- -
- 100%
- +
В моей мастерской, расположенной в правом крыле нашего большого подмосковного
дома, всегда пахло одинаково: сухим деревом, дорогим лаком, пчелиным воском и
едва уловимой, сухой горечью столярного клея. Это был мой собственный мир.
Островок живой, осязаемой реальности посреди стерильного великолепия из
стекла, полированного бетона и холодного мрамора, в которое Демьян превратил
нашу усадьбу. Здесь, среди обрезков багета, палитр и старинных окладов, мне не
нужно было соответствовать статусу «жены великого Самойлова». Здесь я была
просто Олесей — женщиной, которая умеет возвращать вещам их первозданную
душу.
Я пришла сюда рано, около восьми часов утра. Девятое апреля выдалось пасмурным,
капризным, как это часто бывает в Подмосковье. По стеклам мастерской лениво
ползли капли холодного дождя, переходящего в редкую, колючую крупу.
Работа над сложным заказом — реставрацией старинной рамы для иконы Покрова —
обычно требовала от меня абсолютной концентрации. Но сегодня тонкий
нож-мастихин то и дело соскальзывал с дерева. Под ребрами ныло какое-то
глухое, липкое предчувствие. Я пыталась списать его на обычную суету: до нашей
фарфоровой свадьбы оставалось всего три дня. Двенадцатого апреля мы должны были
отметить двадцатилетие брака. Демьян настоял на пышном приеме. Пригласил
партнеров по девелоперской группе, судей, чиновников — всю ту столичную
элиту, перед которой он так любил демонстрировать свой безупречный фасад.
Я провела ладонью по дубовой планке. Рассохшееся дерево под моими пальцами
казалось теплым. «Двадцать лет», — подумала я, глядя на свое отражение в
пыльном стекле шкафа. — «Двадцать лет реставрации чужих картин. И полной
разрухи в собственной душе».
В одиннадцать часов я отложила инструменты и сняла холщовый фартук, испачканный
патиной. Нужно было возвращаться в дом. Сегодня из Ельца прилетал Данила,
брат-близнец Демьяна, которого я никогда не видела вживую — только на
старых, выцветших фотографиях, которые Демьян хранил на дне ящика. Демьян
ехал встречать его в аэропорт Шереметьево. Он заметно нервничал из-за этого
визита, постоянно проверял телефон и раздражался по любому поводу. Кроме
того, служба доставки должна была привезти коллекционный лиможский фарфор,
заказанный мной специально для банкета. Я должна была сама его принять и
расставить.
Я прошла по длинной застекленной галерее, соединяющей правое крыло с основным
зданием. Дом встретил меня непривычной, звенящей пустотой. Обычно в это время
здесь шуршала пылесосом Галина Петровна, но сегодня я отпустила её пораньше,
чтобы она успела навестить приболевшую внучку.
На кухонном острове из темного полированного гранита лежал телефон Демьяна. Это
было странно. Муж никогда не расставался со своими гаджетами, словно они были
продолжением его холеных рук. Видимо, забыл в спешке, когда поднимался в
спальню переодеться перед поездкой.
Я подошла, чтобы просто забрать его и отнести мужу, когда экран смартфона под моими руками
внезапно вспыхнул.
Уведомление от «Артура. Юрфак».
Я не была из тех жен, что шпионят. За двадцать лет брака я ни разу не залезла в
его почту или личные переписки. Доверие было частью моей «витрины». Но имя
Артур показалось мне странным — Демьян редко общался с сокурсниками, считая
большинство из них неудачниками.
Под именем всплыла строчка текста: «Дёмочка, ты уже выехал? Сгораю…»
И маленькая иконка прикрепленной фотографии.
Я замерла, чувствуя, как внутри всё начинает медленно каменеть. Сердце сделало
глухой, тяжелый удар и застряло где-то в горле. Мои пальцы сами потянулись к
экрану. Я набрала пароль — 1204. Наша дата. Двенадцатое апреля. Демьян никогда
не менял его, считая меня слишком предсказуемой и послушной, чтобы решиться на
проверку.
Экран разблокировался, открывая чат в Телеграме.
