- -
- 100%
- +
— Извините, — перебила меня девица, и тон её стал ледяным. — У нас возрастной ценз. Мы рассматриваем кандидатов до тридцати пяти. Концепция салона — «молодость и энергия».
— Но у меня огромный опыт! Я владею техниками...
— Нашим клиентам важна эстетика. До свидания.
Гудки.
Я смотрела на телефон, как на ядовитую змею. Эстетика? То есть я — не эстетична? Старая?
Второй звонок. Элитный фитнес-клуб.
— Приходите на собеседование, — бодро сказал менеджер.
Я отпросилась на час (благо, Зинаида Петровна отпустила, видя мое состояние) и помчалась туда.
Клуб сверкал хромом и стеклом. Девушки на ресепшене выглядели как модели с обложки — идеальная кожа, униформа в обтяжку.
Ко мне вышла управляющая — ухоженная дама моих лет, но выглядящая на десять лет моложе благодаря ботоксу и филлерам.
Она окинула меня взглядом с головы до ног. Задержалась на моих стоптанных сапогах (я попыталась спрятать ноги под стул), на руках без маникюра.
— Покажите руки, — сухо скомандовала она.
Я протянула ладони. Чистые, сильные, с короткими ногтями (массажисту нельзя иметь длину). Кожа на костяшках чуть огрубела от постоянной работы.
— Нет, — она поморщилась. — Слишком... медицинские.
— Что, простите? — я не поверила ушам.
— У вас руки врача, милочка. Жесткие, рабочие. А у нас тут релакс. Наши клиенты хотят нежности, расслабления. Им нужны феи, а не костоправы. К тому же... — она понизила голос, — вы выглядите уставшей. У нас тут территория успеха. Клиент не должен видеть в глазах мастера бытовую тоску. Вы нам не подходите.
Я вышла из клуба, чувствуя себя оплеванной.
«Бытовая тоска». «Медицинские руки».
Макар был прав. Я пахну лекарствами. Я — функция. Я устаревший механизм, который не вписывается в этот блестящий мир «молодости и успеха».
Вечером пошел мокрый снег. Крупные, тяжелые хлопья падали в грязь и тут же таяли, превращая тротуары в месиво.
Я не поехала домой. Не могла. Мысль о пустой квартире, где на каждой вещи лежит тень Макара, была невыносима.
Я забрела в парк недалеко от больницы. Села на мокрую скамейку, не чувствуя холода. В руках я сжимала стаканчик с остывшим кофе из автомата — потратила последние пятьдесят рублей, чтобы просто согреть ладони.
Я сидела и смотрела, как ветер качает голые ветки деревьев.
Что мне делать?
Денег нет. Работы, которая могла бы меня прокормить и оплатить суд, нет. Я одна.
Внутри разливалась черная, липкая паника. Хотелось сжаться в комок, закрыть глаза и исчезнуть. Просто выключиться, как перегоревшая лампочка.
— Еська? Ты, что ли?
Громкий, жизнерадостный голос разорвал мой кокон отчаяния.
Я подняла голову.
Передо мной стояла Анфиса. Моя институтская подруга, с которой мы не виделись полгода.
Анфиса была ярким пятном в этой серой хтони. Ярко-желтый пуховик, вязаная шапка с огромным помпоном, алая помада. В одной руке она держала поводок, на котором скакал жизнерадостный джек-рассел, в другой — надкушенный чебурек, от которого шел пар.
— Анфиса? — прохрипела я.
— Мать честная! — Анфиса плюхнулась рядом, не заботясь о чистоте скамейки. — Ты чего тут сидишь, как сирота казанская? Вид у тебя, подруга, — краше в гроб кладут, да и то по блату.
Она откусила огромный кусок чебурека, и запах жареного мяса и масла ударил мне в нос. Желудок предательски заурчал.
— Ешь, — она сунула мне промасленный пакет. — У меня второй есть. Да бери ты, не ломайся!
Я взяла чебурек. Горячий, жирный. Впилась в него зубами, едва не плача от благодарности.
Анфиса молча наблюдала, как я уничтожаю еду. Собака положила лапы мне на колени, требуя долю, но подруга цыкнула на пса.
— А теперь рассказывай, — скомандовала она, когда я проглотила последний кусок. — Кто умер? Или Макар твой опять грыжу нажил?
При упоминании имени мужа меня прорвало.
Я рассказала всё.
