- -
- 100%
- +
– Потише.
– Почему? Пусть слышит! – я швыряю куртку на стул, смотрю ей прямо в лицо, ощущая, как внутри поднимается ярость, обида, злость, отчаяние, — всё сразу. Сейчас мне отчаянно хочется разозлить Миру, вытащить из неё эмоции, заставить показать, что ей не всё равно. Что она не такая бесчувственная, как делает вид. – Пусть все знают, что ты решила лишить меня всего, что только можно!
Она закрывает глаза, проводит рукой по лицу, потом смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом. Губы сжаты в тонкую линию, но я вижу в ней усталость. Не холод или равнодушие, а просто усталость, как будто этот разговор для неё не битва, а бремя, которое она не хочет нести.
– Ну ты же не думал, что после всего я буду ждать милости? Ты легко ушёл. Просто. Без угрызений совести. Оставил нас, а теперь, когда я пытаюсь жить дальше, приходишь сюда и устраиваешь сцены?
– Ты не имеешь права!
– Не имею? – она хмурится, сжимая руки в кулаки. Делает шаг вперёд, и теперь между нами почти нет расстояния. Я чувствую её дыхание, напряжённость, холодный гнев, который она больше не может сдерживать. – А ты имел право оставлять нас без копейки и уверенности в завтрашнем дне, без…
Мира резко замолкает, потому что я делаю шаг к ней. Сжимаю её плечи, чувствую, как под пальцами напрягаются её мышцы, и в эту секунду я хочу, чтобы она перестала быть такой чёртовой непоколебимой, стойкой и сильной. Мне хочется, чтобы она хоть на секунду сломалась, чтобы признала, что ей было тяжело, чтобы она сказала, что без меня ей плохо.
Но вместо этого Мира высвобождается, резко отталкивает мои руки, смотря на меня глазами, полными презрения.
– Я никогда не оставлял вас без денег.
– Нет? А то, что у меня на счету было ноль, когда ты поскакал к своей Марине и ее сыночку, это как называется?!
Эти слова врезаются в меня, как удар кулака в грудь. Я не могу вынести этой картины в голове. Представить её с шваброй, с мокрыми руками, с чужими равнодушными взглядами. Не могу принять того, что Мира довела себя до этого, вместо того чтобы просто позвонить мне. Сказать, что одна не справляется.
– Ты сама этого хотела! Ты могла просто попросить!
– Я не должна просить.
Она вырывается, отходит назад, но теперь в её глазах не только гнев, но и боль, настоящая, живая. От этого мне становится не по себе. Я впервые за всё это время понимаю, что Мира и правда больше не видит во мне человека, которого можно просить о чём-то, которомуможно довериться.
– И умолять тебя тоже не должна. Ты ушёл, Серёж, — вот и живи теперь своей новой жизнью. И хватит орать, Соню напугаешь.
Я провожу руками по лицу, чувствую, как бешенство кипит под кожей. Как же хочется разнести что-то к чертям или хочется ударить кулаком в стену. Просто чтобы почувствовать что-то кроме этой всепоглощающей злости, немощи и сжимающегося внутри комка.
– Ты такая же упрямая, как и всегда. Я думал, ты хотя бы о детях подумаешь.
– Я как раз о них и думаю, в отличие от тебя.
Мира смотрит на меня, её глаза сверкают, но не от слезам. В них гнев, тот самый — холодный и усталым. Такой не вспыхивает внезапно, а копится годами, с каждым разочарованием. Она больше не верит мне.
– Ты вообще осознаёшь, что ты сделал? Ушёл, но оставил мне всю эту чёртову гору проблем, троих детей. На мне теперь все! Помимо того, что Соню нужно водить на занятия, мне как-то нужно было справляться с переживаниями Маши из-за твоего ухода и отвечать на Димины вопросы. И это меньшее из проблем. Ты же просто вышел за дверь и исчез. А теперь возвращаешься с претензиями, будто это я виновата в том, что всё пошло не так?
– Я не исчезал! – мой голос срывается, злость сжимает горло.
Я не хотел исчезать и хотел быть тем, кого будут вычёркивать из жизни. Не хотел становиться чужим. Но Мира ведёт себя так, будто я уже никто, будто меня здесь не было никогда.
– А где ты был? – она усмехается, но в этом смехе больше боли, чем раздражения. Мира смотрит на меня, как смотрела бы на незнакомца, которого когда-то знала, но который теперь вызывает у неё только глухое разжражение. – Где ты был, когда Соня плакала по ночам? Когда у Маши случилась истерика, потому что она увидела тебя в парке с той женщиной? Когда Дима спрашивал, почему папа больше не приходит? Ты знаешь, что я ему ответила? "Папа занят." Я врала им. Покрывала тебя, пока ты "не исчезал".
