- -
- 100%
- +
Я двинулась вглубь зала, лавируя между гостями. Степан и Василиса были в центре внимания. Они заняли подиум в конце зала, где на импровизированном троне из ржавых цепей восседала она — его Королева в алом. Василиса сняла полумаску, и её лицо, освещенное снизу красным софитом, казалось хищным, торжествующим.
Степан стоял рядом, положив руку в кожаной перчатке на спинку её «трона». Его топор был воткнут в массивный деревянный чурбан, служивший подставкой для ведра с шампанским.
— Дамы и господа! Уроды и монстры! — Голос Степана, усиленный микрофоном, разлетелся по залу, перекрывая музыку. — Сегодня великая ночь. Ночь, когда мы сбрасываем кожу приличий и показываем, на что способен истинный креатив!
Зал взорвался криками и свистом. Я подошла почти к самому подиуму, остановившись в тени массивной колонны.
— В этом бизнесе выживают только те, кто умеет резать по живому! — Степан вошел в раж. Он сорвал свой кожаный капюшон, и его лицо, влажное от пота, сияло от адреналина и собственной значимости. — Мы — пастыри этого стада потребителей. Мы решаем, что им любить и о чем мечтать. И я хочу поднять этот бокал за ту, кто научила меня не оглядываться назад! За Василису!
Он подхватил бокал с шампанским и повернулся к ней. В его взгляде было столько неприкрытого обожания, что мне на мгновение стало физически душно. Я вспомнила, как месяц назад он пришел домой поздно, сославшись на аврал, и я грела ему ужин, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить его «усталость». Он тогда даже не посмотрел на меня, уткнувшись в телефон.
— К черту формальности! — крикнул кто-то из толпы. — Степ, ты обещал сюрприз!
Василиса поднялась с трона. Её алое платье облегало фигуру, как чешуя. Она положила руку Степану на затылок, притягивая его к себе. Золотой ключик на её шее качнулся и замер, поймав блик света.
— Мой Палач сегодня получает награду, — промурлыкала она в микрофон, и этот звук, усиленный динамиками, прошелся по моей коже как ледяное лезвие. — С завтрашнего дня Степан — креативный директор всего холдинга. И… мой официальный партнер. Во всех смыслах.
Зал взвыл. Это было признание. Публичное, окончательное. Мой муж стоял на сцене, обнимая женщину, которая только что фактически объявила о смене владелицы на его «сердце и тело».
— А как же твоя… — Гена, тот самый, что приставал ко мне, выкрикнул из толпы, — как же твоя «домашняя запеканка», Степ?
Степан рассмеялся. Этот смех я буду помнить до конца своих дней.
— Запеканка останется в прошлом, Гена! Каждому продукту — свой срок годности. Мой истек сегодня в восемь вечера, когда я закрыл дверь той квартиры.
Это было всё. Последний кирпич в стене моей десятилетней слепоты. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает — тихо, без стонов. Та Наталья, что верила в «и в горе, и в радости», испарилась, оставив после себя холодную, прозрачную Тень.
Я вышла из-за колонны и медленно, не торопясь, направилась к подиуму. Музыка вдруг стала тише — люди замечали странную фигуру в зеркальной маске, которая двигалась с грацией механической куклы.
Я поднялась на первую ступеньку. Степан, всё еще обнимая Василису за талию, заметил меня.
— О, Тень из лифта! — Он осклабился, его глаза были мутными от выпитого и триумфа. — Решила присоединиться к победителям? Давай, покажи нам свое лицо. Мы же сегодня срываем маски, верно?
Василиса прищурилась, её рука на плече Степана напряглась.
— Она какая-то странная, Степ. Уведи её.
— Да ладно тебе, Вась! Красивая девка, латекс сидит — просто космос. Эй, Тень! Если под маской ты так же хороша, как сзади, я, может, пересмотрю свои планы на остаток ночи! — Степан захохотал, и его коллеги подхватили этот смех.
Я остановилась в шаге от него. Я видела свое отражение в его зрачках — искаженное, безликое. Я видела Василису, которая уже начала что-то подозревать, её пальцы судорожно сжали бокал.
— Ну же! — Степан протянул руку к моей маске. — Раз-два-три…
Я не дала ему коснуться себя. Сама потянулась к застежкам. Щелчок. Еще один.
Маска соскользнула с моего лица, оставшись висеть на цепочке.
