Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 8

За окном сгущались ранние ноябрьские сумерки, превращая лес вокруг домика в черную, неприветливую стену. Ветер, который днем лишь лениво шевелил верхушки сосен, к вечеру набрал силу и теперь тоскливо выл в печной трубе, царапал ветками по стеклу, словно просился внутрь погреться.

В комнате горел только один торшер с пыльным абажуром, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, ломаные тени. Этот желтый, тусклый круг света был единственным островком уюта в царстве запустения.

Я разложила свои инструменты на небольшом столике, который предварительно протерла влажной салфеткой (привычка к стерильности не выветривалась даже в берлоге). Полотенца, спиртовые салфетки, грелка, наполненная горячей водой, которую я нагрела в старом электрическом чайнике на кухне. И, конечно, масло.

Я откупорила темный флакон из коричневого стекла. В нос ударил резкий, терпкий аромат сибирской пихты, смешанный с можжевельником и ноткой лаванды. Моя авторская смесь. Я готовила её сама, покупая качественные эфирные масла и смешивая их с базовым маслом виноградной косточки. Макар, помнится, морщил нос от этого запаха, называя его «банным», а я любила. Он пах лесом, чистотой и спокойствием. Именно тем, чего так не хватало этому дому и его хозяину.

Стефан сидел на краю широкой деревянной кровати, которая заменяла здесь массажную кушетку. Он уже стянул футболку и теперь сидел ссутулившись, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях.

Его спина в неверном свете лампы казалась картой какой-то древней, проигранной битвы. Бугры мышц, перечеркнутые белесыми шрамами, выглядели как каменные глыбы.

Запах моего масла поплыл по комнате, вступая в конфликт с ароматом старого табака.

Стефан поднял голову и шумно втянул воздух носом.

— Ты меня угробить решила, докторша? — проворчал он, но без прежней злобы, скорее устало. — Что за вонь? Будто елку в скипидаре вымочили.

— Это эфирные масла, Стефан Андреевич. Пихта снимает отек, можжевельник разгоняет лимфу, а лаванда успокаивает нервную систему. Которая у вас, судя по летающим кружкам, расшатана донельзя.

— У меня с нервами порядок, — огрызнулся он. — У меня с окружением беда. Одни идиоты и... — он осекся, бросив на меня быстрый, колючий взгляд, — и настырные бабы.

— Ложитесь, — пропустила я колкость мимо ушей. — Животом вниз. Руки вдоль тела. Полотенце под лоб я положила, чтобы шея не затекала.

Он закряхтел, устраиваясь на жестком матрасе. Кровать жалобно скрипнула под его весом. Он был тяжелым — килограммов сто двадцать живого веса, не меньше. Чистая мышечная масса и широкая кость, сейчас скованные болью.

Я подошла к кровати, закатывая рукава свитера до локтей. Потерла ладони друг о друга, разогревая их, пока кожа не стала горячей. Холодными руками касаться спазмированных мышц — преступление.

— Предупреждаю сразу, — глухо донеслось из подушки. — Если начнешь опять свои болевые штучки — я за себя не ручаюсь.

— Я не садистка, Стефан. Я врач. Если будете дышать, как я скажу, больно не будет.

Я вылила немного масла на ладонь, согрела его теплом тела и положила руки ему на плечи.

Он вздрогнул. Резко, всем телом, словно я прикоснулась к оголенному проводу. Мышцы под моими пальцами мгновенно стали каменными. Он ждал удара. Ждал боли. Его тело разучилось доверять прикосновениям, воспринимая любой контакт как агрессию.

— Тише, — прошептала я, начиная медленно, широкими поглаживающими движениями распределять масло по его спине. — Я не кусаюсь. Выдохните. Вы держите воздух в легких, как перед прыжком в воду. Выдыхайте.

Он с шумом выпустил воздух сквозь сжатые зубы.

Кожа у него была горячая, сухая и грубая. Под пальцами я чувствовала каждый позвонок, каждый мышечный валик.

Ситуация была запущенной. Трапеция была забита настолько, что напоминала дерево, а не живую ткань. Широчайшие мышцы спины были в таком гипертонусе, что тянули за собой плечи, заставляя его сутулиться даже лежа.