На фото была Лера. Моя Лера. Подруга со времен института, свидетельница на нашей
свадьбе, человек, с которым я вчера три часа обсуждала меню праздника и цвет
скатертей. Она стояла перед зеркалом в одном нижнем белье — том самом
кружевном комплекте, который мы вместе выбирали ей в ГУМе «для поднятия
настроения».
Я пролистнула чат вверх. Строчки букв расплывались перед глазами, превращаясь в
грязные, жирные пятна.
«Дёмочка, она так смешно суетится с этим своим фарфором. Если бы ты знал, как
трудно было не рассмеяться ей в лицо».
«Потерпи, котенок. Еще немного, и этот фарфоровый цирк закончится. Я оформлю
развод так, что она сама будет просить о соглашении на моих условиях.
Мастерская её прокормит, а дом, счета и Макар останутся мне. Я найму
лучших адвокатов из своей конторы, она уйдет в чем пришла».
«Люблю тебя. Жду в нашей квартире перед твоим аэропортом. Помни, ты едешь
встречать "клиента"».
Я смотрела на экран, и в ушах у меня поднялся тонкий, сверлящий гул. «Смешно
суетится». «Этот цирк». Двадцать лет моей жизни только что были названы
цирком человеком, которому я отдала всё: свою карьеру искусствоведа, свое
время, свое здоровье, когда мы годами пытались зачать ребенка.
В этот момент сверху, из нашей спальни на втором этаже, донесся смех. Тихий,
грудной, до боли знакомый. Этот смех принадлежал Лере.
Она не была в своей квартире. Она была здесь. В моем доме. В моей спальне.
Я поднималась по лестнице медленно, шаг за шагом, словно мои ноги налились
свинцом. Ковролин скрадывал звуки, но мне казалось, что каждый мой вдох
отдается грохотом. Дверь спальни была приоткрыта. Совсем немного. Ровно
настолько, чтобы я могла разглядеть то, что навсегда выжгло мою душу.
Они были на нашей кровати. На тех самых простынях из египетского хлопка, которые
я выбирала с такой любовью к деталям. Демьян, мой безупречный, холеный муж, и
Лера.
— Дёмочка, ну когда? — Лера потянулась, словно сытая кошка, не скрывая своего
нагого торжества. — После этого дурацкого юбилея двенадцатого числа? Ты
обещал.
— Потерпи, — голос Демьяна, обычно стальной и уверенный, сейчас был непривычно
хриплым. — Мне нужно закрыть сделку с девелоперами. Если сейчас начнется
бракоразводный процесс, они могут соскочить. Банки не любят нестабильных
партнеров.
— А Олеся? Она же ничего не подозревает? Она такая… прозрачная. Глупая багетная
фея.
Я толкнула дверь. Она открылась с тихим, издевательским скрипом.
Лера вскрикнула, натягивая на себя простыню. Демьян замер. Его лицо, обычно
маскообразное, на секунду исказилось гримасой испуга, которая тут же
сменилась ледяной яростью.
— Олеся? — он даже не попытался прикрыться. Просто сел, демонстрируя свою
безупречную форму. — Ты почему не в мастерской?
Этот вопрос — холодный, будничный, лишенный всякого раскаяния — ударил меня
сильнее, чем сама измена.
— В мастерской? — я рассмеялась. Горько, до хрипа. — Чтобы вам было удобнее
обсуждать, как я пойду по миру в чем пришла? Как ты там сказал, Демьян?
«Оформишь всё так, что я сама буду просить о разводе»?
Я смотрела на него и не узнавала. Мой муж. Человек, ради которого я отказалась
от всего. Человек, которому я колола гормоны, чтобы родить Макара, когда врачи
разводили руками.
— Заткнись, Лера. Просто закрой рот и вон из моего дома. Сейчас же, — я даже не
посмотрела в её сторону.
— Олеська, это не то, что ты думаешь… — начала Лера, но Демьян перебил её
жестким взмахом руки.
— Оденься и выйди, — бросил он ей, а затем снова перевел взгляд на меня. — Ты
ведешь себя непрофессионально, Олеся. Не устраивай сцен.