Про юбилей. Про чемодан. Про кофемашину. Про Аделину и её двадцать четыре года. Про заблокированную карту и чек на браслет. Про то, как меня отшили в салонах.
Я говорила, глотая слезы и слова, размазывая тушь по щекам. Анфиса слушала, не перебивая, только её лицо становилось всё серьезнее, а челюсти сжимались.
— Вот же козел... — выдохнула она наконец, когда я замолчала. — Нет, Еся, это не козел. Это... это биомусор. Паразит. Ты его выкормила, выходила, а он... Ух, дала бы я ему промеж глаз!
— Мне не нужна месть, Анфиса, — я вытерла нос рукавом пуховика. — Мне нужна работа. Деньги нужны. Он грозится квартиру делить, мне адвокат нужен. А у меня в кармане — дырка от бублика. В салоны меня не берут, старая я для них.
Анфиса задумчиво пожевала губу, глядя на своего пса, который пытался поймать снежинку.
— Слушай, — вдруг сказала она, поворачиваясь ко мне всем корпусом. — А ведь это судьба.
— Что судьба?
— У нас в «Фениксе» ЧП. Прям катастрофа.
Анфиса работала администратором в частном загородном санатории «Феникс». Это было элитное место для очень богатых людей, куда простым смертным вход заказан. Я знала об этом только по её рассказам о чаевых и капризах олигархов.
— Какое ЧП? — вяло спросила я.
— Давид, наш главврач, ищет смертника. Ну, в смысле, специалиста, у которого нервы как канаты, а руки золотые. Как у тебя.
— Анфиса, меня не возьмут в «Феникс». Там же кастинг, как в Голливуд. Молодость, эстетика...
— Да плевать там на эстетику! — перебила она. — Там нужен человек, который выживет. Ситуация такая: у Давида есть друг. Сослуживец бывший, они вроде в горячих точках вместе были или в девяностые... короче, история мутная. Зовут Стефан.
— И?
— И этот Стефан сейчас у нас. Но не в корпусе. Давид поселил его в старом домике лесника, на отшибе территории.
— Почему в домике лесника? — удивилась я. — Денег на люкс не хватило?
— Именно, — кивнула Анфиса. — Этот Стефан — нищий, как церковная мышь. Контуженный на всю голову, характер — дрянь. Живет там из милости Давида, тот его приютил по старой дружбе, лечит бесплатно. Но мужик тяжелый. Реально зверь. У него боли дикие, спина, нога, плюс голова... ну, ты понимаешь. Он всех посылает матом, кидается вещами. От него уже три медсестры сбежали. Последняя — через два часа, в истерике.
Я вздохнула.
— И ты предлагаешь мне идти к буйному нищему пациенту? Анфиса, я и так на дне.
— Еся, включи мозг! — Анфиса схватила меня за плечи. — Давид платит за этого Стефана из своего кармана. И платит щедро, потому что никто к нему идти не хочет! Там двойная ставка, плюс проживание, плюс питание — шведский стол, как для гостей! Ты сможешь жить там, сэкономишь на продуктах и коммуналке. А зарплата... Еся, за неделю получишь столько, сколько в своей богадельне за месяц не видишь!
Двойная ставка. Проживание. Питание.
Слова звучали как музыка.
Это решало все мои проблемы. Я смогу нанять юриста. Я не умру с голоду. Я не буду видеть стены своей квартиры, где всё напоминает о Макаре.
— А что с ним делать надо? С этим Стефаном? — осторожно спросила я.
— Стандарт. Массаж, ЛФК, уколы, таблетки по часам. Ну и быт... прибраться там, еду принести из столовой. Он же сам еле ходит. Но главное — терпеть. Он хамит, рычит, гонит всех. Тебе нужно просто делать свое дело и не принимать близко к сердцу. А у тебя, подруга, броня сейчас такая, что тебя танком не прошибешь. Ты Макара пять лет на себе тащила. Что тебе какой-то контуженный вояка?
Я посмотрела на свои руки. Те самые «медицинские» руки, которые забраковали в салоне.
Может, это и есть мое призвание? Лечить тех, кто никому не нужен? Вытаскивать из тьмы тех, кто сам себя там запер?
Да и выбора у меня, по сути, не было.
— Он опасный? — спросила я.
— Да нет, — отмахнулась Анфиса. — Орет громко, а так... Он скорее несчастный. Одинокий волк, зализывающий раны. Давид говорит, он жизнь ему спас когда-то, вот теперь долг отдает.
