- -
- 100%
- +
Ранняя осень разливается в парке тёплыми оттенками. Листья под ногами шуршат, а воздух пахнет увяданием и сладкой ватой, которую продают у входа. Я держу Соню за руку. Её пальчики цепко обхватывают мои, словно это единственное, что удерживает её в этом мире, который часто кажется ей слишком громким, слишком ярким, слишком непонятным.
Мы только вышли из реабилитационного центра. Это место всегда давит на меня своей стерильной “добротой”: белые стены, игрушки, аккуратно расставленные на полках, лица специалистов, которые стараются выглядеть дружелюбно, но от их взгляда мне хочется провалиться сквозь землю.
Каждый раз там — испытание. Не только для Сони, но и для меня. Иногда я думаю, что эти часы, которые мы проводим в центре, вытягивают из меня последние силы. Сидеть в коридоре, слушать приглушённые голоса за дверью, наблюдать, как другие родители нервно расхаживают от стены к стене или пьют кофе из автоматов... Всё это кажется бесконечным.
Но для Сони это важно. Я вижу, как постепенно, крошечными шажками, она меняется. Неделю назад она впервые сказала слово «мячик» в ответ на вопрос психолога. Я чуть не расплакалась прямо там, в кабинете. Ради таких моментов я готова проходить через это снова и снова, даже если после этих занятий она усталая, раздражённая, будто её вынули из знакомой оболочки и заставили жить без неё.
Сейчас её ножки громко топают по асфальту, она идёт быстро, вздрагивая от каждого резкого звука — крика ребёнка на детской площадке, далёкого лая собаки. Её глаза беспокойно бегают, она дёргает меня за руку, будто боится, что если отпустит, то сразу потеряется в этом шумном, огромном мире.
– Ма-а... кач-ча, – говорит доченька. Её голос тонкий, неуверенный, но для меня он звучит как мелодия. Она так редко говорит что-то сама, так редко делится тем, чего хочет.
– Качели? Хочешь на качели? – спрашиваю я, стараясь звучать спокойно, хотя в груди снова всё сжимается. Каждый раз, когда она произносит слово, внутри меня смешиваются радость и страх. А вдруг качели заняты, и это разрушит весь её хрупкий мир? Она расстроится…
Соня кивает, не смотря на меня. Её мир сейчас — это шум, листья, качели, которые она хочет раскачать до бесконечности, чтобы заглушить этот хаос.
– Пойдём, – я веду её к площадке.
Сергей снова не смог нас забрать, сказал, что занят. Как всегда.
Иногда мне кажется, что он слишком легко говорит это слово — "занят". Легче, чем "приду" или "помогу". В последнее время всё чаще я ощущаю, как между нами растёт огромная пропасть. Когда-то она была просто тонкой трещиной, почти незаметной, но теперь я её вижу и чувствую. Сергей словно живёт в другом мире, где нет места для наших проблем, наших детей, наших с Соней реабилитационных центров.
Качели заняты, и Соня начинает нервничать, ёрзать, её пальчики сжимаются сильнее. Я чувствую её беспокойство, вижу, как её глаза сужаются, как она кусает губу, готовая сорваться в крик.
– Сонечка, подожди немного, ладно? – шепчу я, обнимая её за плечи. Моя рука ложится ей на спину, стараюсь её успокоить, но сама не могу избавиться от чувства тревоги.
Она топает ногой, но не плачет. Внутри у неё буря, я знаю это. Её мир всегда на грани — достаточно одного неправильного слова, звука, чтобы он рухнул.
И тогда я вижу мужа.
Моё сердце замирает, будто мир остановился. Детские голоса, смех, шелест жёлтых листьев под ногами — всё это становится далёким и глухим, как будто я смотрю на всё через толстое стекло.
Сергей. Он сидит на лавке у фонтана, всего в нескольких метрах от нас.