Хочу что-то сказать, оправдаться, взорваться, объяснить все, но вместо этого просто молчу, потому что всё, что Мира говорит, — правда. И я знаю это, знаю слишком хорошо.
Мира выдыхает, проводит рукой по лицу, как будто устала от этой бесконечной битвы, которую мы оба не можем выиграть. Среди нас нет победителей, есть только руины того, что когда-то было семьёй.
– Я не хочу больше этой войны, Серёжа. Мне и без тебя тяжело.
Она отворачивается, и это почему-то бьёт сильнее, чем её слова, крики и всё, что она могла бы сказать, потому что Мира сдаётся… Но не так, как я ожидал — не признавая свою слабость, а просто отказываясь продолжать это бессмысленное сражение.
Я больше не часть ее жизни.
Где-то в глубине мне хочется крикнуть, сказать, что она не права, что я не бросал их, что всё не так просто… Но вместо этого я разворачиваюсь, хватаю куртку, чувствуя, как по спине ползёт холодная волна осознания. Я действительно не могу оставаться здесь больше.
– Я заберу детей после школы.
Мира не отвечает. Я не жду, пока она что-то скажет. Просто выхожу, захлопываю за собой дверь.
Честно, я не помню, как добрался до стоянки у школы. Время, проведенное в переживаниях и раздумьях, проходит так, будто и не было его.
Сжимаю руль, глядя на двери школы, сердце глухо стучит в груди, гнев ещё не улёгся после разговора с Мирой, но его накрывает что-то другое, не менее неприятное — тревога. Я не знаю, как они отреагируют, не знаю, захотят ли сесть в машину. Но знаю одно — они мои дети, и я имею право быть с ними. Несмотря ни на что.
Маша выходит первой, плечи напряжены, волосы слегка растрёпаны, рюкзак висит на одном плече. Даже с такого расстояния я вижу, как её лицо тут же мрачнеет, когда она замечает меня. Маша останавливается, что-то быстро говорит Диме, тот тоже поднимает голову, замечает меня, хмурится, губы плотно сжаты, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.
Дело плохо.
Я выхожу из машины, распахиваю двери, ощущая, как внутри меня что-то сжимается, когда они остаются стоять на месте, не делая ни шага ко мне.
– Что ты здесь делаешь? – первая говорит Маша, голос её напряжённый, она стоит так, словно готова развернуться и уйти обратно в школу, лишь бы не подходить ближе.
– Я приехал за вами.
– Зачем?
Я глубоко вдыхаю, заставляю себя сдержаться, не показать, что меня это задевает, хотя задевает, ещё как. Пытаюсь говорить спокойно, без раздражения и накопившейся злости. Я знаю, что если буду давить, они просто развернутся и уйдут.
– Потому что мы семья, и мне нужно проводить с вами больше времени.
Дима хмурится сильнее, машинально поджимает губы, а Маша качает головой, скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, как никогда раньше. С холодом, отчуждением и каким-то вызовом, которого я не ожидал увидеть в её глазах.
– Реально? – дочь усмехается, но этот смех пустой, без тени радости или намёка на доверие. – А чего это ты вспомнил об этом только, блин, сейчас?
Сжимаю челюсти, понимаю, что ей хочется меня уколоть, сделать больно. Но я не собираюсь отступать, сдаваться, поэтому делаю шаг вперёд, забираю рюкзак у Димы из рук, кладу его на переднее сиденье, показывая, что выбора у них нет.
– Садитесь. Мы едем.
– Нет.
– Да.
Мы меряемся взглядами. Чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Но я не уступлю, потому что если сделаю это сейчас, то они никогда больше не сядут ко мне в машину.
– Я не буду тебя заставлять, но ты знаешь, что мама не станет запрещать вам видеться со мной. Можешь злиться, игнорировать меня, можешь даже не разговаривать. Но ты сядешь в машину, потому что я твой отец.
Маша поджимает губы, потом резко разворачивается, садится на заднее сиденье и хлопает дверью так, что стёкла дребезжат.
Я перевожу взгляд на Диму, он колеблется, но тоже садится, а когда я закрываю за ним дверь, чувствую облегчение, смешанное с горечью.
Сажусь за руль, поворачиваюсь к ним и спокойно, чётко, без лишних эмоций говорю:
– Теперь я буду с вами гораздо чаще, чем раньше.
Маша отводит взгляд в окно, Дима закусывает губу, но никто из них не говорит "не надо", и я понимаю, что это уже маленькая победа.
Глава 14
На протяжении следующей недели я каждый день забираю детей из школы. Паркуюсь неподалёку, жду, как ни в чём не бывало, и когда они выходят, открываю перед ними двери машины, не спрашиваю, поедут они со мной или нет, просто ставлю перед фактом.
