- -
- 100%
- +
Белая взвесь висела в воздухе плотным, почти осязаемым киселем. Она проникала под защитные очки, вызывая резь в глазах, и забивалась в фильтры респиратора так, что каждый вдох давался с присвистом. Я чувствовала эту пыль везде: она скрипела на зубах, забивалась в поры кожи, превращала мои ресницы в белесые иглы, а волосы — в жесткую, седую паклю. Противный, сухой привкус гипса и извести стал моим вечным спутником, моим персональным парфюмом.
Шлифмашина в руках вибрировала, отдаваясь в плечо тупой, монотонной болью. Ладони под защитными перчатками горели, но я не останавливалась. Еще один проход, еще одно плавное движение — и стена в этом пентхаусе станет идеальной.
Цвет «пыльная роза» с едва заметными, глубокими прожилками искусственного мрамора был моим личным вызовом. Заказчик, суровый мужчина в дорогом костюме, который мельком взглянул на мои выкрасы, выложил за этот проект сумму, равную трем моим обычным зарплатам. Для него это была просто «отделка», для большинства — «грязный ремонт», но для меня — искусство. Я видела то, чего не видели другие: как под грубыми слоями кельмы рождается глубина. Как бездушный бетон под моими руками обретает благородное, почти жемчужное сияние.
Я выключила машину. Тишина, наступившая в огромном пустом пространстве, оглушила. Слышно было только, как в вентиляции свистит мартовский ветер. Я стянула респиратор и жадно глотнула воздух. Он пах свежей грунтовкой, холодом и чем-то неуловимо весенним, что робко пробивалось сквозь панорамные окна тридцатого этажа.
Сегодня седьмое марта. Завтра город захлебнется в море тюльпанов, дешевых открыток и дежурных комплиментов. Завтра женщины будут благоухать духами и принимать ванны с солью. Но для меня праздник всегда начинался накануне. Потому что сегодня у Пети корпоратив.
Я посмотрела на свои руки. Мелкая белая пыль въелась в каждую трещинку, подчеркивая мозоли у основания пальцев, которые не размягчал ни один самый дорогой крем. Кожа была сухой, как пергамент, изрезанной мелкими шрамами от шпателя. Десять лет. Десять лет я «шкуркой» и терпением выстраивала наш быт. Пока мой муж, мой идеальный, мой единственный Петя, спасал жизни тех, кто не умеет просить о помощи.
Петр был хирургом-ветеринаром. Его руки всегда были стерильными, пальцы — длинными, чуткими, а под идеально подстриженными ногтями никогда не бывало этой позорной строительной каемки. Он был моей «чистой комнатой», моим личным храмом, куда я возвращалась после смен, пахнущая растворителем, потом и тяжелым трудом.
— Татьяна, вы еще долго будете здесь пылить? — В дверном проеме возникла Жанна, дизайнер проекта.
Она выглядела как картинка из модного журнала: безупречное каре, туфли на шпильках, которые стоили больше, чем мой перфоратор, и взгляд, в котором читалось плохо скрытое брезгливое сочувствие. Она прикрыла нос кружевным платочком.
— Хозяин будет через полтора часа. Хочет лично принять черновой этап спальни. Вы успеете обеспылить и убрать этот… мусор?
— Успею, Жанна. Я всегда успеваю, — ответила я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
Голос звучал хрипло. Пыль всё же осела на связках.
— Ну-ну. Старайтесь. Завтра же восьмое число, все нормальные женщины уже по салонам разбежались, перья чистить, а вы всё стены гладите, — Жанна усмехнулась, окинув взглядом мой бесформенный комбинезон. — Муж-то хоть подарок купил? Или вы опять выберете себе на праздник новый набор шпателей?
Я промолчала. Жанне, чья жизнь состояла из выбора между оттенками «тиффани» и «шампань», было не понять, что мой лучший подарок — это лицо Пети, когда он входит в квартиру и видит накрытый стол. Это его взгляд, полный нежности, когда он берет мои измученные руки и говорит: «Танечка, твои руки — золото. Ты — мой самый главный талант». Ради этих слов я готова была шлифовать бетон хоть круглые сутки.
Три года назад, в тот страшный март, когда небо для меня обвалилось вместе с потерей второй беременности, именно Петр вытащил меня из небытия. Пять месяцев ожидания, имя, уже выбранное для дочки… и пустота. Я тогда месяц не могла встать с кровати. Смотрела в потолок и видела там только трещины.
