- -
- 100%
- +
Пятьдесят — это не просто цифра, это диагностический порог. В медицине мы называем это временем переоценки функциональных резервов. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелый жаккард штор, беспардонно высветил пылинки, танцующие над кроватью, и коснулся моего лица. Я открыла глаза и не стала зажмуриваться. В моем возрасте уже не боятся света, в нем просто учатся видеть детали.
Я села, чувствуя привычную прохладу шелка сорочки. В зеркале напротив отразилась женщина, которую я уважала. Тонкая сетка морщинок у глаз — свидетельство тысяч улыбок, адресованных роженицам. Четкая линия подбородка, которую я поддерживала с фалабелловским упрямством. Кожа, сохранившая сияние благодаря дисциплине, а не генетической лотерее.
Сегодня мой юбилей. Полвека. Золотое сечение жизни.
Дверь спальни приоткрылась с тем самым едва слышным скрипом, который я обещала Виктору смазать последние три года. Муж вошел, неся поднос. Запах кофе — густой, с нотками корицы — наполнил комнату.
— С днем рождения, Аня, — голос Виктора прозвучал ровно.
Это был голос командира воздушного судна, сообщающего о легкой турбулентности. Спокойный, глубокий, вызывающий доверие. В свои шестьдесят пять мой муж выглядел как ожившая реклама элитного часового бренда: серебро на висках, безупречная осанка пилота, привыкшего держать штурвал и ответственность за сотни жизней. Но сегодня в его глазах я не увидела привычного неба. Там была какая-то приземленная, пыльная усталость.
— Спасибо, Витя, — я улыбнулась, принимая чашку. — Ты сегодня непривычно рано. Пенсия все-таки приучила тебя к земному графику?
Он усмехнулся, но как-то мимо меня. Сел на край кровати, и я заметила, как он избегает моего взгляда.
— Решил, что в такой день не стоит откладывать главное. У меня для тебя подарок.
Он протянул мне коробку. Она была большой, прямоугольной и упакованной в скучную серебристую бумагу. Я ожидала футляр. Что-то маленькое, теплое, золотое — как символ наших двадцати пяти лет. Может быть, серьги, о которых я вскользь упомянула в ГУМе?
Я сорвала бумагу. Под ней оказалась белоснежная коробка с логотипом известного медицинского бренда. Внутри лежал массивный, футуристического вида аппарат.
— Это японский массажер последнего поколения, — пояснил Виктор, и в его голосе прорезались менторские нотки. — С функцией прогрева суставов и лазерной терапией. Ты ведь вечно жалуешься на колени после десятичасовых дежурств. В нашем возрасте, Аня, нужно думать о ресурсе. О том, чтобы механизмы не изнашивались раньше времени.
Я смотрела на этот пластиковый агрегат, и мне казалось, что в комнате внезапно похолодало. Массажер. В день пятидесятилетия. Это был не подарок любимой женщине. Это был акт техобслуживания старого самолета, который пора списывать на вспомогательные линии.
— Спасибо, — выговорила я, чувствуя, как кофе застревает в горле. — Очень… практично.
— Жизнь вообще практичная штука, — бросил он, вставая. — Вечером ресторан. Дети будут в семь. Постарайся не задерживаться в клинике.
Ресторан «Облака» оправдывал свое название: панорамные окна на тридцать втором этаже создавали иллюзию полета. Но для меня этот вечер напоминал затянувшийся предполетный досмотр.
Марина, наша старшая, пришла первой. В свои двадцать шесть она была копией отца — та же стальная выправка, тот же холодный блеск в глазах. Она работала в отделе логистики крупнейшей авиакомпании и разговаривала короткими, рублеными фразами, словно диктовала диспетчерские сводки.
— Мам, отлично выглядишь. Для своего возраста — просто топ, — она приложилась щекой к моей щеке. — Пап, ты видел отчет по задержкам рейсов в Домодедово? Опять человеческий фактор.
Виктор тут же включился в разговор. Они обсуждали эшелоны, заправку и графики так, словно меня здесь не было.
Кирилл, мой младший, двадцатиоднолетний студент-архитектор, сел рядом со мной и накрыл мою ладонь своей. Он был единственным в этой семье, кто не грезил небом. Он любил землю, камни и твердые формы.
— С днем рождения, мам, — шепнул он. — Не слушай их. Ты сегодня — настоящая. А они… они просто боятся тишины.