Я не сразу понимаю, что вижу. Его улыбка кажется мне чужой — слишком лёгкой, слишком яркой. Она не похожа на ту, что он когда-то дарил мне. Это не тот человек, который последние месяцы смотрел на меня с пустыми, уставшими глазами и говорил односложные фразы.
Рядом с ним женщина. Молодая, с тёмными волосами, собранными в хвост. На ней тонкий свитер, который подчёркивает её изящную фигуру. Она смеётся, и её смех звучит как вызов. Перед ними мальчик. Маленький, светловолосый, лет трёх.
Сергей протягивает мальчику огромный моток розовой сахарной ваты. Он смеётся, берёт ребёнка на руки и кружит, как будто это самое естественное для него занятие.
Я не могу оторвать взгляд. Моё тело будто налито свинцом, ноги приросли к земле. Внутри всё рушится, как карточный домик.
– Ма-а... кач-ча! – Соня дёргает меня за руку, и я вздрагиваю, словно выныриваю из-под воды.
Резко поворачиваюсь к дочери. Её лицо напряжено, брови сведены, рот приоткрыт. Её состояние хрупкое, как стекло. Я знаю этот взгляд, знаю этот тон, который может в любой момент перейти в плач. Но я не могу сосредоточиться на ней, на её мире. Сейчас я ужасная мать.
Сжимаю её руку крепче и смотрю снова на Сергея.
Он кружит мальчика. Кружит так, как никогда не кружил Соню. Или Машу. Или Диму. Моих детей. Наших детей.
Когда в последний раз он был с ними в парке? Когда он смеялся с ними, играл с ними, уделял им хотя бы час? Я даже не могу вспомнить. В последнее время всё сводилось к его раздражённым взглядам и коротким репликам: "Я устал", "Не сейчас", "Ты же справишься".
Я всегда справлялась.
Но видеть это сейчас, как он улыбается чужому ребёнку, отдаёт ему своё время, свою теплоту, — это разрывает меня изнутри.
Между нами давно появилась пропасть. Я чувствовала её. Эта трещина шла прямо через нас, через наш дом, через наше "мы". Я пыталась её игнорировать, закрывала глаза, говорила себе, что всё наладится. Но как же я ошибалась. Она становилась всё глубже, пока не превратилась в бездонную яму.
– Ма-а…– Соня снова дёргает меня. Её голос дрожит, и я понимаю, что ей тоже плохо.
Этот парк, эти качели — всё это должно было стать её безопасным местом после долгого дня в реабилитационном центре.
Но теперь я боюсь. Боюсь, что она увидит Сергея. Боюсь, что она узнает его и захочет побежать к нему. Она ведь каждый день ждет его...
Что будет, если она побежит к нему сейчас, если увидит, как он держит на руках другого ребёнка, как смеётся с этой женщиной?
Я представляю её лицо, если он оттолкнёт её. Или ещё хуже — если Сергей попытается объяснить это. Она не поймёт. Она не сможет понять. Это будет слишком для неё. Для нас обеих.
Я обнимаю её крепче, будто пытаясь защитить и её, и себя.
– Пойдём домой, – шепчу, но мой голос звучит чужим.
Я осторожно разворачиваюсь, чтобы увести Соню подальше. Не знаю, замечает ли Сергей нас. Может быть, он увидел и сделал вид, что не заметил. А может, он действительно так поглощён этим моментом, что ничего не замечает.
Сонечка слегка дёргается в моих руках, её пальцы крепко обхватывают меня за плечи. Она начинает плакать. Слышу ее всхлипы и дыхание у своего уха, и это единственное, что удерживает меня на ногах.
Когда оглядываюсь в последний раз, я вижу только мужа с этим мальчиком на руках и розовую сахарную вату. Этот образ останется со мной навсегда.
Муж, который готов подарить счастье кому угодно, но только не нам.