Это был панцирь. Броня, которую он нарастил, чтобы защититься от мира, но которая теперь медленно душила его самого.

Я начала работать. Сначала мягко, разогревая верхние слои. Мои пальцы скользили по маслу, вырисовывая сложные восьмерки вдоль позвоночника, не касаясь самих позвонков.

Стефан лежал напряженный, как струна. Я видела, как белеют костяшки его пальцев, вцепившихся в простыню. Он контролировал себя, готовый в любой момент дать отпор.

— Расслабьтесь, — скомандовала я тихо. — Отпустите плечи. Представьте, что они стекают вниз, как воск.

— Легко сказать, — прохрипел он. — Оно само... тянет.

— Я знаю. Сейчас отпустит.

Я перешла к более глубокому воздействию. Пальцами тут было не справиться — его мышцы были слишком массивными и жесткими. Я начала работать основанием ладони и предплечьями, используя вес своего тела.

Это был тяжелый физический труд. Уже через пять минут я почувствовала, как по спине потекла струйка пота. Но во мне проснулся профессиональный азарт.

Я чувствовала, как под напором моих рук каменные узлы начинают неохотно, миллиметр за миллиметром, поддаваться.

Я нашла тот самый триггер под лопаткой, из-за которого мы сцепились днем. Сейчас я подходила к нему осторожно, кругами, постепенно сжимая кольцо.

Стефан зашипел сквозь зубы, когда я надавила чуть сильнее.

— Дышите! — резко сказала я. — Вдох — и длинный выдох. Продышите эту боль. Не зажимайте её внутри.

Он сделал глубокий вдох и медленный, хриплый выдох.

Я надавила на узел на выдохе, проникая вглубь ткани.

Мышца дернулась и... расслабилась.

Стефан издал звук, похожий на стон облегчения, смешанный с рычанием.

— Вот так, — похвалила я, переходя к пояснице. — Молодец.

В комнате повисла тишина. Но теперь она была другой. Не звенящей от напряжения, как при нашем знакомстве, а густой, рабочей, почти интимной. Слышалось только шуршание моих рук по его коже, его тяжелое дыхание и вой ветра за окном.

Мы были одни в этом лесу, в этом старом доме, отрезанные от всего мира.

Здесь не было его миллионов (которых, как я думала, у него нет) и моей нищеты. Не было Макара с его предательством. Не было Аделины с её молодостью.

Были только мои руки и его боль.

Я работала, погружаясь в своеобразный транс. Я изучала его тело, как слепой изучает шрифт Брайля.

Вот здесь, на ребрах, старый шрам, кожа стянута, нужно размягчить спайки.

Вот здесь, на пояснице, след от операции — видимо, грыжа или осколок. Тут осторожнее.

А вот здесь, на шее, зажим такой силы, что, наверное, у него постоянно болит голова.

— У вас часто мигрени? — спросила я тихо, прорабатывая воротниковую зону.

— Постоянно, — буркнул он, уже не пытаясь грубить. Голос звучал глухо, словно из бочки. — Будто обруч на башку надели и затягивают.

— Это от шеи. Кровоток нарушен. Сейчас разгоним.

Я надавила большими пальцами на точки у основания черепа.

Стефан замычал. Это было пограничное состояние — где-то между болью и наслаждением.

Я чувствовала, как его огромное тело начинает обмякать под моими руками. "Броня" давала трещины. Он переставал бороться со мной и начинал принимать помощь.

Странное чувство накрыло меня.

Я смотрела на его широкую спину, на мощный затылок, на руки, которые могли бы сломать меня пополам, но сейчас безвольно лежали на простыне.

Он был "медведем", зверем, чудовищем для всех. Но под моими руками он становился просто человеком. Уязвимым. Измученным.

Я вспомнила Макара. Мой бывший муж был красив, ухожен, следил за собой. Но Макар ныл от любой царапины. Если у него болела голова, вся семья должна была ходить на цыпочках.

Стефан же носил в себе столько боли, что хватило бы на десятерых, и молчал. Рычал, огрызался, но не жаловался.

В этом была какая-то дикая, первобытная сила, которая невольно вызывала уважение.