Я допила холодный, противный кофе. Сжала бумажный стаканчик в руке, превращая его в комок.
Терять мне нечего. Ниже падать некуда.
— Звони Давиду, — сказала я твердо, поднимаясь со скамейки. — Я берусь. Когда выезжать?
Анфиса расплылась в широкой улыбке и полезла в карман за телефоном:
— Завтра утром, подруга. Собирай чемодан. Добро пожаловать в ад... то есть, в «Феникс»!
Ветер швырнул мне в лицо горсть мокрого снега, но я даже не поморщилась. Впервые за эти сутки у меня появилась цель. Выжить. Заработать. И доказать всем — Макару, фифам из салонов, самой себе, — что меня рано списывать в утиль. Я еще повоюю.
Глава 5
Служебный «ПАЗик» трясло так, словно мы ехали не по асфальту, а по стиральной доске. Окна дребезжали в такт мотору, а в салоне стойко пахло бензином и чьим-то вчерашним перегаром. Я сидела у окна, прижимая к груди сумку с нехитрым скарбом, и смотрела, как серые панельки окраин сменяются корабельными соснами.
Мы выехали за черту города, в «Зеленый пояс» — район, где сотка земли стоила больше, чем вся моя жизнь вместе с почкой и квартирой, которую Макар грозился отобрать.
Автобус чихнул в последний раз и замер перед огромными коваными воротами. Золотые вензеля сплетались в причудливую птицу, расправившую крылья. «Феникс».
Охранник на КПП, одетый в форму, которая выглядела дороже моего пуховика, брезгливо сморщился, проверяя мой паспорт.
— Лукьянова? — переспросил он, сверяясь со списком на планшете. — Проходи. Анфиса ждет у административного.
Я вышла из автобуса, и мои несчастные сапоги тут же утонули в идеально вычищенной, но все же влажной брусчатке. Мимо, едва слышно шурша шинами, проплыл черный тонированный «Бентли». Стекло было опущено, и я успела заметить ухоженную женщину в мехах, которая скользнула по мне равнодушным взглядом, как по пустому месту.
Я инстинктивно втянула голову в плечи. Здесь, среди кричащей роскоши, моя бедность ощущалась особенно остро. Я была чужеродным элементом, грязным пятном на стерильной картинке успеха. Заплаткой на королевской мантии.
— Еська! — Анфиса вынырнула из дверей главного корпуса.
На ней была униформа: темно-синий костюм, шейный платок, бейдж. Волосы уложены волосок к волоску. Здесь она казалась другой — собранной, деловой. Не той подругой, что вчера жевала чебурек на лавке.
— Ну, с прибытием в наш дурдом «Ромашка», — она подмигнула, но глаза оставались серьезными. — Давай быстрее, Давид Эдуардович ждет. У него пять минут до обхода випов.
Мы вошли в главный корпус.
В нос ударил запах денег. Это был особый аромат: смесь дорогого кофе, натуральной кожи, каких-то изысканных интерьерных духов и полной, абсолютной тишины. Здесь не пахло хлоркой и страхом, как в моей больнице. Здесь даже воздух казался платным.
Полы были выложены мрамором такого оттенка, что мне было страшно наступать на них своими хлюпающими сапогами. Огромная люстра под потолком сверкала тысячей хрустальных слез. В кадках стояли пальмы, листья которых блестели, будто их полировали вручную.
— Сменку надела бы, — шепнула Анфиса, косясь на мои ноги, оставляющие влажные следы.
— У меня нет, — тихо ответила я, чувствуя, как горят уши. — В сумке только тапочки для работы.
Мы поднялись на лифте с зеркальными стенами на третий этаж.
Кабинет главврача напоминал библиотеку английского лорда. Дубовые панели, кожаные диваны, шкафы с книгами.
За массивным столом сидел мужчина лет пятидесяти. Давид Эдуардович выглядел как профессор из кино: благородная седина, очки в тонкой оправе, уставший, внимательный взгляд умных глаз.
— Есения Павловна? — он встал мне навстречу. Рукопожатие у него было сухим и крепким. — Рад, что вы согласились. Анфиса о вас чудеса рассказывала. Говорит, мужа с того света вытащили.
— Вытащила, — кивнула я, стараясь не вспоминать, чем муж отплатил за это спасение. — Только чудес не бывает, Давид Эдуардович. Бывает адский труд и грамотная реабилитация.
Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Вот это мне и нужно. Труд. Без сантиментов.