— Непрофессионально? — я шагнула в комнату, сжимая кулаки так, что ногти
вонзились в ладони. — Ты спишь с моей подругой в нашей постели за три
дня до двадцатилетия свадьбы и говоришь о профессионализме?
— Мы поговорим, когда я вернусь, — он встал, накидывая халат. — У меня самолет
через два часа. Прилетает Данила. Я должен его встретить.
— Твой брат подождет. Мы поговорим сейчас.
— Нет, не сейчас, — он схватил меня за локоть, и я увидела в его глазах такую
бездну холода, что мне стало по-настоящему страшно. — Макар в школе, вот и
занимайся домом. И не смей ничего ему говорить. Если ты испортишь мне юбилей
или начнешь качать права — ты пожалеешь. Я юрист, Олеся. Я уничтожу тебя в суде
за один день. Ты останешься без копейки и без сына. Ты меня поняла?
Он выплюнул эти слова мне в лицо. Он не просил прощения. Он не оправдывался. Он
угрожал.
— Я всё поняла, Демьян. Ты — чудовище.
Лера торопливо проскользнула мимо меня, пряча глаза, но я чувствовала её
ядовитое, змеиное удовлетворение. Она победила. Ей казалось, что она
забрала мою жизнь. Она не знала, что забирает лишь красивую, но пустую раму.
Когда входная дверь внизу захлопнулась, Демьян начал судорожно собирать вещи. Он
опаздывал. Он всегда ненавидел опаздывать, считая это слабостью.
— Я уехал, — бросил он через плечо, уже натягивая кашемировое пальто. — Помни,
что я сказал. Веди себя прилично. Юбилей состоится. Двенадцатого апреля мы
улыбаемся гостям. А потом я решу, что с тобой делать.
Он ушел, обдав меня запахом своего дорогого парфюма. Тот самый аромат, который я
когда-то выбрала для него на наш первый совместный праздник. Теперь он казался
мне запахом тления.
Я медленно спустилась на кухню. Там, на гранитном столе, стояли коробки с
лиможским фарфором, который привезли, пока мы были наверху. Те самые
чашки, которые должны были стать символом нашего двадцатилетнего
долголетия.
Я открыла коробку, вытащила одну. Белоснежная, легкая, с изящной золотой цифрой
«20».
Я медленно сжала кулак. Фарфор хрустнул под пальцами с резким, сухим звуком.
Острый осколок мгновенно распорол кожу на ладони, и я с удивлением смотрела,
как яркая, горячая кровь капает на белоснежное блюдце, пачкая золото.
— Ты хочешь праздник, Демьян? Ты его получишь, — прошептала я в пустоту
огромного, холодного дома.
Сегодня девятое апреля. Начало конца.
Я еще не знала, что мой муж никогда не вернется из этого аэропорта. Что через
несколько часов человек с его лицом попадет в аварию, которая навсегда
изменит мою жизнь.
Я начала собирать осколки. Тщательно. Один за другим. Кровь на салфетке быстро
темнела, становясь коричневой.
Двадцать лет я была идеальной рамой для его портрета. Но рама сломалась. И я
больше не собиралась ничего чинить. Я собиралась выстроить свою жизнь
заново. По своим собственным чертежам.
Глава 2(Демьян)
Пальцы до белизны сжали кожаную оплётку руля. Я вдавил педаль газа в пол, и мой «Рендж Ровер» взревел, подрываясь с места. В зеркале заднего вида стремительно уменьшались ворота моего особняка. Черт бы побрал эту бабу. Черт бы побрал этот день.
В салоне всё еще стоял запах Леры — тяжелый, сладкий, мускусный. Он смешивался с моим парфюмом, создавая душный коктейль, от которого хотелось высунуться в окно и сплюнуть на асфальт. Я не чувствовал вины. Вина — это роскошь для неудачников, у которых нет денег на адвокатов. Я чувствовал ярость.
«Ты почему не в мастерской?» — мой собственный вопрос всё еще звенел в ушах.
Она должна была быть там. С восьми утра до шести вечера Олеся обычно пропадала среди своих багетов, рам и клея. Это был идеальный механизм, работавший годами. Я оплачивал её счета, она обеспечивала мне тишину и безупречный фасад. Сбой системы произошел там, где я его не ждал.