Я посмотрела на сына и увидела в его глазах тревогу. Кирилл всегда был эмпатом. Он чувствовал ложь раньше, чем она обретала звуковую форму.
Весь вечер телефон Виктора вибрировал на скатерти. Он проверял его каждые пять минут. Короткие взгляды, нервное постукивание пальцами по столу.
— Витя, что-то случилось? — спросила я, когда он в третий раз за пятнадцать минут собрался выйти «подышать». — В министерстве опять пересматривают пенсионные льготы?
— Вроде того, — бросил он, не глядя на меня. — Сложный вопрос по страховке. Нужно ответить, пока юристы на связи.
Марина проводила его странным, тяжелым взглядом. Кирилл же просто сжал мою руку сильнее.
— Мам, может, поедем домой? — предложил сын. — Папа какой-то дерганый. Да и ты… ты бледная.
— Все хорошо, Кирюш. Просто долгий день.
Юбилейный торт был безупречен. Но на вкус он казался мне ватой. Когда мы прощались на парковке, Марина обняла меня чуть крепче обычного, и я почувствовала, как её пальцы судорожно впились в мои плечи.
— Мама, — она запнулась. — Что бы ни случилось… помни, что ты — лучший врач, которого я знаю.
Она села в свою машину, не дождавшись моего ответа.
Дома было слишком тихо. Я сняла туфли, чувствуя, как гудят те самые колени, о которых «позаботился» Виктор. Муж возился в прихожей. Я пошла на кухню, чтобы выпить воды, и споткнулась о пакет, который стоял за тумбой для обуви. Красочный бумажный пакет из магазина «Mothercare».
Мое сердце пропустило удар. Неужели Марина? Она не говорила, что беременна. Мы с ней не были близки в последнее время, но такое…
— Витя! — позвала я, доставая из пакета крошечный комбинезон нежно-сливочного цвета. — Посмотри, что я нашла! Неужели наша Марина решилась? Почему она молчит?
Я вышла в коридор, прижимая мягкую ткань к груди. Виктор стоял у окна. Он не обернулся. Его плечи, всегда такие прямые, сейчас казались тяжелыми, как бетонные плиты.
— Положи это на место, Аня, — голос был тихим, но в нем не было тепла.
— О чем ты? Витя, это же чудо! Если Марина ждет ребенка, мы должны…
— Это не Марины, — отрезал он.
Он медленно повернулся. В тусклом свете прихожей его лицо казалось маской из папье-маше. Безжизненным и чужим.
— Это пакет Инны.
Имя ударило меня под дых. Инна. Я знала её. Стюардесса из его бывшего экипажа. Я видела её на общих праздниках — звонкая, вечно смеющаяся, на десять лет моложе меня. Сорок лет — опасный возраст для женщины, время последнего шанса.
— При чем здесь Инна? — мой голос стал тонким, как хирургическая нить.
— При том, Аня. При том, что я ухожу. Сегодня. Вещи уже в машине, я собрал их, пока ты была в ванной перед рестораном.
Я смотрела на него и не понимала смысла слов. Уходит? Мой муж? Мой «капитан»? Человек, с которым мы выстроили эту квартиру по кирпичику, выучили детей, пережили лихие девяностые и тучные двухтысячные?
— Инна ждет ребенка, — продолжал он, и теперь его голос обрел ту самую «пилотскую» уверенность. — Моего ребенка. Сына.
— Тебе шестьдесят пять, Виктор, — выдохнула я, чувствуя, как земля начинает медленно уходить из-под ног. — Какого сына? Ты о чем?
— О жизни, Аня! О настоящей жизни! — он вдруг сорвался на крик. — Ты врач, ты видишь в людях только диагнозы и функции. Ты со своим режимом, своими диетами и своими «суставами» превратила наш дом в геронтологический центр! А Инна… она живая. Она пахнет не антисептиком, а небом. С ней я не пенсионер, доживающий свой век у телевизора. С ней я снова в строю.
Он подошел к столу, вырвал из моих рук детский комбинезон и бросил рядом с ним лист бумаги. Это была термобумага из аппарата УЗИ. Знакомое черно-белое зернистое изображение. Плод. Шестнадцать недель.
Я, лучший гинеколог-репродуктолог города, смотрела на снимок ребенка своего мужа, зачатого другой женщиной. Мой глаз профессионально отметил правильную закладку органов, хорошее сердцебиение.