— Терпимо? — спросила я, переходя к пояснице.

Ответа не последовало.

— Стефан? — я ослабила нажим.

Тишина. Только дыхание стало глубоким, ровным и размеренным.

Я осторожно заглянула ему в лицо, склонившись над кроватью.

Он спал.

Человек, который, по словам Давида, мучился бессонницей месяцами, который глушил боль таблетками и алкоголем, уснул прямо во время массажа, уткнувшись лицом в свернутое полотенце.

Его черты разгладились. Исчезла та глубокая складка между бровей, которая делала его взгляд тяжелым. Рот был чуть приоткрыт.

Во сне он не выглядел ни старым, ни страшным. Он выглядел... умиротворенным. И даже красивым какой-то суровой, мужской красотой.

Темные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Сейчас, когда гнев и напряжение ушли, лицо его приобрело выражение суровой, почти детской безмятежности. Шрамы никуда не делись, борода все так же топорщилась, но я видела не «зверя», которым пугала меня Анфиса, а измотанного мужчину, который наконец-то добрался до привала.

Я осторожно убрала руки с его спины. Медленно, чтобы не разбудить.

Он даже не шелохнулся. Только грудь размеренно поднималась и опускалась в такт глубокому, тягучему дыханию.

Я взяла бумажные полотенца и аккуратно, едва касаясь, промокнула излишки масла с его кожи. Оно впиталось почти полностью — так иссушенное дерево жадно пьет влагу после засухи. Его тело нуждалось в заботе не меньше, чем в лекарствах.

Огляделась в поисках одеяла.

На спинке кресла висел тот самый старый, колючий шерстяной плед в крупную клетку, который наверняка помнил еще советские времена. Я взяла его, расправила в воздухе и накрыла Стефана по самые плечи.

Он инстинктивно дернулся во сне, почувствовав тепло, буркнул что-то неразборчивое и зарылся носом в подушку, подтягивая колени к животу. Свернулся калачиком.

Огромный, грозный медведь в своей берлоге.

Сейчас он казался совершенно беззащитным.

Я поймала себя на мысли, что стою и смотрю на него дольше, чем нужно врачу, закончившему процедуру. Мне хотелось поправить ему сбившуюся прядь волос.

Я одернула руку.

«Стоп, Есения. Не придумывай лишнего. Это пациент. Твой заработок. Твой билет в нормальную жизнь».

Но где-то в глубине души, под слоем усталости и обиды на весь мужской род, шевельнулось странное чувство. Не жалость, нет. Жалость унижает, а этого мужчину унижать не хотелось. Это было сочувствие. Узнавание.

Мы с ним были похожи. Два подранка, выброшенных на обочину красивой жизни. Я — с дырявым карманом и разбитым сердцем, он — с разбитым телом и душой, запертой в этом склепе.

— Спи, медведь, — прошептала я одними губами. — Завтра будет новый бой. Но этот раунд — за миром.

Я собрала свои флаконы, закрутила крышку на масле с запахом тайги. Тихонько щелкнула выключателем торшера.

Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь серым светом луны, пробивающимся сквозь ветки елей за окном.

Я вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

В старом доме было холодно, но мне почему-то стало тепло. Я посмотрела на свои руки. Они пахли пихтой и мужской кожей.

Впервые за последние двое суток я не чувствовала себя ничтожеством. Я сделала свою работу. И я сделала её хорошо.

Я пошла на кухню, чтобы заварить себе чай из пакетика. Завтра будет новый день. Макар, суды, безденежье — всё это никуда не делось. Но сегодня я одержала маленькую победу. Я приручила зверя. Хотя бы на одну ночь.

Глава 9 (Макар)

(от лица Макара)

Я сидел за шатким столиком в модной кофейне «Смузи и Люди» и чувствовал себя идиотом. Но не потому, что место было дурацким — хотя оно таким и было: вместо нормальных стульев какие-то жердочки, на стенах нарисованная трава, а в меню ни одного названия, которое можно произнести без словаря.

Я чувствовал себя идиотом из-за джинсов.

Аделина выбирала их полчаса в бутике. «Скинни», кажется, так это называлось.