А Петя… Петя не давал мне утонуть. Он приходил после дежурств, бледный от усталости, но неизменно ласковый. Он садился на край кровати, брал мои огрубевшие ладони в свои, целовал каждый сустав и шептал, что я — его жизнь, его опора, и что мы со всем справимся. Он тогда работал на износ, брал ночные смены, говорил, что копит на мою реабилитацию в санатории. И я верила. Каждому его вздоху верила. И именно тогда я решила, что костьми лягу, но мой муж никогда не будет ни в чем нуждаться.
Я быстро закончила уборку, собрала инструменты в тяжелый чемодан. Переоделась в подсобке в обычные джинсы и свитер. Из зеркала на меня смотрела женщина, чьи глаза казались слишком большими на похудевшем лице. Волосы, когда-то густые и блестящие, потускнели под слоем химии. «Ничего», — подумала я, привычно подавляя вздох. — «Дома отмоюсь. Сделаю маску. Стану человеком для него».
По пути к метро я заскочила в супермаркет. Корзинка быстро наполнялась: сыр с плесенью, который Петя обожал под бокал белого вина, пара баночек дорогих каперсов, свежая семга. Деньги, честно заработанные на объекте, таяли на глазах, но я не испытывала ни капли жалости. Мой муж сегодня идет на корпоратив. Его коллектив в клинике «Верный друг» небольшой, почти семейный. Он — ведущий хирург, лицо заведения. Он должен выглядеть и чувствовать себя на высоте.
Дома меня встретил Митя. Сыну уже семь, он в этом году идет в первый класс и сейчас, сосредоточенно сопя, рисовал открытку за кухонным столом.
— Мам, смотри! Это ты, — он протянул мне листок, на котором фигура в пышном желтом платье (видимо, в представлении Мити я была сказочной принцессой) держала за руку огромного, непропорционально рыжего кота.
— Красиво, малыш. А почему кот такой большой?
— Потому что он папа. Папа сказал, что сегодня он будет самым важным котом на празднике, — серьезно ответил ребенок.
Я улыбнулась, поцеловала сына в макушку и пошла в ванную. Петр уже заканчивал свои сборы. Из-за двери тянуло запахом его любимого парфюма — «Терра» от Эрме, подарок, на который я копила два месяца, отказывая себе в новых кроссовках.
Он вышел — сияющий, выбритый до синевы, в идеально отглаженной сорочке цвета айвори. Эта сорочка так шла к его карим, вечно немного грустным глазам.
— Танюша, ты уже? Опять на объекте дотемна? — Он подошел и приобнял меня за талию.
От его тепла, от этого запаха чистоты и успеха у меня всегда немного кружилась голова.
— Ты себя совсем не бережешь, родная. Опять руки в извести…
— Нужно было закончить, Петь. Заказчик сложный, — я прижалась к его груди, боясь испачкать его сорочку своей несвежей футболкой. — Я там рыбки купила, сейчас быстро на гриль брошу. Поешь перед уходом?
— Ох, солнышко, я бы с радостью, — он виновато улыбнулся и посмотрел на часы. — Но я уже опаздываю. Директор клиники, ты же знаешь Пал Сергеича, он пунктуальность ценит превыше всего. Выпью только кофе. Боюсь, пуговица на брюках не выдержит твоего гостеприимства.
Он рассмеялся — легко, открыто. Я смотрела на него и не могла налюбоваться. Сорок два года, а он в отличной форме. Седина на висках только добавляла ему благородства, делая похожим на актера из качественной мелодрамы. Мой Петя. Моя единственная любовь.
Я суетилась на кухне, пока он пил свой эспрессо. Мысли о пыльных стенах, о Жанне с её шпильками, о тяжелом чемодане с инструментами — всё это отступило на второй план. Здесь, в нашей квартире, где каждый гвоздь был вбит с мыслью о семье, я чувствовала себя по-настоящему живой.
— Пап, а ты долго будешь? — Митя оторвался от своего художества.
— Не знаю, чемпион. Поздравим наших дам, выпьем по бокалу лимонада за их здоровье — и домой. Я же не мартовский кот, чтобы до утра по крышам бродить, — Петр подмигнул сыну и потянулся за своим пальто.
Пальто сидело на нем безупречно. Я стояла у двери, прижимая к груди кухонное полотенце, и внезапно почувствовала этот жуткий, непреодолимый контраст. Он — мужчина с обложки, пахнущий дорогим парфюмом и свободой. И я — в старых домашних лосинах, с кожей рук, которая даже после щетки оставалась серой от въевшейся пыли.