— Я не хочу быть твоим «пациентом», Аня, — его голос снова стал холодным. — Я хочу быть мужчиной. Ты — отработанный ресурс. Ты надежная, как взлетная полоса, но мне нужно лететь. Прости. Разводом займутся юристы, я не претендую на твою долю в этой квартире, мне есть где жить.
Он подхватил сумку, которую я раньше не заметила у двери.
— С днем рождения, Аня. Постарайся… применить свои медицинские знания к себе. Тебе теперь это пригодится.
Дверь захлопнулась. Звук замка отозвался в моей голове оглушительным взрывом.
Я стояла в пустом коридоре. В руках у меня остался чек, выпавший из пакета. «Слипик детский, размер 56».
Мне было пятьдесят лет. Десять минут назад я была успешной женщиной, любимой женой и матерью. Сейчас я была просто «отработанным ресурсом».
В голове внезапно стало очень тихо. Слишком тихо. Так бывает перед тем, как отключаются двигатели в зоне турбулентности. Я медленно пошла к вешалке, сняла ключи от машины и от дачи. Мне нужно было ехать. Куда угодно, лишь бы не слышать этого звенящего одиночества.
Я вышла на улицу. Ночной воздух был липким и влажным. Садясь за руль, я мельком глянула в зеркало заднего вида. На меня смотрела женщина, чье лицо стремительно бледнело, стирая черты.
Я выехала на трассу. Я ехала на дачу. Мне срочно нужна перезагрузка,что забыть этот кошмар...
Глава 2(Виктор)
(от лица Виктора)
Три дня — это много или мало? В авиации за три дня можно совершить кругосветку, сменить пять часовых поясов и полностью потерять ориентацию в пространстве. В моей новой жизни за три дня я понял одно: турбулентность — это не самое страшное. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что добровольно выпрыгнул из исправного самолета, надеясь, что гравитация на тебя не действует.
Первые сутки в «новой гавани» прошли под знаком эйфории. Квартира, которую я снял для нас с Инной, была верхом современного минимализма: бетон, стекло и панорамные окна с видом на сияющую Москву. Я чувствовал себя победителем. Я — КВС Виктор Павлович Васильев, человек, который не побоялся развернуть свою судьбу на сто восемьдесят градусов в шестьдесят пять лет.
Инна была великолепна. В кружевном белье, с этим её вечным запахом дорогого табака и тяжелых духов, она кружилась по комнате с бокалом шампанского.
— Витенька, мы свободны! — смеялась она, и её смех колокольчиком рассыпался по пустому пространству. — Представляешь? Больше никаких графиков, никакой диеты, никакой твоей «правильной» Анны с её вечными советами. Только мы!
Я пил шампанское и верил. Я чувствовал себя на двадцать лет моложе. Секс на новом шелковом белье был похож на полет в грозовом фронте — рискованно, ярко, на пределе. Я засыпал с мыслью, что совершил лучший маневр в своей жизни.
На вторые сутки небо начало затягивать дымкой.
Проснувшись в одиннадцать утра, я почувствовал, что спина превратилась в сплошной комок боли. Матрас в этой модной квартире был неоправданно мягким, «дизайнерским». Я привык к жесткому, ортопедическому основанию, которое Анна выбирала с маниакальным упорством врача.
— Инна, — позвал я, потирая поясницу. — Есть что-нибудь от спины? И… где мой завтрак?
Инна появилась из ванной в одном полотенце. Она выглядела свежей, но взгляд её был рассеянным. Она уткнулась в телефон.
— Завтрак? Вить, ты чего? Закажи доставку. Я вообще-то в декрете, я отдыхать хочу. И спина… ну, разотри чем-нибудь. У меня тут девчонки в чате обсуждают новые коляски «Стокке», представляешь, сколько они стоят?
Я заказал доставку. Через сорок минут курьер привез жирные круассаны и пережаренный омлет в пластиковом боксе. Мой желудок, приученный Анной к овсянке на воде и паровым тефтелям, отозвался глухим ропотом. К полудню у меня началась изжога.
— Инна, — осторожно начал я, когда она в третий раз за час напомнила мне, что нам нужно поехать в торговый центр смотреть мебель. — Может, ты сваришь суп? Легкий такой, куриный. Мне что-то не по себе.
Она посмотрела на меня так, будто я попросил её вручную перебрать двигатель «Боинга».
— Суп? Васильев, ты серьезно? Я стюардесса, а не повариха в столовой. У меня токсикоз начинается, если я долго у плиты стою. Если тебе нужны супчики — мог оставаться у своей Анны. Она же у нас мастер по лечебному питанию.