Глава 2
Лежу на кровати, глядя в потолок, но сна нет. Сквозь щель в занавесках пробивается тусклый свет фонаря, разливаясь по комнате слабым полумраком. Сергей ещё не вернулся. Опять.
Я прислушиваюсь к звукам дома. В детской всё тихо. Маша спит глубоко, как всегда. Ей четырнадцать, и она кажется такой взрослой, но в её лице всё ещё прячется что-то детское, особенно когда она спит, спрятавшись под одеялом с головой. Дима, наоборот, часто ворочается. Я слышу, как он бормочет что-то во сне, и думаю: может, это потому, что он чувствует напряжение, которое витает в нашем доме.
А Соня... Соня засыпает только после долгих ритуалов. Сегодня это была её любимая сказка. Я лежала рядом, шептала ей слова, которые повторяла уже сотни раз, и чувствовала, как её дыхание становится ровным. Её маленькие пальчики держали меня за руку до самого конца, и я не могла пошевелиться, пока они наконец не разжались.
Доченька очень боится перемен. Её успокаивают предсказуемость, знакомые звуки, мой голос. Но сегодня она была особенно неспокойна. Ужин, который я готовила для всех, превратился в балаган, когда Сергей снова не пришёл.
– Мама, а папа не придёт? – спросила Маша, сделав вид, что её вопрос между прочим.
Я заставила себя улыбнуться, как всегда.
– Он работает, милая. У него важные дела.
Дима скривился, уткнувшись в тарелку. Я видела, что он не верит мне, но ничего не сказал.
Соня начала раскачиваться на стуле, её лицо напряглось. Внутри неё явно нарастала тревога. Она не любит, когда кто-то из нас отсутствует, особенно если это Сергей. Её мир строится на маленьких стабильностях, на привычках. А мамино спокойствие, к сожалению, зависит от того дома папа или нет.
Мне пришлось обнять её, отвести в комнату и час успокаивать. Она не кричала, но её глаза были полны слёз, она цеплялась за меня, как утопающий за спасательный круг. Я говорила, что всё хорошо, что папа придёт завтра, что мы проведем день вместе. Лгала. И каждый раз, когда это делаю, мне становится чуть тяжелее дышать.
Когда Соня наконец уснула, я вернулась в кухню, где Маша уже убирала посуду.
– Я помогу, мам, – сказала она тихо, глядя на меня с таким пониманием, что мне захотелось плакать.
Но я не могу позволить себе плакать.
Теперь я лежу здесь, в этой темноте, и думаю о своем муже. Он обещал прийти на ужин. Снова. И снова я поверила. Как будто что-то могло измениться. Но часы тикают, минута за минутой, и ничего не меняется.
С годами я научилась чувствовать его отсутствие задолго до того, как он не приходит домой. Сергей вроде бы есть в нашей жизни — но по факту его нет. Он говорит со мной, но это формальные фразы. Смотрит, но не видит.
Раньше я думала, что это просто усталость. Дети, особенно Соня, требуют много внимания. Я знала, что наша жизнь тяжёлая. Но это была наша жизнь. Я верила, что он всё ещё здесь, что он всё ещё мой Сергей.
Но теперь я сомневаюсь. Эта трещина между нами становилась всё больше. Когда она началась? В тот год, когда Соне поставили диагноз? Я помню тот день, как будто это было вчера. Мы сидели в кабинете врача, держась за руки, и я чувствовала, как его пальцы дрожат. Он тогда сказал: "Мы справимся, Мира. Я с тобой."
Может, он тогда действительно верил, что сможет. Или это началось раньше, когда мы узнали, что у нас будет третий ребенок? Решиться в сорок на такое было нелегко… Может, именно тогда, я и перестала быть для него женщиной, став только матерью его детей?
Я чувствую эту трещину. Она как зияющая рана, которая больше не заживает. Сергей больше не мой. Мы всё ещё вместе, но каждый день я теряю его всё больше. Мысли мои прерывает щелчок дверного замка.