Тишина в зале наступила не мгновенно. Она распространялась кругами, как рябь от брошенного в болото камня. Сначала замолчал Степан — его рот так и остался полуоткрытым, рука замерла в воздухе. Затем Василиса, чье лицо из торжествующего мгновенно превратилось в маску мертвенной бледности.
Я смотрела прямо в глаза мужу. Мой взгляд был сухим и ясным. Десять лет я смотрела на него снизу вверх, из-за плиты, из детской, из-под одеяла. Сейчас я смотрела на него как на патологоанатом смотрит на неудачный экспонат.
— Срок годности, говоришь? — Мой голос, без микрофона, в наступившей тишине прозвучал как удар хлыста. — Ты прав, Степан. Твой действительно истек.
Степан сглотнул. Его кадык дернулся. Он попытался сделать шаг назад, но уперся в свой «трон».
— На-аташа?.. Ты… что ты здесь делаешь? Как ты…
— Я пришла забрать свои кроссовки, Степ, — я усмехнулась, и этот звук заставил Василису вздрогнуть. — Те самые, которые ты не можешь надеть в ресторан.
Я перевела взгляд на Василису. Она стояла, выпрямившись, пытаясь вернуть себе самообладание, но золотой ключик на её груди ходил ходуном от частого дыхания.
— Прекрасный выбор, Василиса, — я кивнула на Степана. — Берите. Он отлично умеет отпаривать костюмы и молчать, когда ему указывают его место. Правда, иногда он воняет чужой ложью, но вы к этому привыкнете. Это ваш общий парфюм.
— Убирайся отсюда, — прошипела Василиса, её глаза налились яростью. — Охрана!
— Не трудись, — я взяла с чурбана бокал шампанского, который Степан приготовил для своего триумфального тоста. — Я уже ухожу.
Степан наконец обрел дар речи. Он попытался схватить меня за руку, его лицо начало наливаться багровым цветом — признак наступающей ярости, которой он обычно подавлял меня дома.
— Ты… ты сорвала мне вечер! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Завтра же…
— Завтра у тебя будет много дел, Степ, — перебила я его. — Развод. Раздел квартиры. И объяснения с моей мамой, почему её внук начал заикаться, глядя на твой костюм.
Я посмотрела на бокал в своей руке. Игристое вино весело пузырилось.
— За твой новый статус, креативный директор.
Я не стала плескать ему в лицо — это было бы слишком мелко, слишком «по-бабски». Я медленно наклонила бокал и вылила ледяное шампанское прямо на его безупречные кожаные сапоги Палача. Желтоватая жидкость потекла по дорогой коже, смешиваясь с пылью подиума.
— Теперь твой образ завершен, — сказала я, глядя, как он беспомощно смотрит на свои промокшие ноги. — Палач в луже собственного дерьма.
Я развернулась и пошла к выходу. Зал расступался передо мной еще быстрее, чем когда я вошла. Теперь они видели мое лицо. Они видели женщину, которая только что на их глазах уничтожила репутацию их нового босса.
— Наташа! Стоять! — Рев Степана донесся мне в спину, но в нем уже не было силы. В нем был страх человека, чья идеальная картинка разлетелась на куски.
Я не обернулась. Я шла к лифтам, чувствуя, как латекс комбинезона больше не сдавливает мне грудь. Наоборот, мне впервые за много лет было чем дышать.
В холле бизнес-центра было пусто и прохладно. Я вышла на улицу. Октябрьский ветер немедленно швырнул мне в лицо пригоршню ледяного дождя, но я лишь подставила ему пылающие щеки.
Достала телефон и набрала Нину.
— Я всё.
— И как? — Голос подруги был напряженным.
— Шампанское было сухим. А Степан — мокрым. Забери меня,Нин. Мне нужно собрать вещи, пока этот урод не вернулся в «музей».
Я села на гранитный парапет, не заботясь о том, что латекс может испачкаться. Зеркальная маска валялась рядом, отражая ночное небо Петербурга — такое же темное и неопределенное, как мое будущее.
Но в одном я была уверена точно: завтра я проснусь не «домашней запеканкой». Я проснусь Натальей Сергеевной. Женщиной, у которой нет дома, нет мужа и нет работы. Но у которой, наконец-то, есть она сама.
Бал уродов для меня закончился. Начиналась жизнь.