Это был первый укол. Маленький, едва заметный, но ядовитый. Впервые за сорок восемь часов я вспомнил Анну не как «отработанный ресурс», а как женщину, которая знала, что мне нужно выпить таблетку от давления до того, как у меня заболит голова.
Третьи сутки стали настоящим пике.
В квартире воцарился хаос. Инна оказалась патологически неряшлива. Повсюду валялись её косметички, пакеты из магазинов, грязные чашки. Она постоянно висела на телефоне, обсуждая с подругами, какой куш она сорвала и как «старик» (так она называла меня в разговорах, которые я не должен был слышать) теперь будет обеспечивать её до конца дней.
— Витя, — она зашла в комнату, когда я пытался сосредоточиться на чтении авиационных новостей. — Слушай, я тут посчитала. Квартира, которую мы снимаем — это деньги в никуда. Тебе нужно продать дачу. Срочно. И ту долю в вашей старой квартире, которую ты можешь отсудить. Мы купим нормальный дом в Новой Риге. Моему сыну нужен воздух, а не этот бетон.
Я посмотрел на неё. На её сорокалетнее, безупречно накрашенное лицо. На её капризно выпяченную губу. И вдруг понял: для неё я не «герой-пилот». Я — пенсионный фонд на ножках. Гарантийный талон на безбедную жизнь.
— Дача записана на Анну, — сухо ответил я. — И квартиру мы делили еще при покупке так, что у меня там только четверть. Мы прожили двадцать пять лет, Инна. Нельзя просто прийти и забрать всё.
— Значит, договорись! — она сорвалась на визг. — Ты обещал мне рай! Ты обещал, что я ни в чем не буду нуждаться! А теперь что? У тебя спина болит, ты супчик хочешь и квартиру делить боишься? Ты мужик или где?
Я вышел из дома. Мне нужно было подышать. Ноги сами привели меня к нашему старому дому. Я знал, что Анна уехала на дачу — Кирилл написал мне злобное смс, что «маме нужно прийти в себя после твоего дерьма».
Я поднялся на свой этаж. Рука привычно нащупала ключи. Замок открылся мягко, бесшумно.
В квартире пахло чистотой, лавандой и… покоем. Здесь всё было на своих местах. Мои тапочки аккуратно стояли у порога. На столе в кухне — накрытая полотенцем ваза с фруктами. Никаких гор грязной посуды, никакого крика, никакого запаха дешевых амбиций.
Я прошел в наш кабинет. Здесь стояла тишина, которая раньше казалась мне давящей, а сейчас ощущалась как благословение. Я сел в свое кресло. На столе лежал мой стетоскоп — старый подарок Анны, когда я еще только начинал летать и шутил, что буду слушать сердце самолета.
— Что же я наделал? — прошептал я в пустоту.
Я чувствовал себя предателем. Но не только по отношению к Анне. Я предал самого себя. Свою стабильность, свое достоинство, свою комфортную старость. Инна была как яркий, но неисправный борт: снаружи блестит, а внутри — отказ всех систем. И лететь на нем долго невозможно — разобьешься.
В этот момент в кармане завибрировал телефон. Смс от Инны: «Где ты шляешься? Я заказала пиццу, заплати курьеру, у меня карта заблокирована. И не забудь купить мне те витамины, про которые я говорила. Быстрее!».
Я не ответил. Я смотрел на фотографию на стене. Мы с Анной в Италии, пять лет назад. Она смеется, ветер треплет её волосы, и она выглядит такой… настоящей. Не сорокалетней «куклой», а женщиной, с которой не страшно входить в любое пике.
Я вышел из квартиры, чувствуя, как внутри растет липкий, позорный страх. Я не мог вернуться к Анне сейчас. Слишком много было сказано. Слишком сильно я её ударил в тот вечер.
Весь вечер я просидел в машине, глядя на окна нашей квартиры. Я ждал, когда Анна вернется с дачи. Я хотел просто увидеть свет в её окне. Хотел убедиться, что она жива, что она справляется.
Дождь начал барабанить по крыше. Москва превратилась в размытое пятно. Я достал телефон, набрал сообщение: «Аня, где ключи от моего сейфа? Не могу найти».
Это был жалкий повод. Я просто хотел, чтобы она ответила. Чтобы она вышла на связь. Чтобы этот невидимый трос, который связывал нас двадцать пять лет, натянулся и дал мне понять, что я еще существую.