— Котик, это сейчас самый тренд! — щебетала она, запихивая меня в примерочную. — Хватит носить эти дедовские брюки. Ты у меня молодой, спортивный, надо подчеркивать фигуру!

Я и подчеркнул. Теперь плотная джинсовая ткань врезалась мне в живот и пах, перекрывая кровоток. Стоило сесть, как пояс впился в бока, напоминая, что спортзал я посещаю не так часто, как хотелось бы, а пиво люблю больше, чем протеиновые коктейли.

Вдобавок на мне была ярко-желтая куртка-бомбер, в которой я чувствовал себя огромной канарейкой-переростком.

— Зато стильно, — пробормотал я, глядя на свое отражение в витрине. — Молодежно.

Я поправил на столе белую, лаконичную коробку с надкушенным яблоком.

Мой козырь. Моя индульгенция.

Айфон последней модели. «Про Макс», терабайт памяти, цвет «титановый синий».

Я взял его в рассрочку сегодня утром, пока ехал на работу. Переплата конская, но оно того стоит. Полина давно ныла, что ее старый телефон глючит. Есения всё обещала: «На день рождения, Полечка, вот подкопим...».

А я не коплю. Я действую. Я — папа-праздник.

Сейчас она придет, увидит подарок, и лед растает. Девчонки в девятнадцать лет продадут душу за новый гаджет, я же знаю.

Я посмотрел на часы. Полина опаздывала уже на десять минут.

Вокруг сновали хипстеры с ноутбуками, пили какую-то зеленую жижу из стаканов. Я заказал себе двойной эспрессо, надеясь, что хоть кофе тут нормальный. Вкуса не почувствовал — сплошная горечь. Вспомнилась наша домашняя кофемашина, которую я так удачно эвакуировал к Аделине. Правда, Аделина сегодня утром не смогла с ней разобраться, нажала не туда, и кухню залило кипятком, но это мелочи. Зато кофе был свой.

Колокольчик над дверью звякнул.

Я вытянул шею.

Вошла Полина.

Сердце кольнуло привычной отцовской гордостью — красивая она у меня. Высокая, в Есению, волосы русые, густые. Только вот одета...

На ней был старый пуховик, который мы покупали еще в десятом классе. Шарф замотан так, что видно только нос. И вид у неё был такой, словно она идет не на встречу с любимым папой, а на пересдачу сопромата к самому злобному преподу.

Я вскочил, зацепив коленом ножку стола. Кофе в чашке плеснул на блюдце.

— Принцесса! — я раскинул руки, изображая максимальное радушие. — Ну наконец-то! Я уж думал, тебя украли.

Полина подошла к столику, но обниматься не стала. Просто кивнула и села напротив, не расстегивая куртку.

— Привет, пап.

Голос сухой, колючий. Глаза красные, припухшие. Плакала? Или не выспалась?

Ладно, это мы сейчас исправим.

— Ты чего такая кислая? Сессия на носу? — я плюхнулся обратно на жердочку, стараясь незаметно оттянуть пояс джинсов. — Давай, раздевайся, тут жарко. Я заказал тебе... эээ... вот это всё.

Я широким жестом обвел стол.

Пока я ждал, я успел заказать половину витрины. Три вида чизкейка, какие-то макаруни, огромный молочный коктейль с горой взбитых сливок и посыпкой, салат с авокадо (Аделина говорила, что все молодые это едят).

Стол ломился от еды. Это выглядело как пир во время чумы, но я хотел показать щедрость. Смотри, дочь, отец при деньгах. Отец гуляет.

Полина посмотрела на гору пирожных с нескрываемым отвращением.

— Я не голодна, — сказала она, отодвигая от себя тарелку с чизкейком.

— Да ладно тебе! В общаге поди одними дошираками питаешься. Ешь давай, папа платит.

— Я поела, — отрезала она. — В столовой. Гречку с котлетой. Мама вчера перевела мне последние деньги.

Удар под дых.

Она сделала ударение на слове «последние».

— Ну зачем ты так драматизируешь? — я поморщился. — Какие последние? У матери зарплата скоро. Да и я... я не отказываюсь помогать. Алименты будут, все как положено.