Петр шагнул ко мне. Он взял мое лицо в свои ладони. Его пальцы были прохладными, сухими и удивительно нежными.
— Не скучайте тут без меня. Я постараюсь вернуться пораньше. Завтра — наш день, Таня. Я приготовлю завтрак, обещаю. Завтра ты у меня будешь отдыхать.
Он наклонился и поцеловал меня. Это был наш ритуал — глубокий, обещающий поцелуй перед разлукой. Я ответила ему с такой силой, будто пыталась передать всю свою благодарность за эти десять лет. Но когда его руки скользнули по моим щекам ниже, я инстинктивно сжала кулаки и спрятала их глубоко в карманы. Мне было невыносимо стыдно за свою наждачную кожу. Мне казалось, что мои мозоли могут оставить царапины на его безупречном мире.
— С наступающим, любимая, — шепнул он.
— Иди уже… кот, — улыбнулась я сквозь ком в горле.
Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как финальный аккорд затянувшейся симфонии. Я замерла в коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам Петра и приглушенному рокоту лифта. Все, ушел. Мой «белый рыцарь» отправился в свой стерильный мир спасать котиков и принимать заслуженные славословия от коллег.
Глава 2(Петр)
(от лица Петра)
Зеркало в ванной запотело от пара, и я лениво провел по нему ладонью, стираю влажную пелену. Из глубины амальгамы на меня взглянул мужчина, которым я не уставал восхищаться. Сорок два года? Глупости. Это не возраст, это статус. Это как выдержанный виски — с годами только глубже, сложнее и дороже.
Я слегка повернул голову, инспектируя линию подбородка. Никаких обвисших щек, никаких двойных подбородков. Моя работа ветеринарным хирургом требовала твердой руки и холодного ума, и я привык переносить эту дисциплину на свою внешность. Седина на висках, которую я специально не закрашивал, лишь добавляла мне того самого «врачебного шарма», от которого у владелиц породистых шпицев и мейн-кунов расширялись зрачки.
Да, Петр Сергеевич, ты сегодня чертовски хорош. Просто эталон.
Я взял с полки флакон «Терры» — подарок Татьяны. Она всегда выбирала что-то качественное, классическое, немного консервативное. Как и она сама. Запах был хорош: цитрус, кремень, горький апельсин. Идеально, чтобы перебить… это.
Я замер, принюхиваясь к собственной коже на сгибе локтя. Там, под слоем дорогого мыла и парфюма, всё еще притаился едва уловимый, почти призрачный аромат. Запах детской присыпки, кипяченого молока и дешевого стирального порошка. Тот самый запах, который пропитал ту, другую квартиру на окраине, где я был всего два часа назад.
Маленькая Варя… Она так радовалась моему приходу, что извозила мою чистую сорочку своими липкими ладошками в каше. Пришлось срочно застирывать пятно и сушить его феном, пока Альбина ныла, что я уделяю им слишком мало времени. «Поздравил» с наступающим, называется.
— Пап, ты долго? — Митин голос за дверью заставил меня дернуться.
Раздражает. Когда я перед зеркалом, я хочу тишины.
— Выхожу, чемпион! Коты любят чистоту, ты же знаешь, — отозвался я, натягивая сорочку.
Ткань цвета айвори приятно холодила плечи. Я застегивал пуговицы одну за другой, чувствуя себя актером в гримерке перед премьерой. Моя жизнь давно превратилась в виртуозный спектакль, где я был и режиссером, и исполнителем главной роли. И, признаться, я заслуживал «Оскара» за то, как ловко я жонглировал этими двумя реальностями. В одной я был надежным мужем-хирургом, в другой — страстным любовником и «папой выходного дня».
Я вышел в коридор. Таня уже была дома. Она стояла на кухне, всё еще в своей рабочей робе, вокруг нее витало облако белой пыли. Господи, опять эта стройка. Она напоминала мне привидение из старого замка. Штукатурка, гипс, известь — вечные спутники ее «высокого искусства». Я посмотрел на ее сутулые плечи, на нелепый пучок волос, заколотый карандашом, и почувствовал привычный укол раздражения, смешанный с жалостью.
Татьяна была моей овсянкой. Полезной, питательной, надежной овсянкой на воде. Она не вызывает изжоги, она всегда под рукой, она — фундамент. Но скажите мне, какой нормальный мужчина захочет есть одну овсянку в течение десяти лет? Без соли, без сахара, без пряностей? Мужчине нужны деликатесы. Мужчине нужен острый соус, аромат запретных специй, хрустящая корочка приключения. Мужчине нужна Альбина.