Нажал «отправить».
Прошла минута. Две. Пять.
Экран телефона молчал. А где-то там, на ночной трассе, в этот самый момент Анна смотрела на вспыхнувший экран, отвлекаясь от дороги на мою никчемную, эгоистичную просьбу.
Я завел мотор. Мне стало невыносимо тошно в этой машине, в этой жизни, в самом себе. Я решил поехать обратно к Инне, чтобы хотя бы не быть одному в эту чертову ночь.
Но на перекрестке меня обогнала скорая с включенными сиренами. Она неслась в сторону области. Сердце предательски екнуло. В авиации это называется «предчувствие катастрофы» — когда все датчики еще в норме, но ты уже чувствуешь запах гари.
Я еще не знал, что через час мой телефон зазвонит снова. И голос дежурного врача сотрет всё мое раздражение на Инну, мою изжогу и мои сомнения. Потому что судьба решила дать мне тот самый «шанс», о котором я не смел и мечтать. Шанс переписать всё заново, стерев из памяти Анны эти три дня моего позора.
Но за этот шанс мне придется заплатить такую цену, о которой я еще не догадывался. И первой монетой в этой оплате станет моя окончательная потеря совести.
Глава 3
Три дня на даче — это добровольное одиночное заключение в камере, которую ты сама когда-то любовно обставляла. Я бродила по пустым комнатам нашего загородного дома в Ильинском, слушая, как дом вздыхает вместе со мной. Здесь всё пахло Виктором: его старой кожаной курткой, забытой в прихожей, ароматом его любимого трубочного табака, который он курил только на террасе, запахом дров, которые он колол с таким упорством, словно пытался выплеснуть накопившееся на земле раздражение.
Я не плакала. В гинекологии слезы — это симптом, а не лекарство. Я занималась самолечением: методично, слой за слоем, препарировала нашу двадцатипятилетнюю жизнь, пытаясь найти тот момент, когда в здоровой ткани нашего брака зародилась эта злокачественная опухоль по имени Инна.
Оказывается, я была слепа не потому, что не видела, а потому, что слишком доверяла «приборам». Я верила, что если в доме чисто, дети устроены, а муж возвращается к ужину, то наш полет идет по расписанию. Но Виктор прав: я видела в нем функцию, а не человека. Я видела в нем капитана, надежную стену, но не видела мужчину, который до дрожи боится морщин на шее и того, что небо для него навсегда закрыто.
На второй день я наткнулась в кладовке на его рыболовные снасти. Он никогда не любил рыбалку, но купил всё это в прошлом году, когда его списали на пенсию. Снасти лежали нетронутыми, в заводской упаковке. Он искал способ занять себя на земле, а нашел… сорокалетнюю стюардессу, которая пообещала ему вечную молодость в обмен на его статус и кошелек.
Инна.
Я вспомнила её медицинскую карту, которую изучала три года назад. Я тогда еще отметила про себя: «Синдром отложенного материнства». Она так боялась потерять фигуру и работу в небе, что тянула до последнего. А теперь она решила запрыгнуть в последний вагон, и в качестве билета выбрала моего мужа. Это было не просто предательство — это было профессиональное унижение. Я лечила её, я давала ей надежду, а она в это время примеряла мою фамилию и мою жизнь.
Дети звонили постоянно. Марина писала сухие, деловые СМС: «Мам, ты как? Нужно обсудить юридические моменты. Отец ведет себя неадекватно». Моя дочь, моя «железная леди», уже просчитывала стратегию раздела имущества. Кирилл просто присылал фотографии неба или цветов с подписью: «Дыши, мам. Мы рядом». Я не отвечала. Мне нужно было дойти до дна, чтобы оттолкнуться.
К вечеру третьего дня я поняла: я справлюсь. Мне пятьдесят, у меня есть имя, есть руки, которые спасли тысячи жизней, и есть гордость, которую Виктор не смог упаковать в свои чемоданы. Я решила, что завтра же еду в Москву, подаю на развод на своих условиях и начинаю жить. Без оглядки на «давление капитана» и его диетическое меню.
Утром пошел дождь. Серый, нудный, подмосковный дождь, превративший мой сад в кладбище несбывшихся надежд. Я заперла дачу, бросила сумку на заднее сиденье и выехала на трассу.