Глава 3
Я слышу, как открывается входная дверь. Его шаги тихие, как всегда, когда он возвращается поздно. Сергей никогда не шумит. Он словно пытается раствориться в ночи, избежать лишних слов, лишних вопросов.
– Ты задержался, – говорю я, не поднимая головы.
Муж заходит в спальню и молча включает ночник. Свет мягко освещает его лицо, и я вижу, как он хмурится. Раздражение — первый знак того, что разговор пойдёт тяжело.
– Работа, – коротко бросает он, снимая куртку.
– До двух ночи? – я сажусь на кровати, скрестив ноги, и смотрю на него.
– У нас проект горит. Я тебе уже говорил.
Его голос спокойный, отрешенный, неживой, как всегда. Но я чувствую под этой оболочкой что-то ещё — он явно готовится к обороне.
Собираюсь с мыслями, но воспоминание из парка снова накатывает, будто кто-то нажимает кнопку «воспроизвести»: женщина, ребёнок, его смех.
– Серёж, я сегодня видела тебя.
Он резко оборачивается. Его взгляд становится колючим, а плечи напрягаются.
– Что ты хочешь этим сказать? – хмыкает он сухо, почти предупреждающе.
Я не отвожу взгляда.
– Я видела тебя в парке. С какой-то женщиной. С мальчиком. Кто они, Серёж?
Мои слова, казалось бы, спокойные, отдают горечью, застревающей в горле. Внутри меня борются гнев и страх.
Муж молчит. Несколько секунд. А я считаю удары сердца, каждый из которых кажется ударом молота.
– Это не твоё дело, – говорит он наконец. Хлестко. Грубо.
Я моргаю, чувствуя, как внутри что-то разрывается.
– Не моё дело? – повторяю я, стараясь удержать голос ровным. – Ты серьёзно? Мы двадцать лет вместе, у нас трое детей. Как это может быть не моим делом?
– Мира, ты всегда делаешь из мухи слона. Не нужно усложнять.
– Я усложняю? – встаю с кровати, чувствуя, как волна гнева поднимается выше. – А ты когда-нибудь думал, что я просто пытаюсь понять, что происходит? Кто эта женщина? Кто этот мальчик? Это твой ребёнок?
Он вскидывает голову, и я вижу, как на его лице мелькает тень раздражения, смешанная с нервозностью.
– Это не важно, – говорит Сергей, избегая моего взгляда.
– Да что ты заладил “не важно”? – мой голос становится тише, но от этого напряжение в комнате только растёт. – Это очень важно, Сергей. Я не понимаю тебя. Чего ты добиваешься? Зачем так себя ведешь?
Он молчит. Дольше, чем я могу выдержать.
– Ты просто устала, Мира. Тебе надо отдохнуть. Как и мне. Я тоже очень сильно устал от тебя. От вас, – говорит Сергей, глядя мимо меня.
Его слова ударяют так резко, что я сначала не нахожу, что ответить. Они висят в воздухе, холодные, острые, отравленные ядом.
– Устал? – наконец говорю я, чувствуя, как внутри меня всё закипает. Мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. – Мне отдохнуть? Ты ведь даже понятия не имеешь, каково это — каждый день бороться за слово, за взгляд, за улыбку своей дочери. Нести на своих плечах всё. Дом, быт, троих детей…
Сергей усмехается, но в этом жесте нет тепла.
– Ну а зачем ты их родила? – его слова звучат холодно, отрезающе, словно нож.
Я замираю. Эти пять слов отбирают у меня дыхание, будто кто-то ударил меня в живот. Мой взгляд невольно падает на него, пытаясь найти хоть что-то в его лице — сожаление, раскаяние, что угодно. Но там ничего нет.
– Ты серьёзно? – шепчу я, и мой голос дрожит, хотя я стараюсь держать себя в руках. – Ты действительно сейчас это сказал?