— Танюша, ты уже? Опять на объекте задержалась? — я обнял ее за талию, стараясь не слишком сильно прижиматься, чтобы не запачкать сорочку.
Ее кожа под моими пальцами была сухой и какой-то… безжизненной. Шершавой, как наждак. Я невольно вспомнил атласную, влажную кожу Альбины, которая пахла сексом и дорогим лосьоном, а не бетонной пылью и тяжелым трудом. Таня прижалась ко мне, и я почувствовал, как она выдыхает, расслабляясь в моих руках.
Бедная. Она верила мне. Безраздельно, глупо, как побитая собака верит хозяину. Эта ее преданность иногда даже душила. Слишком предсказуемо. Никакого азарта, никакой игры. Ты точно знаешь, что она скажет, что она сделает и как она будет смотреть на тебя завтра утром.
— Нужно было закончить, Петь. Зато теперь три дня выходных, — прошептала она мне в грудь.
Я улыбнулся в ее макушку. Три дня выходных. Для нее — время для генеральной уборки, борща и прогулок в парке. Для меня — сложнейшая логистическая операция. Нужно будет вырваться к Альбине под предлогом «срочного вызова на операцию» в клинику. А ведь Альбина тоже ждет подарков и внимания. Март — самый тяжелый месяц для такого «кота», как я.
— Я там рыбки купила, — продолжала она, — сейчас быстро поджарю…
— Ты мой ангел-хранитель, — мягко перебил я ее, высвобождаясь из объятий. — Но я, наверное, только кофе выпью. Боюсь, пуговица на брюках лопнет, если я съем хоть кусочек. Нужно соответствовать коллективу, сама понимаешь. Девчонки из администрации клиники такие придирчивые к внешнему виду врачей…
Я врал легко, почти элегантно. Ложь давно стала моей второй кожей, в которой мне было гораздо уютнее, чем в правде. На самом деле в багажнике моей машины уже лежал пакет из элитного бутика: шампанское, виноград сорта «дамские пальчики», икра и пара деликатесов, о которых Таня даже не слышала. Альбина не предлагала мне жареную семгу — она предлагала себя в полумраке «Терм», и этот десерт был мне куда важнее любого ужина.
Я прошел в комнату к Мите, потрепал его по волосам. Мальчишка весь в мать — такой же серьезный и бесхитростный.
— Как дела, мелкий?
— Пап, ты как мартовский кот, — сказал сын, не отрываясь от своей открытки.
Я внутренне вздрогнул. Дети иногда бывают пугающе проницательны. Но я тут же взял себя в руки и усмехнулся.
— Папа просто должен выглядеть достойно. Врач — это призвание, сынок. Даже в праздник.
Таня стояла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Я видел, как она смотрит на меня — с тем самым благоговением, которое я так успешно культивировал в ней все эти годы. Она всегда чувствовала себя «недостаточной» рядом со мной. Мой статус хирурга, мой безупречный вид, мой интеллект — всё это возвышало меня над ее ведрами с краской и пыльными объектами. И мне это чертовски нравилось. Это был мой рычаг давления, моя гарантия того, что она никогда не посмеет задавать лишних вопросов.
Я надел пальто, еще раз любуясь собой в зеркале.
— Не скучайте тут. Я постараюсь не задерживаться. Завтра — наш день, Таня. Я всё компенсирую.
Я подошел к ней. Она стояла, опустив глаза, и я заметил, как она стыдливо прячет руки в карманы. Моя бедная, замученная лошадка. Она думает, что я — неземное существо, до которого ей никогда не дотянуться. Она верит, что я храню ей верность, как клятву Гиппократа.
Я взял ее лицо в ладони. Кожа на ее щеках была бледной, сероватой от постоянной работы в закрытых помещениях. Десять лет назад она была другой — звонкой, яркой, как свежая краска. Куда всё делось? Стерлось наждачной бумагой? Растворилось в бесконечных ремонтах?
Я поцеловал ее. Долго, со вкусом, закрепляя эффект своего «ухода». Это был мой психологический якорь. После такого поцелуя она будет ждать меня хоть до рассвета, грея ужин и придумывая оправдания моим задержкам. Она сама выстроит вокруг меня стены из оправданий, мне даже не придется напрягаться.