Глава 4
Латексный костюм снимался мучительно долго, прилипая к коже, словно застарелая обида. Каждый сантиметр матовой ткани, отвоеванный у тела, отзывался резким звуком, похожим на стон. Нина молча помогала мне , дергая застежки и не глядя в глаза. Она знала: сейчас любое слово сочувствия сработает как детонатор.
— В душ хочешь? — коротко спросила она, когда я наконец осталась в своем белье, чувствуя, как по телу гуляет сквозняк из приоткрытого окна.
— Нет. Хочу поехать к Тихону и к маме.
Я натянула свои старые джинсы и свитер — обычные, серые, «пресные» вещи. Всего час назад в зеркальной маске я чувствовала себя вершительницей судеб, а сейчас, в этом привычном трикотаже, снова превращалась в женщину, у которой из собственности — только загранпаспорт и пятилетний сын...Я собрала кое какие вещи и мы вышли из квартиры.
Нина завела мотор. Дворники с противным скрипом начали размазывать октябрьскую хмарь по лобовому стеклу.
— Он не оставит тебя в покое, Наташ. Ты вылила шампанское не просто на сапоги. Ты вылила его на его самолюбие перед всем отделом. Для Степана это хуже, чем если бы ты его кастрировала.
Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Перед веками всё еще плясали неоновые вспышки и испуганное, перекошенное лицо мужа.
— Пускай. Сапоги высохнут. А вот то, что он наговорил в лифте, уже ничем не оттереть.
Мы ехали по ночному городу, мимо спящих многоэтажек и подмигивающих светофоров. Город казался равнодушным к тому, что в одной маленькой машине сейчас рушится десятилетний мир. Степан звонил трижды. На четвертый раз я просто выключила телефон. Не из страха — из брезгливости. Я слишком хорошо знала этот тон: сначала он будет орать, обвиняя меня в неадекватности, а потом перейдет к холодному шантажу.
Мама жила в старой пятиэтажке на окраине. Подъезд встретил нас запахом сырости и пережаренного лука — вечными спутниками домов, где жизнь течет медленно и предсказуемо.
Анна Васильевна ждала нас, не ложась. Она сидела на кухне в своем байковом халате, обложившись коробками с лекарствами. Увидев меня — бледную, с размазанной тушью под глазами и в компании Нины — она всё поняла сразу. Но поняла по-своему.
— Опять поругались? — вздохнула она, даже не вставая, чтобы поставить чайник. — Господи, Наташа, ну какая ты нетерпимая. Степан — видный мужчина, у него карьера. Ну задержался, ну выпил лишнего… Хеллоуин этот дурацкий, головы людям морочат.
— Он мне изменил, мам. Публично. С начальницей.
Мама замерла. В тишине кухни было слышно, как тикают старые ходики на стене. Она медленно перевела взгляд на Нину, ища опровержения, но Нина лишь хмуро кивнула.
— И что? — вдруг спросила мама, и этот вопрос ударил меня сильнее, чем признание Степана в лифте. — Ты о сыне подумала? Куда ты пойдешь? На мою пенсию жить собралась? Степан — кормилец. Мужчины — они как дети, им новизна нужна. Перебесился бы и вернулся в семью. А ты… Ты всё разрушила. Скандал закатала. Как мы теперь людям в глаза смотреть будем?
— Мы? — я горько усмехнулась. — Мам, он меня «старыми кроссовками» назвал. Сказал, что я скучная и предсказуемая. Тебе этого мало?
— Слова — это ветер, — отрезала Анна Васильевна. — А квартира в центре и счет в банке — это стены. Иди ложись. Утром проспишься, позвонишь мужу и извинишься. Скажешь, что перенервничала.
Я не стала спорить. Бесполезно объяснять человеку, прожившему тридцать лет с моим отцом-алкоголиком «ради детей», что такое достоинство. Для неё брак был не союзом, а трудовой повинностью с гарантированной пайкой.
Я зашла в маленькую комнату, где на диване, раскинув руки, спал Тихон. Он дышал тяжело, с характерным присвистом. Я присела на край, коснулась его горячего лба. Сын вздрогнул во сне и прошептал: «П-папа?..»
Сердце сжалось в тугой комок. Вот она, моя главная вина. Не в том, что сорвала маску со Степана, а в том, что позволила Тихону расти в атмосфере фальши, которую он впитывал каждой клеточкой своего маленького тела. Его заикание — это мой страх, облеченный в звуки. Его хрипы — это мои невыплаканные слезы.