Я мельком взглянул на свои часы. Машинально поправил манжет. Перед глазами стояло лицо Олеси в дверях спальни. Она не кричала, не швырялась вещами, не выла. Она просто смотрела. И этот её взгляд — пустой, прозрачный, как у битой куклы — раздражал меня больше всего. Она посмела испортить мне утро. Она посмела увидеть то, что предназначалось не для её глаз.
— Дура, — выдохнул я, обходя по обочине медлительный грузовик. — Какая же дура.
Лера тоже хороша. «Дёмочка, ну когда?» — передразнил я её мысли. Кошка. Почуяла близость победы и потеряла бдительность. Не заперла дверь, расслабилась. Женщины — это всегда хаос. Даже самые проверенные из них рано или поздно начинают давать сбои.
Я включил обдув на максимум. Холодный воздух ударил в лицо, но не помог.
Девятое апреля. Через три дня — двенадцатое. Наш юбилей. Мой триумф. Фарфоровая свадьба, на которую приглашены люди, чье мнение стоит миллионы долларов. Судьи, чиновники, девелоперы. Они придут посмотреть на «золотую пару» Самойловых. Им нужна картинка стабильности. В нашем кругу развод — это не просто семейная драма, это финансовая диверсия. Банки мгновенно пересматривают условия кредитования, если видят, что у партнера «горит» тыл.
Я не позволю ей всё разрушить. Только не сейчас.
«Я уничтожу тебя в суде за один день», — я вспомнил свои слова, брошенные ей в лицо. Это не была пустая угроза. Я уже прикидывал в уме, на какие счета перевести остатки кэша и какие пункты брачного контракта активировать, чтобы оставить её с одной лишь багетной мастерской. Но Макар… Макар был единственным слабым звеном в этой схеме. Мой наследник. Мой «проект».
Я снова вспомнил её глаза. В них не было страха. Это пугало. Обычно Олеся гнулась, как ива под ветром, но сегодня она словно остекленела.
«Надо будет вечером её прижать, — решил я, резко перестраиваясь в левый ряд. — Припугнуть посильнее. Сказать, что Макара она больше не увидит, если хоть одна живая душа узнает о Лере до подписания актов.
На приборной панели вспыхнуло имя. Лера.
Я нажал кнопку на руле. Голос любовницы заполнил салон, перекрывая мягкое
шуршание шин.
— Демьян, ты где? Я уже заказала нам столик в «Облаках» на вечер. Ты ведь
помнишь, что обещал?
Я поморщился. Лера была как дорогой спортивный автомобиль: быстрая, яркая, но
требующая слишком много техобслуживания и внимания. В последнее время её
стало «много».
— Лера, я еду в аэропорт. Я же говорил, брат прилетает.
— Твой брат — инженер из тундры? — в её голосе прорезались капризные нотки. —
Дёма, ну зачем он тебе сдался? Пусть возьмет такси, посели его в какой-нибудь
«гостинице у вокзала». Мы только расстались, но я уже скучаю.
— Это мой брат, Лер. Мы не виделись двадцать лет. Мне нужно его встретить, — я
говорил спокойно, тоном, которым обычно объяснял прописные истины стажерам в
конторе. — Поселю его в «Мариотте» на Тверской, дам денег на прогулки, и он не
будет нам мешать. Наоборот, Данила — это мое идеальное алиби. Пока я буду
«показывать брату Москву», мы проведем время у тебя.
— Теперь, когда твоя жена все узнала, я надеюсь,ты разведешься?
Я вздохнул, перестраиваясь в левый ряд и подрезая какую-то серую «Мазду».
Ненавижу, когда аксессуары начинают подавать голос.
— Мы это обсудим позже. Сейчас не время. У меня сделка с девелоперами на стадии
подписания. Любой скандал, раздел имущества — и банк может отозвать
гарантии. Потерпи. Ты же умная девочка.
— Я умная. Но я не хочу быть «вторым номером» вечно, Самойлов. Ты же знаешь,
Исаев тоже не железный, он начинает что-то подозревать. Если ты не решишь
вопрос с Олесей, я…
— Ты ничего не сделаешь, — отрезал я, и мой голос стал на октаву ниже. — Ты
получишь всё, что я обещал, но только когда я решу. Всё, я подъезжаю к
терминалу. Наберу позже.
Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Раздражение кольнуло под ребрами. Лера
начала переходить границы. Она думала, что раз я делю с ней постель, то делю
и власть. Глупо. В этом мире есть только один человек, принимающий решения, и
это я.
Я вспомнил Данилу. Мой близнец. Моя тень из прошлого. Мы вышли из одной нищей
елецкой хрущевки, ели одну пустую кашу, но на этом наше сходство
заканчивалось. Данила всегда был «правильным». Совесть, честность,
инженерный факультет, мосты… Тьфу. Кому нужны твои мосты, если ты строишь их в
вечной мерзлоте за зарплату, на которую я даже колесо для этой машины не куплю?
Двадцать лет назад Данила отказался «играть по правилам» Москвы. Сказал, что я
продал душу, когда пошел в корпоративные юристы и начал «решать вопросы». Ну и
где его душа теперь? Мерзнет в Ямало-Ненецком округе? А моя — здесь, в тепле, в
шелках и в праве сильного.
Я усмехнулся, вспоминая Данилу. Он всегда был медленным, тяжелым, слишком
серьезным. «Медведь из Ельца». Интересно, узнает ли он меня? Хотя чего
там узнавать — лица-то одинаковые. Только мое — холеное, знающее цену каждой
морщинке, а его, небось, иссечено северным ветром.
В небе над Химками сгущались тучи. Апрель в Москве — это всегда лотерея. Утром
светило солнце, а сейчас небо стало свинцовым, как сталь. По лобовому стеклу
ударили первые тяжелые капли, которые тут же превратились в мокрый, липкий
снег. Типично.
Я свернул на парковку Шереметьево-D. Мысли переключились на Макара. Сын был
единственным моим «проектом», который вызывал у меня смешанные чувства. Он
был слишком тихим. Слишком… Данилиным. Та же усидчивость, то же нежелание идти
на конфликт, те же тонкие пальцы.
Я вспомнил тот день в клинике ЭКО десять лет назад.
Приговор врачей был сухим: «Астенозооспермия в тяжелой форме. Шансы на
естественное зачатие или успех с вашим материалом — меньше одного
процента».
Для другого мужчины это стало бы концом света. Для меня — это стало задачей.
Самойлов не может быть бесплодным. Самойлов должен оставить наследника.
Олеся тогда была на грани истерики, она так хотела ребенка, что была готова
на всё. И я дал ей это «всё».
В базе клиники тогда как раз оказался «материал» из старых запасов. Когда мы
только приехали в Москву на первом курсе, Данила, по моей просьбе — нам
тогда жутко не хватало денег на общагу и учебники — сдал биоматериал вместе
со мной. Мы тогда еще смеялись: «Заработаем на генетике».
Я просто «исправил» ошибку природы. Данила всё равно никогда бы не узнал. Он
там, на Севере, мосты строит, а здесь растет его… нет, мой сын. Мой по
документам, по закону, по праву того, кто смог его обеспечить. Макар —
это моя победа над биологией. Сильный берет то, что слабому не пригодится.
Данила даже не планировал детей, он жил своей работой. А я дал этой жизни
шанс. И статус.
Машина мягко затормозила у входа. Снег повалил сплошной стеной, засыпая капот. Я
потянулся к телефону, чтобы проверить время прилета, и увидел уведомление.
Незнакомый номер. Короткое сообщение.
Я открыл его, ожидая спам или очередное предложение по инвестициям.
«Я знаю, чью кровь ты носишь в кармане. Макар — копия того, кого ты считаешь
никем. Генетика — упрямая вещь, Самойлов. Скоро все узнают, что твой
«наследник» — это просто краденая жизнь».
Дыхание перехватило. В салоне вдруг стало невыносимо душно, несмотря на работу
кондиционера. Сердце ударило в ребра — тяжело, болезненно.
Кто?
Пальцы впились в кожаную обивку руля. Тайну ЭКО знала только врач в клинике, но
она получила такие деньги, что должна была забыть мое имя навсегда. Прошло
десять лет! Почему сейчас?