— Алименты? — она наконец посмотрела мне в глаза. Взгляд у неё был тяжелый, взрослый. Не дочерний. — Пап, ты ушел позавчера. Ты оставил её с пустым холодильником. Она мне звонила, чтобы успокоить, а у самой голос дрожал так, что телефон вибрировал.

— Полина, это дела взрослых, — я решил сменить тактику и включить строгого родителя. — Ты многого не знаешь. Мать любит давить на жалость, изображать жертву. Это её амплуа.

— Амплуа? — она горько усмехнулась. — А твое амплуа какое? Герой-любовник в желтой куртке?

Меня обожгло злостью. Желтая куртка ей не нравится! Да она стоит как вся её стипендия за год!

— Не дерзи отцу. Я, между прочим, о тебе забочусь. Я хотел встретиться, посидеть нормально, как цивилизованные люди. А ты начинаешь с претензий.

Я решил, что пора доставать главный калибр. Разговоры не клеятся, значит, надо переходить к материальным аргументам.

Я подвинул к ней белую коробку. Торжественно, как официант подает блюдо от шефа.

— Вот. Это тебе.

Полина скосила глаза на коробку. На лице не дрогнул ни один мускул. Ни визга, ни «вау», ни блеска в глазах.

— Что это?

— Это тринадцатый про макс. Терабайт. Цвет — космос. Открой, посмотри. Твой-то старый совсем разбит, стыдно с таким ходить. А теперь будешь самая модная на курсе.

Я улыбался, ожидая реакции. Ну же, давай. Это же айфон! Это пропуск в мир крутых.

Полина медленно протянула руку. Но не чтобы взять коробку, а чтобы отодвинуть её от себя подальше, на край стола, к нетронутому салату с авокадо.

— Мне не нужно, — сказала она тихо.

У меня отвисла челюсть.

— В смысле — не нужно? Полина, ты цену его видела? Я ради этого... я старался, выбирал.

— Зачем? — перебила она. — Чтобы купить меня? Чтобы я забыла, как ты поступил с мамой? Или чтобы я лайкала твои сториз с этой... новой шваброй?

— Не смей называть Аделину шваброй! — я грохнул ладонью по столу. Коктейль в высоком стакане опасно качнулся. — Она хорошая девушка. Она меня понимает. Она, в отличие от твоей матери, живая!

— Живая... — повторила Полина с такой интонацией, словно пробовала слово на вкус и находила его тухлым. — А мама, значит, мертвая?

— Мама запустила себя! — я не выдержал. Накипело. Пусть знает правду. — Посмотри правде в глаза, Поля. Есения превратилась в тетку. В клушу. Халат, бигуди, вечное нытье про экономию. Она перестала быть женщиной. От неё пахнет только кухней и мазью для суставов! Мне сорок три года, я мужик в расцвете сил, я хочу жить, путешествовать, любить! А не слушать про акции в «Пятерочке» и про то, что нам надо копить на черный день. Вот она и накаркала этот черный день!

Я выдохнул. Меня несло. Я говорил то, что крутил в голове последние дни, оправдывая себя перед зеркалом.

Полина слушала молча. Она даже не моргала. Только побелели пальцы, вцепившиеся в край стола.

Когда я замолчал, повисла тишина. Диджей в кафе сменил трек на что-то меланхоличное.

— Ты дурак, папа, — сказала она. Спокойно, без истерики. И от этого стало страшнее. — Ты просто феерический, самовлюбленный дурак.

— Что?!

— Мама запустила себя? Серьезно? А ты не помнишь, почему? Ты не помнишь, кто пять лет назад лежал пластом и ходил под себя в судно? Ты не помнишь, кто тебя мыл, кто тебя переворачивал каждые два часа, чтобы пролежней не было? Кто научился делать массаж, потому что на платных спецов у нас денег не было?

— Это был её долг! — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши. — Она жена. В горе и в радости.

— В горе она была, — кивнула Полина. — Она была с тобой в таком горе, от которого другие бегут. Бабушка твоя, мать родная, отказалась тебя забирать, сказала «не потяну». А мама потянула. Она работала на двух ставках, а потом бежала домой, чтобы тебе бульон сварить. Она не покупала себе вещи годами, папа! Она ходила в одних сапогах три сезона, чтобы тебе купить корсет и витамины!