Я включила телефон. Экран тут же взорвался серией сообщений.
«Ты совершила самую большую ошибку в жизни. Ты хоть понимаешь, что Василиса сотрет тебя в порошок?»
«Завтра я заблокирую все карты. Посмотрим, как ты запоешь через два дня».
«Где Тихон? Если ты его спрятала — подаю в розыск. Ты не мать, ты истеричка».
И последнее, присланное десять минут назад:
«Наташ, давай без глупостей. Я был выпивши, наговорил лишнего. Ты сама виновата, приперлась туда в этом виде… Вернись домой, обсудим условия. Я готов тебя простить за этот цирк».
«Готов тебя простить». Мой великий Палач милостиво дарует жизнь приговоренной.
Я заблокировала его номер. Руки не дрожали. Внутри, где раньше жила тревога, теперь была выжженная земля. Чистая, ровная, готовая к новым застройкам.
Утро началось не с солнечных лучей — их в октябрьском Питере не выдавали по расписанию — а с резкого запаха корвалола. Мама демонстративно пила лекарство на кухне, гремя ложечкой о стакан.
— Тихон кашляет, — сказала я, заходя на кухню.
— Конечно кашляет, — не оборачиваясь, отозвалась мама. — У ребенка стресс. Мать в латексе по барам скачет, отец в трансе. Ты на работу собираешься? Ах да, я забыла, у тебя же её нет. Пять лет на шее у Степушки сидела, профессионалка…
Я проигнорировала укол. Достала из своей сумки, которую Нина предусмотрительно захватила из нашей квартиры еще днем, папку с документами. Мой красный диплом. Сертификаты. Логопедические пособия.
— Я найду работу, мам. Прямо сегодня.
— Кем? Нянькой? В садик пойдешь за копейки? Тебе на одни лекарства сыну не хватит, не говоря уже про нормальную жизнь.
Я села за старый кухонный стол, покрытый щербатой клеенкой. Передо мной лежал мой ноутбук. Я открыла сайты с вакансиями.
«Логопед в частный центр». «Педагог раннего развития». «Воспитатель».
Зарплаты были… отрезвляющими. После привычных сумм, которые Степан небрежно переводил мне на «хозяйство», эти цифры казались опечаткой. Но самое страшное было не это. Везде требовался «опыт работы за последние 3 года» и «знание новых методик». Мой пятилетний перерыв в стаже зиял в резюме как воронка от снаряда.
Я методично отправила десять откликов. Тишина.
В полдень позвонила Нина.
— Ну как ты, Тень? Жива?
— Жива. Пытаюсь монетизировать свои знания. Пока рынок труда считает, что я гожусь только листовки у метро раздавать.
— Погоди с листовками, — голос Нины стал деловым. — Тут мой Вадик обмолвился… У него шеф по безопасности работает на одного очень непростого человека. Вдовец, крупный логист, денег — куры не клюют. Но есть проблема.
— Какая?
— Дочь. Семь лет. Злата. Девочка не разговаривает. Совсем. После смерти матери два года назад как отрезало. Врачи говорят — психологический блок. Сменили пять нянь, три из них убежали в слезах через неделю. Ребенок — маленький монстр в юбке. Но платят там столько, что ты сможешь снять квартиру в центре и еще на адвоката останется.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы непроизвольно сложились в артикуляционную позицию для звука «С».
— Молчащий ребенок — это мой профиль, Нин. Но возьмет ли он меня? С моим-то «багажом» и перерывом?
— Там сейчас такой аврал, что они возьмут даже черта с рогами, если он заставит Злату хотя бы поздороваться. Завтра в десять утра у них собеседование. Адрес скину. Оденься… ну, знаешь, как подобает «педагогу из хорошей семьи». Серый кардиган, пучок, взгляд мученицы.
Я усмехнулась.
— Пучок у меня всегда с собой. А взгляд… взгляд будет профессиональный.
К вечеру Степан перешел к активным действиям. Моя карта «Мир», на которой оставались «сдаточные» деньги от покупок, была заблокирована. Я попыталась зайти в личный кабинет банка — пароль изменен.
Он решил взять меня измором. Оставить без средств к существованию, чтобы я сама приползла к нему под дверь, вымаливая доступ к кормушке.