Я снова перечитал текст. «Копия того, кого ты считаешь никем». Данила.
Холодный пот прошиб спину под дорогой рубашкой. Это сообщение не могло прийти
просто так именно в день прилета брата. Неужели Данила узнал? Неужели он всё
это время знал и ждал момента, чтобы ударить? Или это Лера? Нет, Лера не знает
подробностей, она тогда еще даже не была в поле моего зрения.
Я почувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с липким, животным
страхом. Все, что я строил — мой статус, мой дом, мое величие — держалось
на этом фундаменте. Если правда выплывет наружу, если Олеся узнает… Хотя черт с
ней, с Олесей. Если об этом узнают в конторе, среди партнеров — я стану
посмешищем. «Великий Самойлов не смог сделать ребенка сам». Это конец
карьеры.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. На меня смотрело мое лицо. Спокойное,
маскообразное. Я — юрист. Я — боец. Я найду, кто это написал, и сотру его
в порошок.
Возможно, Данила прилетел не просто так. Возможно, мой «добрый брат-инженер»
решил, что пришло время потребовать свою долю.
— Ну что ж, братец, — прошептал я, глядя сквозь заснеженное стекло на двери
терминала. — Посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.
Я вышел из машины. Резкий порыв ветра со снегом ударил в лицо, заставляя
зажмуриться. Весна в Москве сильно запаздывала. Снег таял
на моих туфлях из кожи аллигатора, превращаясь в грязную кашу.
Я шел к терминалу, и каждый мой шаг отдавался в голове пульсирующей болью.
«Краденая жизнь».
Ничего. Я — Самойлов. Я всегда выигрывал. И в этот раз я тоже не проиграю. Даже
если мне придется похоронить эту правду вместе с тем, кто посмел мне угрожать.
В залах аэропорта было шумно и душно. Я остановился у табло. Рейс из Салехарда
приземлился десять минут назад.
Где-то там, среди толпы пассажиров, шел человек с моим лицом. Человек, чью жизнь
я, по сути, приватизировал десять лет назад.
Я сжал кулаки в карманах пальто. План на вечер изменился. Лера подождет. Нам с
братом предстоит очень долгий и очень честный разговор. Или не очень честный —
это уж как пойдет.
Я юрист. Я умею договариваться. А если не получается договориться — я умею
уничтожать.
Телефон снова вибрировал. Снова Лера. Я заблокировал номер. Сейчас мне было не
до её капризов.
Из зоны прилета начали выходить первые пассажиры. Я выпрямил спину, надевая свою
привычную маску уверенности и превосходства.
«Право сильного», — напомнил я себе. Это единственное право, которое имеет
значение в этом городе. И я собирался доказать это Даниле в очередной раз.
Снег за окнами терминала валил всё сильнее, скрывая взлетные полосы и огни
большого города. Москва готовилась к буре. И я, кажется, тоже.
Глава 3(Данила)
(от лица Данилы)
Москва встретила меня запахом, к которому я отвык за двадцать лет: смесью
дорогого парфюма, авиационного керосина и чего-то едкого, химического,
чем здесь посыпали дороги. В Салехарде воздух был острым, как бритва,
прозрачным и честным. Здесь он казался липким.
Я стоял у выхода из зоны прилета, перекинув через плечо старую брезентовую
сумку, и чувствовал себя экспонатом в музее будущего. Мимо проплывали люди
в тонких кашемировых пальто, женщины с идеальными лицами и маленькими
собачками, мужчины, приросшие к своим смартфонам. Я же в своей потертой
штормовке и тяжелых ботинках выглядел как древний мамонт, случайно забревший в
храм из стекла и неона.
В витрине магазина беспошлинной торговли я мельком увидел свое отражение и на
секунду замер. На меня смотрел человек с лицом, которое я привык видеть в
зеркале каждое утро, но обветренным, с глубокими морщинами-лучиками у глаз и
седой прядью, выбивающейся из-под шапки. А через мгновение в толпе я увидел
второе такое же лицо.
Демьян.
Он не шел — он разрезал пространство. Холеный, безупречный, в темно-синем кошемировом пальто,