Он жестом пригласил меня сесть. Сам опустился в кресло, снял очки и потер переносицу.
— Давайте сразу к делу. Пациент — Стефан Баженов. Сорок шесть лет. Мой... скажем так, старый товарищ. Вместе лямку тянули в свое время. Жизнь его потрепала изрядно. Контузия, множественные переломы в анамнезе, сейчас — посттравматический синдром, проблемы с опорно-двигательным, плюс... — он замялся, подбирая слова, — глубочайшая депрессия на фоне жизненного краха.
— Он пьет? — прямо спросила я.
— Бывает. Но сейчас я его держу на сухом пайке. Проблема не в алкоголе, Есения. Проблема в голове. Он потерял всё. Бизнес, семью, здоровье. Живет у меня из милости, я выделил ему старый флигель в парке, чтобы не смущать... кхм... основной контингент. Денег у него нет ни копейки, характер скверный. Он ненавидит, когда его жалеют, и еще больше ненавидит врачей.
Я кивнула. Классическая картина: сломленный мужчина, который видит в помощи подтверждение своей слабости. Макар был таким же первые полгода. Рычал, кусался, швырял тарелки. Я знаю, как с этим работать.
— Ваша задача — поставить его на ноги. Массаж, ЛФК, контроль приема препаратов. Я хочу, чтобы он начал ходить без трости и перестал выть на луну. Справитесь?
— Я посмотрю карту и снимы, тогда скажу точно. Но если мышцы живые — заставлю работать.
Давид открыл ящик стола и достал пухлый белый конверт.
Он положил его на полированную столешницу и придвинул ко мне.
— Это аванс. За неделю. Плюс «подъемные» за сложность. Я плачу из своего кармана, так что официально вы оформлены как консультант, но отчитываетесь только мне.
Я посмотрела на конверт. Он был плотным, тяжелым.
Моя рука невольно дрогнула, когда я потянулась к нему. Внутри меня все сжалось от унижения — брать деньги вот так, налом, в кабинете... Но потом я вспомнила пустой холодильник. Вспомнила чек на браслет любовницы. Вспомнила унижение на кассе.
Я накрыла конверт ладонью.
— Спасибо, — голос прозвучал хрипло.
— Это вам спасибо, если выдержите, — Давид вздохнул. — Предыдущая сиделка сбежала через два часа, обвинив его в домогательствах. Хотя он просто пытался вытолкать её за дверь. Есения, я прошу вас об одном: не принимайте его слова на свой счет. В нём говорит боль. И... не верьте, если он скажет, что я хочу его отравить. Это паранойя.
— Я поняла. Когда приступать?
— Прямо сейчас. Анфиса проводит.
Я сунула конверт во внутренний карман пуховика. Он грел мне грудь лучше любой грелки. Там, внутри, была моя свобода. Мой адвокат. Мои новые сапоги. Моя возможность не просить милостыню у бывшего мужа.
Мы вышли на улицу.
Ветер стих, но небо висело низким свинцовым одеялом.
Анфиса повела меня в обход главного корпуса. Мы шли по идеально расчищенным дорожкам, посыпанным гранитной крошкой.
Территория санатория поражала. Даже сейчас, поздней осенью, здесь чувствовался размах.
Скульптуры, укутанные в защитные чехлы, напоминали призраков. Фонтаны спали под деревянными щитами. Ландшафтный дизайн — каждый куст подстрижен, каждое дерево на своем месте.
Мимо прошла пара: пожилой мужчина в кашемировом пальто и молодая девушка с собачкой. Они говорили на французском.
Я крепче прижала локоть к боку, чувствуя плотность конверта. Я здесь прислуга. Тень. Мое дело — мять чужие спины, чтобы эти люди могли и дальше наслаждаться жизнью.
— Нам туда, — махнула рукой Анфиса.
Дорожка резко сменила характер. Гранитная крошка исчезла, уступив место старому, потрескавшемуся асфальту, а потом и вовсе — грунтовке, присыпанной мокрой листвой.
Ухоженный парк закончился. Начался лес. Настоящий, густой, с поваленными ветками и разлапистыми елями, которые закрывали небо.
— Это старая часть усадьбы, — пояснила Анфиса, перепрыгивая через лужу. — Давид хочет тут реконструкцию делать, спа-деревню строить, но пока руки не доходят. Дичь, короче.
Мы шли минут десять. Мои ноги промокли окончательно, холод пробирался под куртку.
Наконец, деревья расступились.
