– Ты правда думаешь, – продолжает, не отводя взгляда, – что кто-то там сидел и вёл хронику моей личной жизни? Большая часть в город на выходные сваливала, ко вторым семьям, а остальные со своими же по углам зажимались. Им было когда за мной следить?
– Олеся сказала… – начинаю, чувствуя, как пересыхает во рту.
– Олеся, – грубо перебивает Сергей. – Тётка, у которой собственный муж по бабам шлялся, пока она по сайтам знакомств шарилась. Она, конечно, очень достоверный источник.
Тон буквально сочится презрением, но я вижу, как ее бомбит. Значит, попало точно в цель.
– Она назвала имя, – говорю уже ровнее, хотя внутри всю трясёт. – Рассказала, как это было. В какие смены, какие выходные. Знаешь, что самое мерзкое? Всё сходится. Даже тот день, когда ты… пропал на сутки, а потом рассказывал мне сказки про минус сорок и выключенную вышку.
Блефую, но...
Муж молчит. В глазах у него плещется злость. Но не бешенство, а какая-то холодная, управляемая.
– Скажи мне прямо, Серёж, – делаю шаг навстречу сама. – Было это или нет.
Мы стоим почти вплотную. Он смотрит сверху вниз, не отворачиваясь.
– Было.
Просто так. Без оправданий, без «но».
Мир на секунду наклоняется.
– Один раз? – спрашиваю тихо.
Он безрадостно усмехается.
– Хочешь счётчик поставить? – бросает нагло. – Пальцев хватит?
От его слов в животе будто что-то рвётся. И одновременно между нами искрит так, что кожу обжигает.
– Боже… – выдыхаю, на секунду прикрывая глаза, потому что картинка плывёт.
– Лар, – произносит Сергей вкрадчиво, – не накручивай себе лишнего. Там не было половины того, что ты сейчас дорисуешь. Пара пьяных ночей между сменами, в конуре размером с кладовку. Ни романа, ни роз, ни «я тебя увезу, жену брошу». По трезвому она мне не упёрлась даже как собутыльник.
Он замолкает, потом, не отводя взгляда, добавляет:
– Это была моя дурь. Моя ошибка. Самый стыдный, грязный кусок моей молодости. Я за него расплатился. Каждый раз, когда домой возвращался и смотрел тебе в глаза. Когда Таню на руках держал. Я себя за это дерьмо сожрал куда больше, чем ты сейчас можешь.
– А я за него чем расплатилась? – спрашиваю с горькой усмешкой. – Тем, что двадцать лет считала тебя верным. Любящим.
– Я и есть такой, – припечатывает муж. – Уже много лет. И если бы не бабьи языки, мы бы спокойно дальше жили, как жили.
Я сухо усмехаюсь:
– Как благородно. Ты берёг, значит, все эти годы нежную психику жены, да?
– Да, мать его, – срывается он, резко. – Именно. Потому что я, может, и вёл себя как кобель, – коротко щурится, – но это было до того, как я понял, что могу всё потерять. Я выбрал тебя. Нас. И ту ошибку закопал так глубоко, как только мог.
Воздух густой, как перед грозой.
– Я не хочу жить без тебя, – произносит муж уже спокойнее. – Вот и весь расклад.
От его близости к горлу подкатывает тошнота и одновременно предательское желание уткнуться в плечо, как раньше. Я силой держу себя на месте.
– А я, – слова вырываются из меня с трудом, – не хочу жить с человеком, которого больше не знаю.
Фраза висит между нами, как приговор.
Сергей какое-то время молчит. Смотрит долго. Потом выпрямляется, становится выше, шире, как будто вырастает в два раза больше.
– Не смеши, – припечатывает недовольно. – Ты меня знаешь лучше всех на этом свете. И именно поэтому стоишь тут и не орёшь, а разговариваешь нормально.
– Я с тобой разговариваю, Серёж, чтобы сказать, что не буду больше так. Я не буду жить рядом и делать вид, что ничего не было.
Я чувствую, как по спине бегут мурашки от страха, от решимости, от того, что слова уже не заберёшь обратно.
– И куда ты это собралась, Лара? – тон тихий, почти ласковый, от чего становится только холоднее.
– Куда угодно, – произношу уверенно. – Лишь бы подальше от твоей лжи. Что мешало тебе ещё где-нибудь ошибиться за эти годы, а потом так же благополучно об этом забыть?
У него на лице меняется выражение.
– Лара, это было один раз, – рычит, сдержанно, но так, что кожа мурашками покрывается. – О-дин. Ты серьёзно готова похоронить всё из-за одной моей ошибки?
– Да. Ошибкой был ты. А я все годы просто ходила с закрытыми глазами и не видела всего уродства.
– Не отпущу, – произносит Сергей чётко и упрямо. – Хочешь – злись. Хочешь – презирай. Спи в другой комнате, бей посуду, жги мои вещи на балконе. Но я тебя не отпущу.
Смотрит на меня тяжелым взглядом, давая понять, что не шутит и добавляет:
– Я свою жизнь из-за чужих пересудов рушить не собираюсь. Что бы там тебе ни нашептали.
Из комнаты Тани доносится:
– Мам, а что у нас на ужин?
Я смотрю на этого мужчину напротив. На своего мужа. На того, кто одновременно и моя боль, и моя опора. В груди что-то сжимается до маленького, чёрного комка.
– Посмотрим, – говорю холодно.
Разворачиваюсь и выхожу из кухни, чувствуя на затылке его разгневанный взгляд.
Бывший муж. Я всё ещё помню
Таня Поляк
- Рабочая штука? – спрашиваю у Дениса, кивая на пояс.