Маша всё ещё смотрит на меня холодно, колко, с вызовом. Каждый раз она садится на заднее сиденье с таким видом, будто делает мне одолжение. И закатывает глаза, когда я спрашиваю, как прошёл её день. Но это не повод сдаваться.
Дима медленно, но меняет свое отношение ко мне. Сначала он тоже держится настороженно, говорит коротко, сжимается. Но уже на третий день я вижу, как сын перестаёт быть таким напряжённым, как иногда смотрит на меня без злобы, как в уголках его губ мелькает улыбка, когда я смеюсь над чем-то, что ему самому кажется забавным.
Я трачу деньги на них. Делаю то, что, по мнению Миры, не совершал раньше. Мы ходим по торговым центрам, я покупаю им всё, что они хотят. Вожу их в кино, в парки развлечений, в кафе, где они могут заказать самые дорогие десерты и коктейли. Я покупаю Диме новые кроссовки, хотя старые ещё целые, потому что заметил, с каким восторгом посмотрел на них. Беру Маше наушники, которые она давно хотела, даже не дождавшись просьбы, просто ставлю перед ней коробку и, конечно же, не слышу "спасибо", только фырканье и "Ну, хоть на этот раз не сэкономил".
Но я вижу, как она пользуется ими в машине.
Временами перед глазами всплывает Соня. Это не просто воспоминание, а целый мир, который я стараюсь держать на расстоянии, но который всё равно находит меня, проникает в мысли.
Её большие, внимательные глаза, которые всегда смотрят куда-то в душу, будто видят то, что недоступно остальным. В них столько глубины, столько невысказанного, что иногда мне кажется, будто она знает обо мне больше, чем я сам. Но это лишь иллюзия. Соня живёт в своём мире, и этот мир – загадка, которую я так и не смог разгадать.
Её руки, сжимающие что-то маленькое и важное для неё – может, игрушку, может, камешек, который она нашла на прогулке и теперь носит с собой, как сокровище. Для неё это не просто предметы, а части её вселенной, где всё имеет своё место, свой смысл, свой порядок. Её мир завязан на привычках, ритуалах, на матери.
Мира – её якорь, её опора, её проводник в этом хаотичном, шумном мире, который так часто пугает Соню. А я? Я остаюсь на обочине, наблюдая со стороны, не зная, как войти в этот мир, как стать его частью.
Я не беру её с собой. Не зову её. Я её избегаю.
Эти мысли, как шипы, впиваются в сознание, вызывая чувство вины, которое я стараюсь заглушить, но оно всегда возвращается. Соня остаётся со своей матерью, потому что я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, как быть с ней, как понять её, как помочь. Она сложная. Она другая.
Её реакции, эмоции, поведение — всё это выходит за рамки моего понимания. Она может кричать, если что-то идёт не по её сценарию, может испугаться, если вокруг слишком много людей, может потеряться в толпе, если что-то выбьет её из привычного порядка. И я, её отец, чувствую себя беспомощным, словно стою перед закрытой дверью.
Мира знает, как с ней справляться. Она годами выстраивала её мир, изучала её приступы, её триггеры, знала, как успокоить, как предотвратить истерику, как оградить её от шума, суеты, хаоса.
Я нет. Оставался рядом, но всегда говорил себе, что этим занимается Мира. Она — её мать, она знает лучше. Я же был занят работой, своими делами, своими отговорками. Думал, что моя роль — обеспечивать, защищать, быть где-то на втором плане. Но сейчас, когда я думаю о Соне, мне становится стыдно.
Стыдно за то, что я избегаю её и стесняюсь на людях. Стыдно за то, что мне проще оставить её с Мирой, чем попытаться понять, как с ней быть. За то, что я, её отец, не могу найти в себе сил, терпения, чтобы найти с ней общий язык.
Возможно поэтому я стараюсь проводить максимуму с Димой и Машей все вечера, возвращая их домой только к ночи, когда они уже сыты, уставшие, с пакетами покупок. Мира встречает нас с напряжённым лицом, но молчит, только смотрит на меня так, будто я делаю что-то не то. Снова.
Но я ничего не говорю, просто поднимаю брови, будто спрашивая: "Что теперь скажешь? Я не забочусь о детях? Я не трачу на них деньги? Я плохой отец?"
Отношения с Мариной накаляются всё сильнее, будто кто-то подкручивает регулятор напряжения на максимум, и вот-вот всё должно рвануть. Сейчас она просто молчит, когда я возвращаюсь поздно. Сидит, смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что разбил её любимую вазу, и вздыхает так, словно пытается выдохнуть всю свою обиду и разочарование. Но она не говорит ни слова, будто ждёт, что я сам догадаюсь, в чём проблема. А я догадываюсь, но мне плевать. Ну, или почти плевать.