— С наступающим, — шепнул я, чувствуя вкус ее дешевого бальзама для губ.
— Иди уже… кот, — она слабо улыбнулась.
Выйдя из подъезда, я полной грудью вдохнул сырой, промозглый воздух марта. На губах всё еще ощущался привкус Татьяны — пресный, как та самая овсянка на воде. Я сел в машину, бросил взгляд на заднее сиденье, где ждал пакет с деликатесами, и нажал на газ.
Мимо проносились огни большого города. Люди спешили домой с вениками мимоз, мужчины с озабоченными лицами штурмовали цветочные лавки в последний момент. Дилетанты. Настоящий игрок знает: чтобы иметь всё, нужно просто уметь закрывать правильные двери в правильное время.
Я достал телефон и набрал номер.
— Привет, котенок. Да, я выехал. Заказывай виноград в номер, я буду через пятнадцать минут. Да, Таня верит, что я на торжественном собрании… Альбина, не начинай. Ты же знаешь, я — лучший хирург в этом городе. Я умею делать надрезы так, что пациент даже не замечает боли.
Я нажал отбой и прибавил звук на магнитоле. Впереди были «Термы», горячий пар, ледяное шампанское и женщина, которая не пахнет строительной известью.
В зеркало заднего вида я видел, как окна нашей квартиры становятся всё меньше, превращаясь в крошечные, тусклые точки. Там оставалась моя овсянка. Мой надежный, скучный тыл. А здесь, впереди, расстилался мой март. Моя территория. Моя охота.
И я был абсолютно уверен, что завтра, как обычно, я вернусь в свою тихую гавань, надену маску любящего мужа и приму завтрак из рук женщины, которая никогда не узнает правды.
В конце концов, что может пойти не так? Я же великий манипулятор. Я контролирую каждый вздох в этой семье.
Я перестроился в левый ряд, обгоняя неповоротливое такси, и уверенно направил машину к сияющему огнями спа-комплексу. Жизнь была прекрасна. Она была именно такой, какой я ее себе нарисовал.
Правда, я забыл, что иногда стены, которые ты так тщательно строишь из лжи, имеют свойство обрушиваться в самый неподходящий момент. Но об этом я собирался подумать когда-нибудь потом. Не сегодня. Сегодня у «кота» был праздник.
Глава 3
Я медленно вернулась на кухню. В воздухе все еще висел шлейф его парфюма — дорогой, холодный, самоуверенный. На столе сиротливо остывала чашка недопитого эспрессо. Петя всегда оставлял ровно два глотка на доне, словно боялся столкнуться с горькой гущей реальности.
Взгляд упал на разделанную семгу, истекающую нежно-розовым соком на разделочной доске. Сто пятьдесят граммов благородной рыбы, купленной по цене половины моих новых кроссовок. Я планировала устроить нам праздник. Я хотела, чтобы он почувствовал вкус дома, вкус моей заботы. А теперь… теперь эта рыба смотрела на меня своими мертвыми глазами, напоминая о том, что мои старания снова оказались «лишними».
— Мам, а папа скоро придет? — Митя заглянул на кухню, волоча за собой плюшевого зайца с оторванным ухом.
— Не скоро, малыш. У папы важная работа, ты же знаешь. Пойдем, я тебя покормлю.
Я автоматически сгребла со стола остатки Митиного ужина — слипшиеся макароны с сыром. Доедать за ребенком было моей привычкой, такой же неискоренимой, как и привычка экономить на себе. Глотая безвкусные холодные рожки, я смотрела на свои руки. Слой жирного крема, нанесенный десять минут назад, так и не впитался. Ладони казались скользкими, чужими. Я чувствовала себя как механизм, который смазали, чтобы он не скрипел, но продолжал выполнять свою монотонную работу.
Это и был мой брак. Механизм. Где я — фундамент, несущая стена, скрытая под слоями красивой отделки Петра. Я привыкла к этой роли. Я даже любила её. Мне казалось, что в этом и заключается высшая женская мудрость — быть невидимой силой, которая держит мир мужчины на своих плечах.
Тишину квартиры разорвал резкий, агрессивный звонок мобильного. На экране высветилось «ИННА» — и я невольно вздрогнула. Инна была моим личным ураганом, стихией, которую невозможно было запереть в рамках приличий. Мы дружили с первого курса, но за последние годы наши пути разошлись: я ушла в «гнездование» и строительные смеси, а Инна — в два развода и статус «свободной охотницы».