— Хватит! — рявкнул я. Люди за соседними столиками начали оборачиваться. — Я не просил этих жертв!

— Не просил? — Полина криво усмехнулась. — Ты выл по ночам и просил «Еся, сделай что-нибудь, больно». И она делала. Она отдала тебе всё — свою красоту, свое время, свое здоровье. Она не запустила себя, папа. Она отдала себя тебе. По кусочкам. Чтобы ты встал на ноги, надел эту клоунскую желтую куртку и сказал, что она «пахнет мазью». Знаешь, почему она пахнет мазью? Потому что она до сих пор работает руками, чтобы выжить!

Она встала. Резко, опрокинув стул.

Её трясло.

— Я не возьму этот телефон. Он мне жжет руки.

Она ткнула пальцем в белую коробку.

— Сдай его обратно. Прямо сейчас. И переведи эти деньги маме. Ей есть нечего, папа. Ты же забрал всё. Даже кофемашину. Это так... мелко. Так жалко.

— Полина, сядь! — я тоже вскочил, пытаясь схватить её за руку. — Ты не понимаешь! Я хотел как лучше!

Она отшатнулась от меня, как от прокаженного.

— Я всё понимаю. Ты думаешь, что ты крутой. Что у тебя вторая молодость. А на самом деле ты просто предал единственного человека, который любил тебя любым. Даже овощем.

Она подхватила свой рюкзак.

— Не звони мне пока. Я не могу тебя видеть. И эту твою... новую жизнь. Тошнит.

Она развернулась и пошла к выходу, лавируя между столиками. Прямая спина, гордо вскинутая голова. Вся в мать. Такая же упрямая.

Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё кипит.

Неблагодарная. Дрянь. Настроила её! Еська настроила! «Последние деньги перевела» — да это же манипуляция чистой воды! Специально, чтобы выставить меня монстром перед ребенком.

Я рухнул обратно на жердочку-стул. Джинсы больно врезались в живот.

Передо мной стояла гора нетронутых пирожных, тающий коктейль и коробка с телефоном, который оказался никому не нужен.

Аппетит пропал напрочь.

— Можно счет? — гаркнул я проходящему официанту — парню с татуировкой на шее и кольцом в носу.

— Конечно, сейчас.

Парень положил передо мной кожаную папку.

Я открыл.

Цифра в итоговой строке заставила меня присвистнуть. Пять тысяч двести рублей. За что? За три куска торта и траву с авокадо?

Грабеж. В нормальной столовой на эти деньги можно неделю обедать.

Но я не стал спорить. Я же крутой. Я папа-праздник.

Я достал карту. Ту самую, зарплатную, «золотую», которую гордо вручил Аделине три дня назад со словами «Ни в чем себе не отказывай, малыш». Сегодня утром я забрал её, чтобы оплатить первый взнос за телефон.

Приложил пластик к терминалу.

Парень с кольцом в носу скучающе смотрел в потолок.

Пик-пик.

Красный огонек.

Надпись на экране: «Отказ. Недостаточно средств».

— Что за черт? — пробормотал я. — Попробуйте еще раз. Чип, наверное, глючит.

Я вставил карту внутрь. Ввел пин-код. Уверенно, с нажимом.

Терминал задумался, крутя колесико загрузки.

Пик-пик.

«Недостаточно средств».

У меня похолодело под лопатками.

Там было сто тысяч. Лимит овердрафта плюс остаток зарплаты. Я проверял вчера вечером.

Сто тысяч!

Я купил телефон в рассрочку, заплатил только первый взнос — десятку. Где остальное?

Официант посмотрел на меня. В его взгляде уже не было профессиональной вежливости. Появилась тоскливая брезгливость, с которой смотрят на нищебродов, пытающихся прыгнуть выше головы.

— Мужчина, оплата не проходит. Денег нет. Другая карта есть?

— Подождите... — я выхватил телефон, зашел в приложение банка. Руки дрожали, я два раза промазал мимо иконки.

История операций.

Вчера, 23:15 — Ресторан «SkyLounge» — 15 000 руб.

Вчера, 01:30 — Караоке-клуб «Орало» — 12 000 руб.