Потом начинаются эти её осторожные намёки, которые Марина бросает, как гранаты с задержкой. "Ты поздно, опять с детьми?", "Мы тебя совсем не видим", "Никитка спрашивал, когда ты с ним поиграешь".
Она говорит это с таким видом, будто я должен сразу упасть на колени и просить прощения. Но я не реагирую. Знаю, к чему это ведёт, и не хочу в это ввязываться. Просто отмахиваюсь, как от назойливой мухи, и иду дальше.
Но Марина — не из тех, кто долго терпит. Она как бомба с часовым механизмом, и сегодня её терпение лопается. Только я захожу в квартиру, ставлю ключи на тумбочку, снимаю куртку, как она набрасывается на меня.
– Ты каждый вечер с ними! – её голос звучит, как удар хлыста. – Каждый чёртов вечер ты проводишь с ними, а не с нами. Ты вообще замечаешь, что здесь тебя ждут?!
Я устал. Настолько, что даже не хочу ничего отвечать. Но Марина не отступает. Стоит передо мной, упирая руки в бёдра, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предал её и всю её семью. Её глаза горят, в них читается раздражение, обида и какое-то упрямство, с которым она не собирается сдаваться.
– Ты же знала, что у меня есть дети, – бурчу я, пытаясь сдержать раздражение.
– Да, но я не знала, что ты теперь каждый день будешь делать из себя идеального папу! – её голос звенит, как натянутая струна, готовая порваться.
Я закатываю глаза, прохожу в кухню, достаю из холодильника бутылку воды и отпиваю прямо из горлышка. Вода холодная, но она не может остудить тот жар, который разгорается у меня внутри. Марина идёт за мной по пятам, как тень, не давая мне ни секунды передышки.
– Сережа, ты что, не видишь, что я тоже хочу проводить с тобой время? Что Никитка тебя ждёт, а ты приходишь, когда он уже спит? Он никуда не ходит, потому что думает, что ты скоро придёшь, а ты — с Машей и Димой. Почему ты не можешь хотя бы раз взять нас с собой?! – она говорит резко, зло, но в её голосе чувствуется тонкая, но явная нота манипуляции.
Марина знает, куда бить, чтобы больнее. И она пользуется этим.
Я терплю, пока могу. Но когда она говорит про Никитку, что-то внутри меня переворачивается. Этот пацан, с его огромными глазами, полными ожидания и восхищения, — он действительно ждёт меня. И я знаю, что делаю ему больно. Но я не хочу смешивать свою старую и новую семьи. Не хочу, чтобы Маша и Дима думали, что я пытаюсь заменить их кем-то другим. Это мой выбор, и я не собираюсь от него отказываться.
Но Марина не отступает. Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, и её взгляд такой, будто уже знает, что победит.
– Ты же нас не стесняешься, да? Или стесняешься? Тебе проще делать вид, что у тебя есть только те дети, а нас как будто нет?!
Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ненавижу, когда на меня давят и загоняют в угол.
– Ты хочешь, чтобы мы все вместе куда-то поехали? – вырывается у меня, хотя я уже знаю ответ.
– Да! Я хочу провести семейный день, чтобы Никита почувствовал, что он не на втором плане! Что у него есть братик и сестрёнка. Да и я не чувствовала себя… как запасной вариант!
Марина скрещивает руки, глядя мне прямо в лицо, и я понимаю, что у меня нет выбора. Если я откажусь, она не отстанет. Если соглашусь — всё равно будет недовольна. Но я устал спорить. Устал от её давления, от её манипуляций, от всего этого дерьма.
– Хорошо. В следующий раз поедем все вместе, – говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок.
Марина смягчается. Улыбается, как победитель, подходит ближе, кладет ладони мне на грудь. Но я не чувствую облегчения. Внутри меня всё сжимается, будто я только что подписал себе приговор.
Знаю, что это ошибка. Но пусть будет так.
Глава 15
Сижу в машине, барабаню пальцами по рулю, глядя на двери школы, и чувствую, как внутри меня нарастает тяжесть, неприятный ком в груди, который я не могу проглотить. Сердце стучит как-то глухо, будто предупреждая: «Сейчас всё пойдёт наперекосяк».
Я предупредил детей еще с вечера, сказал, что едем в аквапарк, что проведём день вместе, и тогда они не возражали. Но я не сказал главного. Не сказал, что мы едем не одни.
Я хотел сказать. Правда. Но каждый раз, когда открывал рот, смотрел на них, понимал, что не готов выслушивать их реакцию. Снова видеть этот ледяной взгляд Маши, поджатые в молчаливом укоре губы. Не готов слышать язвительные слова Димы, его сарказм, который он унаследовал от матери.
Чувствовать их отторжение и разочарование. Нет. Не сейчас. Лучше пусть узнают на месте. Увидят с
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.