– Да, серьёзно, – он говорит это ровно, без колебаний. – Ты хотела большую семью. Много детей. А теперь жалуешься.
– Это не жалобы, – я качаю головой, не веря своим ушам. – Да, я хотела. Я хотела семью. Настоящую семью, где все вместе, где есть любовь, где есть поддержка. А что сделал ты? Ты просто оставил меня одну, Сергей. Нашел себе кого-то…
– Ты знала, что это будет сложно, – он пожимает плечами. – Я сразу говорил, что не могу всё время быть рядом.
– Быть рядом? – мой голос повышается, но я быстро осекаюсь, чтобы не разбудить детей. – Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? К черту твое присутствие. Мы уже давно привыкли, что тебе на нас плевать.
– Потому что я больше не могу так жить, – резко отвечает он. Его голос наконец дрогнул. Но не от вины, а от раздражения. – Я устал, Мира. Постоянные проблемы, Соня, твои истерики. Это всё слишком.
– Ты вообще слышишь себя? – возмущаюсь я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Ты говоришь, что Соня для тебя — это слишком? Что наши дети — это слишком?
Он молчит. Несколько долгих секунд. А потом выдыхает, глядя куда-то в пол.
– Я не хочу такой жизни.
Эти слова обрушиваются на меня, как лавина. Я чувствую, как ноги подкашиваются, и опускаюсь обратно на кровать. Смотрю на него, но передо мной уже не тот человек, за которого я когда-то вышла замуж.
– Тогда скажи мне, Сереж, – начинаю я медленно, с трудом выговаривая каждое слово, – что ты хочешь? Уйти? Начать всё заново? С кем-то другим?
Муж не отвечает. И его молчание говорит больше, чем любые слова.
– Поняла, – шепчу, отворачиваясь, чтобы он не видел слёз, которые я больше не могу сдерживать.
Сергей молча выходит из комнаты. Я слышу, как захлопывается дверь в ванну.
И в этот момент понимаю, что что-то в нашей жизни сломалось окончательно.
Глава 4
Я лежу в темноте, глядя в потолок, и слышу, как за стеной шумит вода. Сергей в ванной. Звук капель, бьющих о кафель, режет тишину. Обычно этот звук был бы успокаивающим, но сейчас он отзывается в моей голове гулкой болью.
Закрываю глаза, но передо мной снова всплывает его лицо, холодное, отстранённое. Эти слова… Душа разрывается, а слёзы текут, даже когда я пытаюсь их остановить.
Зачем ты их родила?
Он ведь сам хотел детей. Я помню его счастливое лицо, когда забеременела Машей. Он носил меня на руках, целовал мой живот, рассказывал, как будет учить нашу дочь кататься на велосипеде, как будет ей читать книги перед сном.
Когда родился Дима, муж тоже сиял. Строил планы, покупал игрушки, которые казались слишком сложными для малыша, но он так хотел быть рядом. Он сам укладывал их спать, возил Машу на занятия, учил её плавать, учил Диму ловить мяч. Сергей был настоящим отцом.
И даже когда я узнала о своей поздней, случайной беременности Соней, он не отвернулся. Мы оба были растеряны. Мне было сорок, у нас уже было двое детей. Я боялась, что возникнут трудности по женской части, что нам не хватит сил.
– Мы справимся, – сказал он тогда, беря меня за руку. – Аборт? Нет. Это наш ребёнок. Мы дадим ей всё.
Я помню его улыбку, когда Сергей гладил мой живот. Он выбирал имя. Говорил с Соней, ещё когда она была внутри. А теперь… Теперь мой муж говорит, что я усложнила нашу жизнь, что именно я виновата.
Как он мог? Когда он изменился?
Я вытираю лицо тыльной стороной руки, но слёзы не останавливаются.
Что будет с детьми, если он уйдёт?