- Ты никогда не жаловалась, - усмехается он.
- Не смешно, Бессонов.
Подхожу к нему и, глядя в его глаза, достаю из чехла на поясе электрошокер.
- Я одолжу? – спрашиваю с милой улыбкой.
- Пользоваться хоть умеешь?
- На себе дашь попробовать?
- Да без проблем.
Денис поднимает футболку, обнажая плоский живот с кубиками пресса и дорожкой волос, уходящей за пояс (ох, как я сходила по ней с ума раньше).
Так, соберись, Бессонова! Такой шанс тебе дают.
С милой улыбкой, нажимаю на красную кнопку. Треск такой неприятный. Передёргивает даже. Но я действую. Не думаю. Касаюсь электродами кожи. Денис даже не дёргается.
- Бьёшь, значит, любишь, - говорит, подмигивая, на что я фыркаю.
- Я пошла. У меня важное дело. Надеюсь, не увидимся больше.
- Не надейся, - летит мне в спину.
https://litnet.com/shrt/b--C
- 10 -
В спальню я захожу полная решимости.
Вроде всё как прежде. Тот же ковёр, тот же комод, кровать, на которой мы спали полжизни. Только я смотрю на всё теперь иначе, будто на чужой номер в гостинице.
Открываю шкаф, дёргаю дверцу резче, чем надо. Плечики звякают. Беру его рубашки, футболки, складываю на кровать. Руки дрожат, приходится прикусывать губу, чтобы не выругаться вслух.
За спиной слышу шаги. Сергей, конечно, не остался на кухне.
Он встаёт в дверях, опирается плечом о косяк, складывает руки на груди. Скользит по мне темным, недовольным взглядом.
– Ларис, – предостерегает меня . – Это эмоции. Потом пожале ешь.
Я молча беру с полки его джинсы, кидаю к футболкам. Носки сметаю кучей, вообще не разбирая. Ищу взглядом во что это всё положить. Разворачиваюсь к комоду.
Сергей уже догадался что именно мне нужно и сам вытаскивает из-под кровати свою дорожную сумку.
– Успокойся, – продолжает, протягивая ее мне. – Мы нормально поговорим. Времени у нас много, никто нас никуда не гонит. Пошли ужинать.
– Ешь сам, – отрезаю, даже не глядя на него.
Дергаю молнию, сумка раскрывается. Я начинаю запихивать вещи внутрь. Методично, немного рваными движениями, но в целом достаточно аккуратно, чтобы самой от себя не тошнило.
– Лар, – он делает шаг ближе ко мне, – я серьёзно. Ты сейчас просто злая. Утром проснёшься и будет совсем другая картинка.
– Картинка, Серёж, – отвечаю резко, – изменилась девятнадцать лет назад. Мы просто сейчас к ней подтянулись.
В этот момент дверь в спальню открывается шире, и в проёме появляется Таня. В руке телефон, а на лице легкое замешательство.
– Предки, мы есть будем? – она окидывает нас взглядом. – И что у вас… – замирает, видя сумку и ворох отцовских вещей на кровати. – Ого. А это у нас что за выселение?
Секунду я колеблюсь. Можно сказать «ничего», «папа на дачу переезжает», «выйди и не лезь». Но линии уже пересечены.
– Папа мне изменял, – выдаю спокойно. – И мы с ним разводимся.
В комнате наступает тишина такая, будто звук выключили.
Таня часто моргает. Смотрит на меня, на отца, снова на сумку.
– Чего? – спрашивает наконец. – Мам, это шутка такая, да?
Сергей резко разворачивается ко мне.
– Обалдеть, Лариса, – выдыхает зло. – Ты совсем, что ли? При ребёнке вот это вот, сейчас?
– Она не ребёнок, – отрезаю. – Она имеет право знать, что происходит.
– Она имеет право не слышать, как её мать на эмоциях разносит семью к чёртовой матери, – бросает разгневано Сергей. – Ты сейчас не просто мне мстишь, ты её под раздачу подставляешь.
– Я не… – начинается Таня, голос у неё ломается. Она нервно поправляет хвост, потом, наоборот, распускает волосы. – Подождите. Пап, ты… правда изменял?
– Тань, – он пытается смягчить тон, – это было сто лет назад. До тебя, грубо говоря. Мы…
– Было, – перебиваю. – И он мне об этом врал. Всё это время.
Таня прикусывает губу, смотрит на Сергея, как будто впервые видит.
– Класс, – произносит она глухо. – Просто супер. Спасибо, что выбрали вечер честности именно сегодня...
– Так, – Сергей рывком пододвигает к себе сумку. – Всё. Лара, хватит цирка при ребёнке. Хочешь меня выгнать, поговорим вдвоём.
– Я не хочу говорить вдвоём, – не соглашаюсь с ним. – Я решила. Я не буду жить с человеком, который меня предал.
– Ты сейчас всё закапываешь, – он повышает голос. – Понимаешь? Не только меня. Всё. Дом, нормальную жизнь, вот её тоже, – кивает на Таню. – И путь назад будет сложный, если вообще он будет.
– Думать об этом нужно было девятнадцать лет назад, – выдаю флегматично. – До того, как спал с другой бабой и врал мне в глаза. А может и не с одной, а может и год назад. Я теперь уже во всё поверю, Серёж..
Муж сжимает зубы. Потом резко наклоняется к кровати, начинает сам сгребать свои вещи в сумку. Рубашки летят, сворачиваясь в комки, джинсы, ремень. Ткань сумки под его рукой трещит.