На небольшой поляне, окруженной стеной леса, стоял дом.
Хотя «дом» — это громко сказано. Это был сруб. Темный, почерневший от времени, приземистый, похожий на избушку Бабы-Яги, только без курьих ножек.
Крыльцо покосилось. Окна были плотно зашторены, словно дом ослеп. На крыше лежал толстый слой хвои и мха.
Он выглядел заброшенным. Мертвым.
— Вот, — Анфиса остановилась метрах в двадцати, словно перед границей радиоактивной зоны. — Дальше сама.
— Ты шутишь? — я уставилась на лачугу. — Здесь живут люди?
— Ну, Стефан живет. Давид говорит, ему так спокойнее. Тишина, природа. А по мне — так волком взвоешь. Там внутри, кстати, отопление есть, котел стоит, так что не замерзнешь. Свет, вода — всё подведено. Но... атмосферка та еще.
Анфиса передернула плечами.
— Ладно, Есь. Я побежала, у меня заезд через полчаса. Телефон мой знаешь, если он начнет буянить — звони охране, парни прибегут. Но лучше... найди подход. Тебе деньги нужны.
Она развернулась и быстро, почти бегом, направилась обратно к цивилизации, сверкая пятками своих модных ботинок.
Я осталась одна.
Ветер зашумел в верхушках сосен. Где-то каркнула ворона.
Домик смотрел на меня темными провалами окон.
Мне стало страшно. По-настоящему, по-детски страшно. Хотелось бросить сумку и бежать за Анфисой.
Но я сунула руку в карман. Пальцы нащупали бумагу конверта.
«Восемьдесят тысяч. Аванс. Еще столько же — через неделю».
Макар забрал у меня всё. Этот Стефан — мой единственный шанс не сдохнуть под забором.
Я выдохнула облачко пара, поправила лямку сумки и шагнула к крыльцу.
Ступени скрипели жалобно и протяжно, словно предупреждая: «Не ходи, дура». Перила были влажными и склизкими от мха.
Дверь — тяжелая, дубовая, с кованой ручкой — была не заперта. Да и от кого запираться в этой глуши? Кому придет в голову грабить нищего инвалида?
Я толкнула дверь. Она поддалась с тяжелым, натужным стоном петель.
В нос ударил запах.
Это был не запах бедности, который я ощущала в своей квартире вчера. Это был запах берлоги.
Тяжелый, густой дух застарелого табака, немытого мужского тела, какой-то затхлости и... лекарств. Корвалол, спирт, мазь Вишневского. И еще — холод. Сырой, пробирающий до костей холод, словно дом вытягивал тепло из любого, кто входил внутрь.
Я шагнула через порог, оставляя дверь приоткрытой, чтобы впустить хоть немного света.
Внутри царил полумрак. Окна были завешаны плотными, пыльными портьерами.
Глаза не сразу привыкли к темноте.
Я оказалась в просторной комнате, которая служила одновременно и спальней, и гостиной. По углам клубились тени.
Пол был усеян вещами. Книги валялись раскрытыми переплетами вверх, словно подстреленные птицы. Опрокинутый стул. Какие-то тряпки, коробки. Ощущение было такое, будто здесь прошла драка или обыск.
— Есть кто живой? — мой голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.
Тишина отозвалась шорохом в дальнем углу.
Я присмотрелась.
В глубине комнаты, у камина, в котором давно не было огня, стояло глубокое кресло с высокой спинкой. В нем сидел человек.
Вернее, не сидел. Он полулежал, вытянув одну ногу на пуфик.
Стефан.
Даже в полумраке я поняла, что Анфиса не преувеличивала, называя его зверем.
Он был огромен. Широкие, мощные плечи обтягивала растянутая, когда-то черная футболка (или тельняшка, не разберешь). Он сидел ссутулившись, словно гора, готовая обрушиться.
Лицо скрывала густая, клочковатая борода с проседью. Волосы, давно не видевшие ножниц, падали на лоб.
Он не пошевелился при звуке моего голоса. Только его рука, лежащая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак. Рядом с креслом, прислоненная к стене, стояла массивная деревянная трость с набалдашником.
Я почувствовала, как внутри всё натягивается, как струна. Инстинкт самосохранения вопил: «Уходи!». Но профессиональный долг (и конверт в кармане) включились автоматически. Я расправила плечи, нацепила на лицо ту самую маску «спокойного врача», с которой входила в палаты к самым буйным.
— Доброе утро, — сказала я четко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня зовут Есения Павловна. Я ваш реабилитолог.