Маша взрослая. Она сильная, но я знаю, что она уже понимает, что что-то не так. Дочь видит, как я пытаюсь улыбаться через силу, как мы с Сергеем избегаем друг друга. Дима… Он всё ещё верит, что папа его герой. Каждый раз, когда Сергей не приходит на его матчи, сынок прячет разочарование, но я вижу, как это его ранит.
А Соня… Она даже не сможет выразить словами свою боль. Она просто будет раскачиваться, кричать, плакать, когда мир вокруг неё начнёт рушиться. Как я смогу ей объяснить, что папа больше не придёт?
Шум воды стихает. Я слышу, как Сергей выключает душ, открывает шкафчик. Шорох его движений кажется оглушительным.
Его слова, сказанные недавно, снова всплывают в памяти: "Ты похожа на скелет. Вечно замученная и ненакрашенная."
Тогда я усмехнулась. Как будто у меня есть выбор. Каждый день — это борьба. Утро начинается с крика будильника, и я сразу включаюсь в гонку. Завтрак, школа, Соня, её занятия, Машины проблемы, Димины вопросы. День превращается в балаган из задач, которые никто, кроме меня, не решит.
Нет времени на отдых. Нет времени на себя. Я превратилась в мать, в машину, которая делает, решает, работает, но не живёт.
А муж? Видимо, он хотел лёгкости, той, что была раньше. Хотел женщины, которая всегда улыбается, всегда выглядит идеально. Но я не могу быть ею. У меня нет на это сил.
"Как мне быть дальше?" – этот вопрос звучит в голове, как заезженная пластинка.
Я не могу просто всё бросить. У меня нет права сломаться. Но мысль о том, что ждет впереди, давит, словно бетонная плита.
Финансово я полностью завишу от Сергея. Он зарабатывает. Я веду домашний быт, занимаюсь детьми, выступая в роли их якоря. Я не могу работать, потому что всё моё время принадлежит Соне. Каждая минута моего дня подчинена её миру — хрупкому, непредсказуемому. Её занятия, терапия, даже простая прогулка требуют полной концентрации. Иногда кажется, что если я хотя бы на секунду отвлекусь, всё развалится.
Соня — это мой смысл. И Машу с Димой я люблю до боли. Но… что теперь? Если он уйдёт, как я смогу справиться одна? Как я найду средства, чтобы обеспечить лечение Сони, чтобы поддерживать стабильность для всех троих?
Мои мысли возвращаются к тому мальчику. Кто он? Почему Сергей держал его так, словно тот был ему родным? Почему его лицо, его жесты казались такими тёплыми, такими… отцовскими?
Кто эта женщина? Почему она сидела рядом с ним, как будто они семья? Как давно они вместе?
Я хочу найти ответы, но боюсь их. Что, если этот мальчик — его сын? Что, если у него уже давно другая жизнь, и мы для него лишь обуза?
Внутри нарастает отчаяние, холодное, липкое, заполняющее всё. Но за ним приходит злость. Жгучая, как пламя. Я больше не могу закрывать глаза на его поведение. Не могу больше терпеть его холодность, его ложь, его пренебрежение.
Я не знаю, как быть дальше. Сейчас всё кажется бесконечным туннелем без света. Но знаю одно: я не позволю ему уничтожить то, что осталось от нашей семьи.
Вдыхаю глубже, сажусь на кровати и обхватываю себя руками, словно пытаюсь удержать себя в целом состоянии. Душа рвётся на части, но я знаю, что должна держаться. Ради детей. Ради Сони. Ради себя самой.
Если я позволю себе сломаться, кто поднимет меня? Кто поднимет их?
Сергей выходит из ванной, его шаги гулко звучат в тишине. Он стелет себе в зале на диване.
Заставляю себя подняться с кровати. В ванной по-прежнему висит пар после душа. Запах шампуня мужа напоминает о днях, когда я ждала возвращения Сергея, чтобы просто поговорить, быть рядом. Сейчас же этот запах лишь усиливает ощущение пустоты.