Я достала свои старые логопедические зонды. Тонкие палочки из нержавеющей стали блеснули холодно и уверенно. Это были мои инструменты. Мое оружие.
— Завтра, Тиша, мы начнем лечиться, — прошептала я, глядя на спящего сына. — И я, и ты.
Мама на кухне продолжала вздыхать, включая телевизор на полную громкость. С экрана какая-то женщина в ярком платье вещала о том, как важно «сохранять очаг любой ценой».
Я закрыла ноутбук. Первый день моей новой жизни подходил к концу. У меня не было денег, муж превратился в личного врага, а собственная мать считала меня предательницей интересов семьи.
Но когда я закрыла глаза, я увидела не спину Степана в кожаной куртке. Я увидела зеркальную маску, в которой отражался весь этот «бал уродов». И я знала: маску я больше не надену. Никогда.
Завтра мне предстояло войти в дом к «Зверю» и его молчаливой дочери. И почему-то этот вызов пугал меня гораздо меньше, чем перспектива прожить еще один день в роли «удобных старых кроссовок».
Глава 5
Мелочь в пластмассовой баночке из-под детских витаминов гремела навязчиво и
дешево. Я высыпала содержимое на кухонный стол, покрытый щербатой клеенкой,
и принялась методично пересчитывать монеты. Десятки, пятерки, горсть потемневших
двоек. Это были «сокровища» Тихона, которые он собирал на какую-то воображаемую
железную дорогу, а теперь они должны были оплатить мой билет в один конец.
— Дожили, — Анна Васильевна, не оборачиваясь, звучно поставила кружку с чаем на
плиту. — У собственного ребенка последнее забираешь. Ты хоть понимаешь, Наташа,
как это выглядит со стороны?
Я не ответила. Мои пальцы, еще помнящие гладкость латекса и холод зеркальной
маски, теперь были испачканы в металлической пыли дешевых денег. Со стороны
это выглядело как катастрофа. Внутри это ощущалось как война.
— Мне нужно добраться до «Грин-Вуда», мам. Пешком я туда не дойду, а Степан
позаботился о том, чтобы у меня даже на метро не осталось.
— Так позвони ему! — Мать резко развернулась, её лицо, обрамленное сеткой мелких
морщин, пылало от негодования. — Гордость свою в карман спрячь. Скажи, что бес
попутал, что погорячилась. Он ведь ждет, Наташа. Он мужчина, ему нужно, чтобы
ты признала его силу. А ты… ты как об стену горох. Куда ты едешь? К какому-то
вдовцу? Ты хоть знаешь, что про таких людей говорят? Они же за копейку удавят,
а если девочка ненормальная…
— Она не ненормальная, — отрезала я, сгребая мелочь в кулак. — У неё
психологический блок. И я — единственный человек, который знает, как
этот блок снять.
Я натянула свой старый серый пуловер. Он был уютным, привычным и совершенно
невыразительным — именно то, что нужно для образа надежного педагога. В
зеркале прихожей на меня смотрела женщина с туго затянутым узлом волос на
затылке. Никакой туши, никакой помады. Только чистая кожа и глаза, в которых
поселился холодный, расчетливый покой. Тень исчезла, осталась Наталья
Сергеевна.
Путь до элитного поселка занял полтора часа. Сначала дребезжащий автобус,
пропахший сыростью и несбывшимися надеждами городских окраин, затем —
сверкающая чистотой маршрутка, которая везла персонал в мир «больших денег».
Чем дальше мы уезжали от центра, тем выше становились сосны и тем неприступнее —
заборы.
«Грин-Вуд» встретил меня тишиной. Здесь даже воздух казался отфильтрованным,
избавленным от городского смога и суеты. На КПП меня продержали десять
минут. Охранник в безупречной черной форме изучал мой паспорт так долго,
словно искал в нем следы немыслимых связей
— К Воронцову? — спросил он, наконец возвращая документ.
— На собеседование, — уточнила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он коротко кивнул и нажал кнопку. Тяжелые кованые ворота поползли в стороны со
звуком, который напомнил мне лязг тюремного засова. Я шла по идеально ровному
асфальту, мимо участков, скрытых за живыми изгородями. Здесь не было слышно
детских криков или лая собак. Только шелест сосен и далекий гул дорогого
мотора.