— Танюха, даже не смей говорить «нет»! — вместо приветствия заорала Инна в трубку. Голос у неё был такой, будто она уже выпила бокал шампанского. — Я знаю, что твой святой Петр свалил на корпоратив. Я знаю, что ты сидишь и доедаешь макароны. И я этого не допущу!
— Инн, я устала, — слабо попыталась я отбиться. — У меня завтра объект, там финальный слой…
— К черту финальный слой! Ты сама скоро слоем пыли покроешься! Слушай сюда: у меня на руках два пропуска в «Термы». Да-да, те самые, элитные, куда вход только по клубным картам и за стоимость твоей почки. Мой новый «бывший» подсуетился, хотел меня задобрить. Но я иду с тобой!
— Инна, это дорого, — я машинально начала считать деньги в уме. — И Митя…
— Тетя Валя из сороковой квартиры за коробку конфет и твое «спасибо» посидит с Митькой два часа. А деньги — это мой подарок тебе на Восьмое марта. Тань, посмотри в зеркало! Ты же маляр не только по профессии, ты саму себя закрасила серой краской! Встала и пошла искать купальник! Я буду через двадцать минут на такси.
Она бросила трубку прежде, чем я успела возразить. В этом была вся Инна — она не давала выбора, она просто выламывала двери в чужую жизнь, когда считала, что там не хватает воздуха.
Я посмотрела на Митю. Сын, услышав голос Инны, оживился.
— Мам, иди! Тетя Инна веселая. Я мультики посмотрю, честно-честно.
Я перевела взгляд на свои руки. Крем наконец впитался, оставив кожу странно натянутой. «Термы». Я слышала о них на объекте от Жанны. Она расписывала их как рай на земле: бассейны под открытым небом, арома-сауны, ледяное просекко прямо в джакузи. Это был мир, к которому я прикасалась только через кончики своих шпателей, когда выводила идеальные стены для людей, живущих ТАМ.
— А почему бы и нет? — прошептала я самой себе.
В груди вдруг кольнуло странное, почти забытое чувство азарта. Петя сейчас пьет вино, Петя сейчас блистает. А я? Я имею право хоть раз в год смыть с себя эту строительную известь не в старой акриловой ванне, а в элитной купели.
Я пошла в спальню, к шкафу. Где-то в недрах, между стопками идеально выглаженного постельного белья и Митиными вещами на вырост, лежал мой купальник. Я достала его — глубокого синего цвета, закрытый, купленный еще в ту жизнь, когда мы планировали второго ребенка. Я не надевала его три года. После выкидыша я словно наложила вето на свое тело. Оно стало для меня инструментом для работы, но не объектом для радости.
Купальник выглядел старомодно на фоне тех бикини, которые я видела в рекламе «Терм», но он все еще был цел. Но я все равно орешила его примерить.Я быстро втиснулась в него перед зеркалом. Зеркало беспристрастно отразило стройную, но какую-то зажатую женщину. Плечи опущены, на бедрах едва заметные следы усталости.
— Ничего, — шепнула я. — Под парео не видно.
Парео было роскошным. Шелковое, с переливами изумрудного и золотого — подарок Инны, который я хранила как музейный экспонат. Я набросила его на плечи, и оно мгновенно преобразило мой синий купальник. Я вдруг почувствовала себя… женщиной. Не маляром, не мамой Мити. Просто Татьяной....
Звонок в дверь. Тетя Валя, наша соседка, уже стояла на пороге с вязанием в руках.
— Иди-иди, Танечка. Отдохни. А мы с Митей тут разберемся. Петру твоему не скажу, сюрприз будет.
Слово «сюрприз» отозвалось во мне легким уколом вины. Петя думает, что я дома. Петя уверен в моей предсказуемости. Для него я — константа. Но Инна уже сигналила снизу, и времени на рефлексию не осталось.
Я натянула пальто , сунула в сумку шлепанцы и парэо и выбежала из квартиры. На лестничной клетке пахло жареной картошкой и старым лифтом — привычные запахи моей обыденности. Но когда я выскочила на улицу, в лицо ударил холодный мартовский ветер. Воздух был сырым, пропитанным запахом талого снега и бензина. Город гудел. Мужчины с озабоченными лицами тащили домой цветы, завернутые в шуршащую бумагу, витрины магазинов сияли праздничными огнями.
Желтое такси уже ждало у подъезда. Окно опустилось, и я увидела Инну: яркая помада, глаза блестят, из динамиков машины орет какой-то дерзкий хит.