Тишина.
Он даже голову не повернул. Сидел неподвижно, как изваяние.
— Давид Эдуардович прислал меня осмотреть вас и составить план лечения. Мне нужно измерить вам давление и посмотреть снимки.
Стефан медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону.
Глаз я не видела — они тонули в тени глазниц и нависающих бровей. Но я физически ощутила его взгляд. Тяжелый. Давящий. Взгляд человека, который ненавидит всё живое, и в первую очередь — себя.
— Пошла вон, — произнес он.
Голос был под стать внешности. Хриплый, низкий, скрежещущий, как камни в бетономешалке. В нем не было крика, только глухая, свинцовая угроза.
— Я сказал Давиду, чтобы он не присылал ко мне своих куриц, — продолжил он, и каждое слово падало в тишину как булыжник. — Я не ясно выразился?
Курица.
Это слово хлестнуло. Макар называл меня клушей. Этот — курицей.
Ну уж нет.
— Я не курица, — отчеканила я, делая шаг вперед, вглубь комнаты. — Я врач высшей категории. И я никуда не уйду, пока не сделаю свою работу. Вы можете рычать сколько угодно, Стефан... как вас по отчеству?
— Пошла. Вон.
— Андреевич? Или Сергеевич? Неважно. Здесь темно, как в склепе. Неудивительно, что у вас депрессия. Вам нужен свет.
Я решительно направилась к окну. Мои сапоги гулко стучали по деревянным половицам.
Я чувствовала спиной его ярость. Она сгущалась в воздухе, электризовала пространство.
Мне было страшно до дрожи в коленях, но я знала одно правило работы с такими пациентами: покажешь страх — они тебя сожрут. Покажешь силу — начнут уважать. Или убьют.
Я подошла к окну, ухватилась за пыльную, тяжелую ткань портьеры.
— Не смей, — прорычал он. Теперь в голосе звучала не просто угроза, а звериный рык.
— Солнечный свет стимулирует выработку серотонина, — менторским тоном произнесла я и резко дернула штору в сторону.
Кольца с визгом проехались по карнизу.
Серый, скудный дневной свет ворвался в комнату, высвечивая кружащуюся в воздухе пыль, грязный пол, пустые бутылки из-под минералки... и его лицо.
Лицо человека, искаженное болью и бешенством.
Стефан дернулся в кресле, пытаясь встать.
Но вместо того, чтобы подняться, он схватил с тумбочки, стоящей рядом, предмет.
Это была массивная керамическая пивная кружка, тяжелая, с толстой ручкой.
Я увидела замах. Резкий, короткий, профессиональный.
Времени испугаться не было. Я просто замерла.
Вжух.
Тяжелый предмет рассек воздух с низким гулом.
Кружка пролетела через всю комнату. Не в меня.
Она врезалась в деревянный косяк окна, ровно в сантиметре от моей головы.
Бам!
Звон разбивающейся керамики оглушил.
Осколки брызнули во все стороны, как шрапнель. Острый кусок керамики оцарапал мне щеку. Другой запутался в волосах.
На стену плеснуло темное пятно — остатки холодного чая или кофе.
Я стояла, не шевелясь. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Если бы я дернулась влево — этот «снаряд» раздробил бы мне висок.
В комнате повисла тишина, еще более страшная, чем раньше.
Стефан тяжело дышал. Он полупривстал в кресле, опираясь на здоровую руку, его лицо побагровело. Вены на шее вздулись. Видно было, что каждое движение причиняет ему адскую боль, но ярость была сильнее боли.
— Ты глухая?! — заорал он так, что, казалось, с потолка посыплется штукатурка. — Я сказал — пошли все вон! Убирайся отсюда, пока я тебя не пришиб!
Я медленно подняла руку и коснулась щеки. На пальцах осталась капелька крови.
Посмотрела на кровь. Потом перевела взгляд на него.
Странно, но страх исчез. Вместо него пришла холодная, злая ясность. Та самая, с которой я выносила утки за Макаром, когда он материл меня от боли.
Этот мужик не хотел меня убить. Если бы хотел — попал бы. Он бывший военный, снайпер или кто там... Он просто пугал. Проверял границы.
Ну что ж. Проверил.
Я медленно отряхнула осколки с плеч. Смахнула керамическую крошку с волос.
И посмотрела ему прямо в глаза — глубоко посаженные, темные, горящие ненавистью глаза раненого зверя.