Дорога была тяжелой. Темнота навалилась рано, а дождь стал стеной, сквозь которую фары встречных машин пробивались мутными, расплывчатыми пятнами. Я включила радио — там играл какой-то старый джаз, который мы когда-то любили слушать с Виктором в Италии. Я переключила станцию. Теперь в моей жизни не должно быть ничего, что напоминало бы о нем.
Я думала об Илье Миронове. О моем коллеге-хирурге, который в прошлом месяце на конференции в Питере так странно смотрел на меня. Тогда я сделала вид, что не заметила его приглашения на «поздний кофе». А ведь Илья — вдовец, он младше Виктора на двенадцать лет, и в его глазах всегда было то спокойное уважение, которого мне так не хватало дома последние годы. Может быть, это мой шанс? Не на «последний полет», а на нормальную, земную жизнь с человеком, который не боится старости.
Трасса была мокрой и скользкой. Я ехала в левом ряду, обгоняя тяжелые фуры, от которых летели фонтаны грязной воды. Мой внедорожник шел уверенно, но внутри меня всё равно дрожала какая-то натянутая струна. Психосоматика, поставила я себе диагноз. Стресс требует выхода.
Внезапно в подстаканнике завибрировал телефон. Я мельком глянула на экран. Виктор.
Сердце предательски екнуло. Неужели одумался? Неужели понял, что Инна — это всего лишь яркая обертка от пустоты? Я потянулась к телефону, хотя знала, что за рулем в такой ливень это безумие.
Разблокировала экран. Короткое сообщение:
«Аня, где ключи от моего сейфа? Не могу найти. И посмотри, не оставил ли я там свои полетные документы. Это срочно».
Я почувствовала, как по лицу разливается жар. Срочно. Ключи от сейфа. Ни «как ты?», ни «прости», ни «я совершил ошибку». Его волновали бумаги и железный ящик в кабинете. Он даже в такой момент оставался верен себе — мелочный, эгоистичный человек, который заботится только о своем комфорте.
Я задохнулась от гнева. Рука сама потянулась набрать ответ: «Ищи в аду, Виктор!»
На долю секунды я опустила взгляд на клавиатуру телефона. Всего на одну секунду.
В этот момент мир впереди взорвался слепящим светом. Огромный грузовик, потерявший управление на скользком повороте, вылетел на мою полосу. Я увидела его железную морду, похожую на оскал чудовища, совсем рядом.
— Нет! — закричала я, инстинктивно выкручивая руль вправо.
Машину подбросило. Я почувствовала, как колеса теряют связь с асфальтом. Это было похоже на невесомость, о которой так часто рассказывал Виктор. Свободное падение.
Удар был оглушительным. Мир перевернулся, зазвенело бьющееся стекло, в лицо ударило что-то мягкое и белое — подушка безопасности. Я почувствовала резкую боль в груди и в голове, а потом… наступила тишина.
Машина лежала в кювете, уткнувшись носом в старую березу. Дождь барабанил по крыше, словно пытаясь достучаться до меня. Где-то внизу, на коврике, продолжал светиться экран моего телефона.
«...ключи от сейфа... это срочно...» — светились буквы в полумраке искореженного салона.
Я пыталась вдохнуть, но в легких словно битое стекло. Сознание уплывало, оставляя меня в этой железной ловушке. Последнее, что я помнила — это лицо Виктора. Но не того, нынешнего, а молодого, в форме пилота, который когда-то обещал мне, что мы всегда будем летать вместе.
А потом пришла темнота. Черная, густая и милосердная. Она стерла дождь, стерла боль от удара и — самое главное — она стерла Инну, сейф, измену и те три дня ада на даче.
Я провалилась в пустоту, не зная, что когда я открою глаза, мир для меня станет совсем другим. В нем снова будет четырнадцатый год, весна, и мой Виктор будет самым лучшим мужчиной на свете. Судьба решила подарить мне амнезию как последний шанс спастись от правды, которая оказалась сильнее меня.
Но за этот подарок мне придется заплатить жизнью, которую я еще не прожила. И первым, кто воспользуется моим беспамятством, будет тот, из-за кого я сейчас лежала в этой разбитой машине, истекая кровью под звуки далеких сирен.
Глава 4
Три дня — это ровно тот срок, за который эйфория от «нового полета» окончательно сменяется осознанием того, что ты летишь на неисправном борту, а запаса топлива нет. К исходу третьих суток в нашей с Инной съемной «крепости» из бетона и панорамного остекления пахло не страстью, а подгоревшей пиццей и застарелым раздражением.