Особняк Романа Воронцова возник за поворотом неожиданно. Стекло, бетон, острые
углы — дом напоминал айсберг, выброшенный на берег. Никаких башенок или
лепнины, только холодная, стерильная роскошь минимализма. Я нажала на
кнопку видеодомофона.
Дверь открыл мужчина лет сорока пяти в темном костюме — скорее всего, дворецкий
или управляющий. Он молча кивнул и жестом пригласил меня войти.
Внутри дом казался еще более пустым. Огромный холл со вторым светом, полы из
серого микробетона, минимум мебели. Красиво? Да. Жило? Нет. Здесь пахло
чистотой и одиночеством.
— Проходите, Роман Викторович ждет в кабинете, — негромко произнес мужчина,
указывая на массивную дверь из мореного дуба.
Я сделала глубокий вдох. Сердце в груди билось ровно — я была в своей стихии.
Степан мог забрать у меня деньги, квартиру и веру в любовь, но он не мог
забрать мои знания.
Кабинет Романа Воронцова был залит светом из панорамного окна, выходящего на
сосновый бор. Хозяин дома сидел за массивным столом, изучая какие-то бумаги.
Когда я вошла, он не поднял головы сразу, давая мне возможность рассмотреть его.
Роман не был похож на Степана. В моем муже была та глянцевая, «рекламная»
красота, которая так нравится женщинам. Роман же был высечен из гранита.
Широкие плечи, жесткая линия челюсти, коротко стриженные волосы с заметной
проседью на висках. Он казался старше своих сорока двух — или просто жизнь
потрепала его сильнее.
— Присаживайтесь, Наталья… Сергеевна, — его голос был низким, густым, с легкой
хрипотцой. Он наконец поднял глаза, и я невольно замерла. Темные, почти
черные, они смотрели на меня с такой пронзительной холодностью, что
захотелось поежиться.
Я села на краешек кожаного кресла, сложив руки на коленях.
— У вас впечатляющее резюме, — Роман отложил папку. — Красный диплом,
стажировки. Но пять лет пробела. Вы занимались семьей?
— Да. Моему сыну пять лет.
— И теперь вы решили вернуться в профессию. Почему именно сейчас? И почему в
качестве няни, а не в клинику?
— Потому что мне нужны деньги, Роман Викторович. Срочно и много. И потому что
ваш случай — элективный мутизм — это то, в чем я действительно сильна.
Клиническая работа дает базу, но такие дети, как ваша дочь, требуют
полного погружения.
Он усмехнулся, но эта усмешка не коснулась его глаз.
— Прямолинейно. Это мне нравится. Но есть один нюанс. Моя служба безопасности
подготовила отчет. Вчера вечером вы… скажем так, ярко напомнили о себе на
корпоративе рекламного агентства «Авангард». Костюм латексной тени,
шампанское на ботинки мужа, публичный скандал. Мне нужна няня для
дочери, а не героиня желтой прессы и не женщина в состоянии нервного
срыва.
Я почувствовала, как к щекам приливает жар, но взгляд не отвела.
— Мой вчерашний вечер был финальной точкой в десятилетнем браке, который
оказался фикцией. Шампанское на обуви — это меньшее, что заслужил мой
муж за измену под камерами. Но если вы думаете, что мои личные проблемы
помешают мне работать, то вы ошибаетесь. Напротив. Мне некуда отступать. У
меня на руках ребенок, заблокированные счета и полное отсутствие иллюзий. Я буду
работать на износ, потому что у меня нет другого выбора.
Роман Викторович откинулся на спинку кресла, пристально изучая мое лицо. В
кабинете повисла тяжелая тишина.
— Вы знаете, что от Златы отказались пять нянь? — спросил он наконец. — Она не
просто не говорит. Она не переносит присутствия чужих людей. Она может часами
сидеть в одной позе, игнорируя всё вокруг. Или начать крушить комнату, если ей
что-то не нравится.
— Она не крушит комнату, Роман Викторович. Она кричит единственным доступным ей
способом. Вы пытались навязывать ей общение, а ей нужно пространство.
— Хорошо, — Воронцов резко встал. — Теория — это прекрасно. Давайте перейдем к
практике. Злата сейчас в игровой. У вас есть десять минут. Если она хотя бы не
выгонит вас через две минуты — мы продолжим разговор. Нет — я оплачу вам такси