Я гляжу на своё отражение в запотевшем зеркале. Серое лицо, тени под глазами, волосы собраны в небрежный пучок. Я провожу пальцем по запотевшему стеклу, открывая часть своего лица.
Скелет…
Я улыбаюсь себе в зеркале — сухо, горько. Пусть так. Я похожа на скелет, но этот скелет держит на своих плечах все. И я не сдамся.
Глава 5
На следующее утро просыпаюсь рано. Свет за окном ещё мягкий, он ложится на стены золотистыми полосами. Дома тихо, только часы в гостиной мерно тикают.
Выскальзываю из кровати, стараясь не разбудить детей. Соня в эти моменты похожа на ангела. Её личико расслаблено, дыхание ровное, но я знаю, как быстро эта тишина может смениться бурей.
На кухне ставлю чайник и открываю холодильник. Пустые полки заставляют меня поморщиться. Сергей всегда был против больших закупок, говорил, что это бесполезная трата денег.
"Покупай все по мере необходимости," – любит говорить он.
Но теперь я смотрю на это иначе. Как мне одной обеспечить троих детей? Я ловлю себя на мысли, что последние годы не делала ничего для себя. Даже деньги, которые Сергей переводил, всегда уходили на оплату терапий для Сони, кружки Димы, одежду Маши.
Чайник закипает, наполняя кухню мягким шипением. Я наливаю себе чашку чая и смотрю в окно.
Мне нужно что-то менять.
Мысль об этом мальчике из парка снова всплывает в голове. Она мучает меня, гложет, как заноза. Кто он? Если Сергей ушёл из нашей жизни ради другой семьи, то я должна знать правду. У меня нет никаких сил оставаться в неведение.
В это время дверь детской тихо приоткрывается и выходит Маша, заспанная, с растрёпанными волосами.
– Мам, ты чего так рано встала? – шепчет она, зевая.
– Да что-то не спится, солнышко, – я улыбаюсь ей и машу рукой. – Иди сюда, завтракать будем.
Маша подходит ко мне, обнимает, уткнувшись носом в моё плечо.
– У вас же с папой всё хорошо, правда? – спрашивает она тихо, но в её голосе есть что-то напряжённое.
Я закрываю глаза, подавляя всколыхнувшуюся бурю эмоций внутри. Неужели, она что-то слышала вчера? Видимо, да, просто так бы она не стала задавать подобных вопросов.
– Конечно. Все будет хорошо, – отвечаю я, крепче обнимая ее. Но обещание звучит в моей голове не для неё, а для самой себя.
После завтрака, который я едва ощущаю на вкус, я убираю посуду и думаю о том, с чего начать. Сергей уехал рано, оставив после себя лишь звук захлопнувшейся двери. Я даже не видела его перед уходом, но меня это уже не удивляет.
Маша ушла в школу, как всегда, самостоятельно собрав свои вещи. Она всё делает молча, без вопросов, только иногда бросая на меня внимательные взгляды, которые делают боль ещё сильнее. Она всё чувствует.
Дима забрался на диван с планшетом, он сегодня дома, так как только переболел простудой. Педиатр советовала еще пару дней провести вне школы. А Соня сидит на полу в гостиной, аккуратно раскладывая кубики в определённой последовательности. Её движения точные, почти механические, и я наблюдаю за ней с нежностью и тревогой. Каждый раз, когда кубик ложится не так, как она задумала, её лицо напрягается, а я сжимаю кулаки, чтобы не вмешиваться. Она должна справляться сама.
Но мои мысли всё равно возвращаются к нему. К Сергею. К его словам: "Зачем ты их родила?"Как он мог сказать это? Как он мог забыть, как мы вместе радовались каждой беременности? Его счастливое лицо, когда он держал новорождённую Машу, его горделивые речи о том, как Дима играет в футбол. И даже Соне, неожиданной, поздней, он радовался.